and the fact that you didn't call

— Крэбб, Гойл. Вещи, — бросила Драко, не оборачиваясь. Коридор был тот же самый, и мантия была та же самая, и складку на ней она разгладила тем же движением, что и год назад. Драко поймала себя на этом уже у самой двери и опустила руку. Значок она поправлять не стала. К нему она так и не привыкла за остаток лета — он был тяжелее прежнего, и букв на нём было две вместо одной. В прошлом году она вошла сюда последней и получила выговор от Тейта. Больше ей никто и слова не скажет. Она отодвинула дверь. Разговоры оборвались, стоило ей перешагнуть порог. Кто-то торопливо освободил место у окна. Дюжина лиц повернулась в её сторону: на них в основном читалось то бессильное презрение, которое не даёт себя проявить из-за страха. Надо же, её боятся. Когда-то Драко сочла бы это комплиментом. Она прошла к доске, где уже стоял Нотт (директор Снейп, по доброй дружбе с его отцом, назначил его старостой школы), и разложила пергаменты. Купе было заполнено на две трети. Пятикурсники сидели плотной кучкой и старались не занимать много места. Хаффлпаффка с шестого курса — Мэдли, кажется, — держала на коленях блокнот, раскрытый на чистой странице, и не поднимала глаз. От Рейвенкло было двое. Слизеринцы пришли все, включая новую старосту седьмого курса Пэнси, которая сейчас что-то с хихиканьем шептала на ухо Блейзу. Напротив, у прохода, сидели двое гриффиндорцев седьмого курса: Лаванда Браун и Симус Финниган. — Итак, — сказала Драко, разворачивая длинный пергамент со списком. — Поздравляю всех нас с началом учебного года. Добро пожаловать, пятый курс. Нам велено сказать вам, что в этом году у школы особые обстоятельства и что мы — глаза и уши преподавателей. Те, кто в этом вагоне не в первый раз, знают, что в этом плане ничего не изменилось. Кто-то из шестикурсников нервно рассмеялся, но тут же осёкся. Она пошла по списку сверху вниз, ставя галочки. Через минуту она поняла, что читает список не сверху вниз, а от буквы «У» вверх и от буквы «У» вниз, а это очень плохо. К тому же невероятно глупо: если он не в этом вагоне, значит, не в поезде вообще. — Гриффиндор, — сказала Драко. — С каких пор на вашем факультете назначают старост по остаточному принципу? — С таких, что предыдущие не приехали, — ответил Финниган. Он сидел, сцепив руки между колен. От сжатой челюсти по щеке ходил тугой желвак. Драко прекрасно знала, что это за лицо: с таким видом врут люди, которых этому не научили, но теперь приказали. — С Грейнджер, разумеется, всё понятно, в Хогвартсе таких больше не обучают, — продолжала она. — А что со вторым? Гриффиндорцы переглянулись. — Рон болеет, — сказала Браун. Прищурившись, Драко пристально посмотрела на неё. — Рон не приедет, — тихо продолжала Браун. — У него обсыпной лишай. Говорят, тяжёлый случай. Их дом на карантине, туда даже из Министерства никто не заходит, только через окно спрашивают. Он там весь в волдырях лежит, представляешь? Всё лицо в волдырях, шея, руки… — Лаванда, — угрожающе сказал Финниган. — А что? — Браун обиженно вскинулась. — Я просто рассказываю, как есть. В прошлом году она ужасно раздражала Драко. Это было приятное, необременительное отвлечение от других её проблем. Раздражение никуда не делось, но у него внезапно обнаружился неприятный привкус. — Какая беда, — потянула Драко в наступившей тишине. — Значит, до Рождества он до нас не доберётся. — И до июня, — сказала Браун. — Это же на год, обсыпной лишай. — На год, — согласилась Драко, скользнув взглядом по списку. — А сестра его почему здесь? — Не заразилась, — тут же нашёлся Финниган. — А потому здесь для неё безопаснее. — Ясно. — Давайте перейдём к патрулированию, — встрял дорвавшийся до власти Нотт, которому не терпелось применить её в действие. Не задумываясь, Драко отдала Восточное крыло рейвенкловцам, и только потом вспомнила, чего ей стоило это крыло год назад и как — и с кем — она за него торговалась. Наконец всё закончилось. Смолкли жидкие аплодисменты, разданы были указания. Купе быстро пустело. — Финниган, — окликнула Драко. — Останься. Он остановился в дверях. Браун, оглянувшись, вышла. — Уизли не сдал журнал по травологии в конце прошлого года. В Министерстве будут спрашивать. Ты ведь жил с ним в одной спальне, где журнал? Финниган моргнул. — Чего? — В этом журнале отчёт о работе с растением класса С, и по документам за него отвечают двое, — терпеливо объясняла Драко. — Одна из них я. Второй прохлаждается дома в волдырях. В том году никто не сдал журнал, потому что в июне, сам понимаешь, было не до этого. А теперь его спросят. Где он? — Да откуда мне… — Финниган пожал плечами. — У него, наверное. Мы когда разъезжались на лето, он всё без разбору покидал в свой сундук. — Восхитительно, — сказала Драко. — Свободен. Гриффиндорец ушёл, и она осталась одна. За окном плыли сочные поля, ровно и однообразно, и колёса стучали ровно и однообразно, и Драко поймала себя на том, что прислушивается — как будто они обязаны были ей что-то сказать. Год назад они выстукивали ей «у-бий-ца» от Лондона до самого Хогсмида, и она считала капли на стекле, чтобы не слышать. Теперь они молчали. Оказалось, что это хуже. Драко достала из сумки чистый пергамент.       «Уизли,       Журнал наблюдений остался у тебя. Тентакула проходит по министерскому классу С, а проект не закрыт с июня. По новым правилам форму будет заверять не Спраут, в октябре придёт инспекция.       Обсыпной лишай, как же. Как вообще смогли поставить этот диагноз? Они не видели твоего лица? Там негде обсыпаться — всё занято.       Пришли журнал. У тебя месяц». Ложь давалась ей легко. Главное — вывести его на разговор. Не для того она медленно отсчитывала одиннадцать бесконечно долгих дней. Имени она не поставила, тут и так всё было понятно. Она сложила пергамент вчетверо, капнула чёрным сургучом, приложила печать перстня на левом мизинце. Вдалеке громко хлопнула дверь. Драко успела сунуть письмо во внутренний карман мантии прежде, чем сообразила, зачем она его вообще прячет. Мысленно отругав себя, она вышла из вагона старост. Пора начинать обход. В коридоре их было пятеро. Двое в министерских мантиях, с одинаковыми плоскими лицами, а другие трое казённых мантий вообще не носили. Первый шёл, ведя пальцем по стеклу, и заглядывал в купе, как в клетки с грязными животными. — Староста школы, — сказал он, увидев её значок. — Очень кстати. Пойдёшь с нами. — Да, сэр. Дальше она шла впереди и открывала двери. До чего же ей было мерзко. У неё было полное право их открывать, но лучше на душе от этого не становилось. Двери с лёгкостью отъезжали в стороны, и в каждом купе было одно и то же: три-четыре бледных лица и замершие позы, как оленята в пятне света посреди ночи. — Фамилии, — приказывал человек с пальцем. Драко называла имена, она знала их все. В третьем купе бесцеремонно вывернули на пол чемодан четверокурсника из Рейвенкло. Кто-то из министерских наступил на чернильницу, и всё растеклось по вещам. Мальчик смотрел на это и молчал. В шестом купе на верхней полке стояла клетка с неясытью. Сова начала возню, и её бесцеремонно выпустили в окно, чтобы она не мешала. Хозяйка птицы — маленькая хаффлпаффка — вскочила, но её тут же усадили обратно, придавив ладонью плечо. Она подчинилась. В восьмом купе плакал первокурсник. Он ничего не сделал, просто заплакал от того, что дверь открылась. Его не отпускали, пока он не перестанет реветь, а он не мог перестать, потому что никто не уходил. Это длилось целую вечность. Драко стояла в стороне и считала от ста к одному. Младшая Уизли нашлась в предпоследнем купе. Она сидела у окна, боком, положив руку на спинку сиденья, и когда дверь отъехала, она не подняла головы и не изменилась в лице. Рядом с ней сидел Лонгботтом и та странная рейвенкловка, как её, Лавгуд. К удивлению Драко, Лонгботтом держал спину прямо и уверенно смотрел на вошедших. Больше никто во всём поезде не вёл себя так, как это трио. — Фамилии, — сказал главный в инспекции уродов. — Лонгботтом, — сказала Драко. — Лавгуд. Уизли. — Уизли, — повторил он с удовольствием. Он принялся её расспрашивать особенно дотошно: про брата, про дом, про то, кто провожал её на поезд. Драко не запомнила её ответов, и без того было очевидно, что она лжёт. Стоя в шаге позади, у самой двери, Драко смотрела в окно поверх рыжей макушки, стараясь не дать своим скрытым мыслям вырваться из коробок. В её нагрудном кармане лежал сложенный пергамент с фамильной печатью на сургуче. Если бы кому-нибудь из них пришло в голову обыскать её, она была бы мертва к вечеру. С какой стати наследнице Малфоев вести переписку с предателем крови, даже если дело касается бюрократии? К счастью, им на это не хватило бы воображения — Малфоев не обыскивают. Наконец, эта каторжная инспекция закончилась. Тамбур встретил её ветром и грохотом. Драко присела возле клетки, отщёлкнула дверцу и посадила Альтаира на руку. Вылезал он неохотно, щурился и переминался с лапы на лапу — поездка на «Экспрессе» всегда была временем его законного сна. Привязав письмо к лапе, она подбросила филина вверх и смотрела, как он летит в неизвестном направлении, пока он окончательно не скрылся из виду. Пир она почти не запомнила. Снейп говорил недолго. Потолок над ним отражал мрачное, беззвёздное небо, и звёзды не появились до самого конца ужина. Близнецам Кэрроу зал захлопал не сразу и не весь — Гриффиндор вообще никому не хлопал, все демонстративно отворачивались от преподавательского стола. Кто-то из третьекурсников Хаффлпаффа заплакал, и его быстро вывели. Драко завернула в салфетку кусок бекона и сунула в карман мантии. Её путь лежал в совятню, чтобы проветрить голову на холодном сквозняке под мерное уханье самых ленивых сов. Она шла по чистому, лишь присыпанному соломой, полу, которому ещё только предстояло покрыться навозом и погадками. На своей жёрдочке уже сидел Альтаир. Он смотрел на неё жёлтыми круглыми глазами с оскорблённым видом. Таким он бывал, когда его отправляли по бессмысленным поручениям. К его лапе был привязан свёрнутый пергамент с чёрной сургучной каплей. Драко стояла и смотрела на него, наверное, с минуту, пока Альтаир не вывел её из оцепенения недовольным уханьем. Она подошла ближе и развязала бечёвку на собственном письме. — Дорогу забыл? — спросила она. Филин переступил лапами и отвернул голову. Конечно, нет. Альтаир не забывал дорог. Он находил адресатов по одному имени, в чужих домах, в гостиницах, на побережьях. Ни одно письмо он ни разу не вернул назад. Сова не найдёт того, кого не существует… Или того, кто как следует спрятался. Как она и думала, не было никакого карантина и лишая. Вокруг Уизли выстроили чары, которые никто не ставит у постели больного мальчика — такую магию приберегают для тех, за кем идут. Значит, он там же, где Поттер, и делает то же, что Поттер, и, скорее всего, это ничего хорошего. Если с ним что-нибудь случится, ей об этом никто не сообщит. Резко похолодевшими руками Драко вынула из кармана салфетку с беконом и положила на жёрдочку. Альтаир покосился на подношение и сделал вид, что не заинтересован. — Ешь, — сказала она. — Ты не виноват.

***

К ноябрю в замке установился отвратительный распорядок. В сентябре ещё вздрагивали; в середине октября уже знали, в каком часу лучше не ходить коридорам, а за завтраком лишь молча читали «Пророк». Если о чём-то и говорили, то лишь о пустяках вроде квиддича, который теперь никого не заботил. Отработки шли по вторникам и четвергам в кабинете защиты от Тёмных искусств, и принцессе Пожирателей там выделили место в первом ряду. — Малфой, — позвал Кэрроу. Она встала. Мальчик на полу был из Хаффлпаффа, с четвёртого курса. Хопкинс. Его взяли с «Придирой» за пазухой. — Ну. Мы ждём. Заклинание она прекрасно знала. Когда-то тётка объясняла его, как бестолковому ребёнку: дело не в палочке и не в слове, а в том, чтобы по-настоящему хотеть причинить боль. Праведный гнев тут не годится, говорила Белла. Нужно удовольствие. Драко подняла палочку и тихо произнесла: — Круцио. Как ни странно, сработало, пусть и не в полную силу. Мальчик выгнулся и закричал. Он мучился ровно столько, сколько она его держала, отчитывая до трёх, пока не опустила палочку. — Мягко, — отчитал её Кэрроу. — Мягко, Малфой. Слабенько. Ты его пожалела, что ли? «Давай я запущу Круциатусом в тебя, и сам посмотришь, насколько это было слабенько?» — Нет никакого удовольствия мучить пустое место, сэр, — нашлась Драко. Кто-то засмеялся, и Кэрроу присоединился к идиоту-весельчаку. Махнув рукой, он вызвал следующего. К счастью, для Драко на этом всё закончилось. Она досидела до конца, дошла до уборной, и там её вырвало. Потом она умылась, прополоскала рот и пять минут стояла, уперевшись руками в раковину и глядя в кран. Оправдываться было не перед кем. Бледная, измученная бессонницей девушка в зеркале смотрела на неё с укоризной. Грустные серые глаза жгли её презрением, а обкусанные губы изогнулись в ехидной, осуждающей ухмылке. «Ты уже впустила этих животных в школу, — сказало ей отражение. — Тебе мало?» С детства Драко усвоила две вещи: Малфои стоят выше всех остальных и всегда надо оставлять себе пространство для манёвра. Если победит Тёмный Лорд, она должна быть самой преданной, самой важной фигурой в его новом мире. Если нет, то у неё должно быть достаточно доказательств того, что она творила зло не от чистого сердца. Для сентиментальностей вроде того, чего ей действительно хотелось, не было ни места, ни времени, не считая глубокой ночи за плотно задёрнутым изумрудным пологом. После этого она начала работать по-другому. Значок давал ей право открывать любые двери, и она везде появлялась первой, если кто-то что-то творил. Она щедро снимала баллы, назначала отработки по три часа, орала в коридорах так, что слышно было этажом ниже, и вносила фамилии в собственный список — а заместитель директора видел уже его исправленную версию, в которой наказания были под стать новому безумному миру. Оригинал был тщательно скрыт под самыми мощными чарами, на которые она была способна. Драко была самой усердной старостой школы в истории Хогвартса. Ей даже сделали комплимент за завтраком. Ничего возвышенного в этом не было. Драко не гордилась своим благородством, да и не было его в её действиях — лишь выживание. Она делала ровно столько, чтобы спать с относительно чистой совестью и принимать зелье Сна без сновидений не каждый день. Осуждение своих глаз в зеркале она выносила спокойно, а тех, что являлись к ней по ночам, — нет. Однажды Драко поднималась на четвёртый этаж и услышала Кэрроу, от криков которого дребезжали стёкла. Она поспешила на звук. У поворота к библиотеке кто-то расписал стену призывными лозунгами. Буквы были в человеческий рост, и краска ещё блестела в свете единственного тусклого факела. «Армия Дамблдора набирает новых сторонников». Кэрроу уже держал Уизли за плечо, вдавив её в стену под её же надписью. Палочка была наготове. Она всё ещё сжимала кисть в руке, краска капала на пол. Уизли не вырывалась, наоборот, с вызовом смотрела Кэрроу прямо в лицо, гордо задрав подбородок. — Профессор, — окликнула его Драко, прежде чем сама успела всё осознать. Кэрроу обернулся. Она не спеша подошла, выигрывая время. Наклонив голову набок, с нарочитым отвращением прочитала надпись. — Занятно, — сказала она. — И трогательно. Сэр, Вы, полагаю, собираетесь наказать её прямо на месте? С проклятием? — Разумеется. Ты разве не видишь, что творит эта предательница крови? — Конечно, Вы можете, — Драко пожала плечами. — Только через час вся школа будет знать, что Уизли не издала ни звука. К ужину они обзаведутся праведной мученицей, а к утру к этой стене присоединятся ещё пять. По их понятиям Круциатус — это честь. Кэрроу молчал. Соображал он медленно, но всё же соображал. — Им сейчас не мученица нужна, — сказала Драко. — Нам необходимо её унизить, а не возвысить. — Например? — Давайте подумаем, — впервые за весь разговор Драко посмотрела на Уизли, сделав вид, что брезгует, и отвернулась. — Лучше, если у неё не будет времени заниматься всякой чепухой. Как насчёт отработок на месяц? Каждое утро будет намывать Вестибюль и лестницу собственными руками без палочки, с ведром и тряпкой. Как раз к тому времени, когда все спускаются завтракать — пусть любуются… — Подумав, Драко добавила: — И каждый вечер котлы у Слагхорна. Через неделю на неё перестанут смотреть с уважением, профессор. Кэрроу довольно рассмеялся: — Какая ты хитроумная дрянь, Малфой, — сказал он с искренним одобрением и опустил палочку. Драко наклонила голову в притворной благодарности. Уизли отлепилась от стены. Она перевела взгляд с Кэрроу на Драко, потом посмотрела на кисть в своей руке, бросила её на пол и плюнула Драко под ноги, ровно в дюйме от носка её туфельки. Кэрроу дёрнулся вперёд. — Не нужно, профессор, — сказала Драко. Голос у неё не изменился. Она смотрела на плевок на каменном полу и чувствовала, как сзади под волосами по шее ползёт холод. Надо было срочно что-то сообразить, а всё, что приходило ей в голову, было недостаточно хорошо. Ей нельзя спускать такое унижение на тормозах. В их мире это непозволительно. — Полтора месяца, — сказала Драко. — И минус пятьдесят баллов с Гриффиндора. Уизли, посмотри на меня. Та с вызовом, но молча, вскинула подбородок. — Увидимся в шесть утра, — сказала Драко. — Не в шесть пятнадцать, не в минуту седьмого. Опоздаешь — начнём отсчёт заново, я прослежу. Кэрроу увёл её, придерживая за локоть, и всю дорогу до поворота хохотал и повторял, что вот это по-нашему, вот это по-слизерински, и что старик Люциус, кто бы что ни говорил, дочь воспитал правильно. Ночью сон никак не шёл. Полночи она не могла понять, почему ей от этого так скверно. Ведь она, по сути, спасла эту дурынду. Драко села, зажгла палочку и достала пергамент.       «Уизли,       Если так пойдёт и дальше, твоя сестра не доживёт до выпускного.       Мне пришлось объяснять заместителю директора, почему пытать её заклятьем — дурная идея. Обошлось полутора месяцами отработок, но она вряд ли что-то поняла. Небось, такая же упрямая, как и ты.       В следующий раз я могу не оказаться рядом.       Напиши ей. Как ты это устроишь в своём 'карантине' — твоя забота, устрой. У тебя талант быть невыносимым». Она внимательно перечитала письмо. Слишком очевидно. Переписать? Нет. Филина Малфоев проверять не станут. Альтаир вернулся наутро. Печать была цела, а пергамент исписан её почерком. Драко сняла письмо, убрала его во внутренний карман и пошла в Вестибюль. Ей надо было следить за утренним мытьём полов.

***

Маршрут ночного дежурства Драко проходил мимо горгульи. Впереди послышалась какая-то возня. Она поспешила на звук. Сначала наверху что-то коротко и мелко зазвенело, как стекло, следом послышалось какое-то шуршание. После этого стало очень тихо, и в этой тишине кто-то отчётливо прошептал: «Извини». Драко остановилась. Горгулья стояла отодвинутая. Дверь наверху была приоткрыта. На верхней ступеньке сидела на корточках Лавгуд, держа над головой зажжённую палочку, а ниже, на повороте лестницы, Лонгботтом держал обеими руками длинный свёрток, который явно весил больше, чем он рассчитывал. «Вот идиот, почему он не призвал заклинание?» Уизли стояла на стрёме спиной к Драко. Караульный из неё вышел так себе. От лестницы послышались шаги. Драко узнала бы эту походку с любого расстояния: Филч шаркал и подволакивал правую ногу. У неё было, по её расчётам, секунд двадцать. Она успела подумать ровно две вещи. Первая: они стащили что-то из кабинета директора, тут простой отработкой не обойтись. Вторая: если брать их будет Филч, то он с радостью сдаст их Кэрроу, и до утра доживут не все. В этом плане Снейп был чуть более вменяем. Драко набрала воздуха и заорала: — СТОЯТЬ! Коридор ответил ей гулким эхом. Уизли резко обернулась с огромными от ужаса глазами. — ЧТО ВЫ ТВОРИТЕ?! — гремела Драко, направляясь в их сторону. — В КАБИНЕТЕ ДИРЕКТОРА! ЛОНГБОТТОМ, ПОЛОЖИ, ГДЕ ВЗЯЛ! Покрасневший так, что было видно даже в темноте, Лонгботтом стоял, вцепившись в свёрток, с выпученными глазами, и по ним Драко видела, что он сейчас попытается сделать какую-нибудь героическую глупость. Нет… — ДИРЕКТОР! — заорала она ещё громче. Дверь наверху широко распахнулась. На площадке появился Снейп в пижаме с наброшенной сверху мантией, держа палочку наизготовку. Он остановился, глядя вниз. Свет горел у него за спиной, и лица его Драко не видела. В коридоре стало тихо. Затем шаги направились в обратную сторону, постепенно стихая. Филч недолюбливал нового директора. — Мисс Малфой, — сказал Снейп. — Что происходит? — Взяла их на выходе из Вашего кабинета, — ответила Драко. — С этим, — указала она на свёрток. — Судя по звукам, они ещё что-то разбили. Лонгботтом наконец опустил свою ношу. Ткань съехала, и в жёлтом свете стала видна рукоять с квадратными красными камнями. — Понятно, — протянул Снейп. Лавгуд смотрела на директора с вежливым интересом, склонив голову набок. Лонгботтом дышал через рот. Уизли упрямо стояла внизу и не поднимала глаз. — Ступайте к себе, мисс Малфой, — сказал Снейп. — Я вызову заместителя. — Не советовала бы, — сказала Драко. Она сказала это раньше, чем сообразила, что именно говорит. За такое, вообще говоря, Круциатус могут прописать и ей. — Вот как? — Если Вы их сдадите профессору Кэрроу, — быстро находила слова Драко, — к рассвету у нас будет три ученика в Больничном крыле и репутационный ущерб школы… при новом директоре. — Полагаете, я не в состоянии оценить ущерб самостоятельно? — Полагаю, что оценивать его будете не Вы, — многозначительно произнесла она. — Двое из нарушителей — наследники «Священных двадцати восьми». Снейп спустился на две ступени. Драко на всякий случай посмотрела ему в подбородок, а не в глаза. Это был их первый разговор после аппарации в Малфой-мэнор. — И что же Вы предлагаете? Она беспечно пожала плечами: — Отдайте их лесничему. Лонгботтом дёрнул головой. — В Запретный лес, — пояснила Драко, обращаясь исключительно к директору, — на ночную отработку. Я была на такой на первом курсе, профессор, я знаю, о чём говорю: там темно, холодно, между деревьями шмыгают какие-то твари, и оттуда абсолютно некуда бежать. Через два часа они будут проситься к Кэрроу. Зато ни синяков, ни повода писать в газеты. Она была очень довольна собой. Гордость за свою идею разливалась тёплыми волнами до самых кончиков её пальцев, пока Снейп на неё смотрел. Ей потребовалось ещё несколько секунд, чтобы заметить, что он смотрит слишком долго. — Хорошо, — сказал он. Драко моргнула. — Хорошо? — Вы находите моё решение недостаточным, мисс Малфой? Вы ведь его сами предложили. — Нет, — поспешила она покачать головой. — Разумеется, нет. — Тогда извольте не переспрашивать. — Он повернулся к лестнице. — Лонгботтом, оставьте меч на полу. Лавгуд, спуститесь. Все трое — к лесничему, сейчас же. Минус двести баллов с Гриффиндора и сто с Рейвенкло. Мисс Малфой, проводите их до дверей и убедитесь, что они вышли. Он ушёл наверх, закрыв за собой дверь. На площадке сразу стало темно. До дубовых дверей они шли молча, Драко — последней. Настроение у неё было приподнятым. Сработало. И никто во всём замке — ни один человек — не сможет доказать, что она им помогала. Она лишь исполняла свою работу. С них даже сняли триста баллов. Триста! — Пошли вон, — сказала она, отодвинув засов на дверях. Лавгуд вышла первой, приветливо сказав: «Спасибо», — как благодарят за придержанную дверь. Драко решила, что ослышалась. Лонгботтом прошёл мимо, глядя прямо перед собой. Лишь Уизли задержалась в дверном проёме. Она обернулась и посмотрела на Драко. Смотрела она долго — гораздо дольше, чем следовало смотреть на человека, который только что сдал тебя директору. Ветер с улицы задувал ей волосы на лицо, но она их не убирала. Уизли не сказала ни слова и не изменилась в лице, однако в её быстро бегающих глазах мелькали какие-то расчёты. Драко отвечала ей спокойным выражением лица и не отводила взгляд. Отец мог бы ей гордиться, если бы не причина, — помощь предательнице крови. С лёгким вызовом, она еле заметно — буквально на миллиметр — прищурилась, продолжая смотреть прямо в глаза младшей Уизли. Та моргнула, слабо кивнула, на какую-то четверть дюйма, и вышла в темноту вслед за остальными.

***

Дома было чисто, холодно и очень тихо. По коридору второго этажа ходили люди, которых Драко не знала по именам, к зиме их стало гораздо больше. В малой гостиной убрали ковёр. Мать вышла к ней в холл, поцеловала в висок и спросила, как экзамены, и Драко сказала, что экзамены в июне. «Ах да, точно». Отец проводил всё время в библиотеке. Теперь он много читал и много молчал. На третий день Драко стало скучно, и она принялась искать старые отцовские шахматы. Она могла бы их приманить, но ей хотелось как-то занять время. В своих поисках она обнаружила себя в подвале. Драко спустилась по узкой лестнице, отперла дверь и подняла палочку. — Люмос. Там сидели двое. Никто не потрудился её предупредить. Они расположились на полу вдоль стены. Драко опознала старика с длинными волосами — Олливандер. А у самой дальней стены сидела фигура поменьше. Она подняла голову. Свет от палочки лёг на грязное лицо, обрамлённое спутанными светлыми волосами, и на глаза — большие, круглые, чуть навыкате, они пристально смотрели ей прямо в душу, и в них не было привычного удивления. — Здравствуй, — сказала Лавгуд. Драко попятилась, ударилась спиной о косяк и поспешила выйти. Она бегом поднялась наверх, прошла кухню, поднялась ещё, дошла до своей комнаты, закрыла дверь и села на пол, прислонившись к ней спиной. Она просидела так до темноты. Лавгуд сняли с поезда, а они ехали на Рождественские каникулы вместе. Значит, вместо встречи с отцом она всё это время была здесь, под полом, под столовой, где визгливо смеялась Белла, пока Драко строила грустное лицо над своей тарелкой и гадала, насколько более отвратительным будет Рождество по сравнению с прошлым. Ей стало физически тошно. Больше всего от того, что в глазах Лавгуд не было ни злости, ни осуждения, лишь приветливое: «Здравствуй». Рвотный позыв заставил Драко вскочить на ноги, но она не добежала до уборной. Её вырвало прямо на шёлковый ковёр. Она села возле кислой лужи и вытащила палочку. — Эванеско. Вот и всё. Как будто ничего и не было. Жаль, что так нельзя было испарить целый год. Драко наколдовала себе стакан воды. Затем она медленно поднялась, пошатнувшись от головокружения, и сложила все свои горькие мысли в ближайшую коробку. В этом доме, в этом декабре не было ни одного человека, кому она могла рассказать хоть слово из того, что было у неё на душе. Ей нельзя было даже держать это в голове — в любую минуту её могли раскрыть настежь. Не отдавая себе отчёта, Драко добежала до своего детского рабочего стола, достала пергамент и чернильницу, и принялась спешно писать — нет, изливать свою душу на бумагу. Она ведь пишет в пустоту, значит, можно писать всё что угодно.       «Здравствуй, Уизли.       Я пишу в третий раз в никуда, из чего следует, что я окончательно рехнулась. Плевать.       Я знаю, что ты не болен. Я знала это первого сентября, с той секунды, как услышала слово 'лишай'. Только полный кретин мог бы в это поверить. Ты бы не спрятался. Кто угодно, только не ты — и в этом, если тебе интересно, вся проблема.       Какого чёрта ты вообще потащился за Поттером? Ты хоть раз задавал себе этот вопрос? Ему положено, он избранный, у него это на лбу написано. А ты просто придурок.       Вслух я тебе этого не скажу, поэтому читай внимательно: ты стоишь дороже него. Несопоставимо дороже, чем ты даже сам о себе думаешь. Меня совершенно не заботит, выживет ли твой драгоценный Поттер, — пусть спасает мир, ему же это так нравится.       Я жду тебя.       Я не зову тебя обратно. Сюда возвращаться не нужно, ты даже представить себе не можешь, насколько здесь стало плохо.       Просто останься жив.       Больше мне ничего не нужно, и я ни на что не рассчитываю, и я прекрасно понимаю, как ты ко мне относишься и почему. Останься жив — и всё. Если ты этого не сделаешь, мне даже не сообщат.       Где бы ты ни был, не смей сдаваться. Пожалуйста, Рон.       —       P. S. Кстати, ты остался мне должен партию. Ты не любишь быть кому-то должным, а я не собираюсь тебе этот долг прощать, так и знай». Не думая дважды, она заклеила конверт, но не поставила печать на каплю самого дешёвого красного сургуча за кнат. Если письмо перехватят, то хотя бы не выйдут на её семью. Не давая себе возможности передумать, Драко набросила зимнюю мантию, надела ботинки на босу ногу и понеслась по хрустящей на морозе траве, мимо павлинов, мимо обрезанных на зиму роз, мимо тисов. В семейной совятне её ждал Альтаир. — Найди его, — как в бреду, просила она, привязывая письмо к лапе. — Пожалуйста. Какая глупость. Совы не знают слов вежливости. Альтаир взял высоту, пролетел над крышей дома и растворился в глухой ночи. Обычно он возвращался наутро с нераспечатанным письмом, но не в этот раз. На второй день Драко начала ходить в совятню в любую свободную минуту, стараясь не попадаться матери на глаза, чтобы избежать лишних вопросов. На третий день перестала есть, лишь для вида ковыряла ужин в Сочельник. Альтаир объявился на четвёртые сутки с пустыми лапами, разбудив её стуком клюва об окно на рассвете. Драко смотрела на них и не могла пошевелиться. Такого подарка на Рождество она не ожидала. Из всех писем Уизли дошло именно это — самое сопливое. Драко задрала голову и истерично, но беззвучно рассмеялась, на всякий случай зажав рот ладонью, чтобы ненароком кого-то не разбудить. Она даже не удивлялась своему везению. Да и неважно это было сейчас. Он где-то есть. Уизли существует, он в определённом месте, у него есть руки, и в этих руках было её письмо, и он его развернул, и прочёл, и там был прочерк вместо отправителя, но он и без имени понял, от кого это письмо. О нет! Мысль догнала Драко с запозданием. Он прочёл. Он прочёл всё: про кретинов, про «дороже» и постыдное «пожалуйста». Драко сидела на полу и трясла головой, и не могла остановиться, и в какой-то момент обнаружила, что плачет, но это было совершенно неважно. Альтаир недовольно посмотрел на неё сверху и спрятал голову под крыло.

***

В новом семестре у неё появилась новая привычка. Совятня открывалась на рассвете. В шесть двадцать на лестницах не было ни души: Вестибюль к этому часу уже сиял. Уизли давно отбыла свои полтора месяца, и полы теперь мыли эльфы, как и полагалось. Драко поднималась в Западную башню, давала скучающему Альтаиру лакомство или смотрела на пустую жёрдочку, пока тот охотился, и спускалась к завтраку. Развёрнутого ответного письма она, положим, не ждала. Это было бы чересчур, Драко всё же благоразумна. Она ждала хоть чего-нибудь: строчки, обрывка пергамента с коротким «отвяжись». Ей просто нужно было знать, что он подумал, когда дочитал до конца. Вариантов набиралось три, и все дрянные. Он мог сжечь письмо и выбросить его из головы. Он мог с презрением от него отмахнуться, в конце концов, именно этого она и заслуживала. И он мог ничего не сделать, потому что мёртвые не пишут писем. Выбрать между ними Драко не могла, а потому перебирала все три по очереди, каждое утро, поднимаясь по винтовой лестнице. Ещё она снова подписалась на «Пророк», чтобы читать его с конца — там печатали списки. Драко научилась находить букву «У» за полсекунды, и каждый раз, пока глаза искали имя, у неё под волосами по шее полз холод. В феврале она начала ходить через день и говорить себе, что просто носит Альтаиру еду. Писать она больше не пробовала. Да и не о чем было: всё, что у неё имелось, уже было у него под рукой, а добавить к этому она могла разве что унижение. В марте она перестала. Это не было каким-то осознанным решением. Просто однажды утром Драко проснулась, прикинула, что успевает поспать ещё двадцать минут, и не пошла, а назавтра уже не вспомнила. Так всё и кончилось, никакой растоптанной гордости. Иногда у людей попросту не хватает сил каждое утро вставать в темноте ради пустой жёрдочки.

***

Эти пасхальные каникулы Драко проводила дома. Оставаться в замке было нельзя: старосте школы полагалось быть там, где ей велят, и так распорядился Снейп. В целом, ей уже было всё равно — везде было одинаково отвратительно. Людей в маноре стало больше, а разговоров — меньше. Гости этого дома молча ходили по коридорам и не закрывали за собой двери. Но сейчас, по крайней мере, не было змееликого Тёмного Лорда, который отчалил куда-то по делам. Это был самый обыкновенный вечер. В гостиной горел камин, от которого было невозможно согреться. Отец сидел в кресле напротив с книгой, которую не читал. Мать расставляла по комнате вазы со свежими нарциссами — первыми в этом году. Драко играла в шахматы. Она всё-таки нашла старую отцовскую доску, у шахмат которой был свой характер, и они отказывались ей потакать. Драко играла сама с собой — переставляла белую фигуру, разворачивала доску, думала за чёрных, разворачивала обратно. Получалось скверно: обе стороны знали всё, что задумала другая, и партия каждый раз сходила на нет через двадцать ходов. За окнами где-то вдалеке, в стороне ворот, раздался ор. Драко замерла, вслушиваясь, и разобрала: «Поттер». За один тяжёлый удар сердца в холле хлопнула дверь, а мама поспешила на шум. Сердце неслось вскачь, словно расширяясь в размерах, пока не перекрыло собой горло. — Люциус! — сквозь шум в ушах Драко не разобрала голоса. Двери гостиной распахнулись. Их втолкнули всех сразу — связанных вместе, спина к спине, шестерых или семерых, Драко не сосчитала. Просторная шикарная комната сразу стала маленькой и грязной. Пахнуло улицей, мокрой шерстью и кровью. Первым вошёл Грейбэк, волоча кого-то за собой за волосы. — Мы поймали Гарри Поттера! — провозгласил он, оскалившись. Отец добрался к нему в два шага. Он говорил что-то Грейбэку, слов было не разобрать, но голос у него был жадный и высокий. Драко смотрела на его затылок и думала, что вот сейчас, наверное, худшая минута, если не её жизни, то этого года точно, а время замедлилось, и она всё никак не кончалась. — Драко, иди сюда, нужна твоя помощь. Она медленно встала. По дороге она успела подумать одну-единственную мысль: Поттер здесь. До неё медленно доходил её смысл. Поттер здесь — а взяли ещё нескольких. Где Поттер, там и Грейнджер, а за Грейнджер всюду ходит… Она не додумала — запретила себе додумывать. Запрет продержался ровно до люстры, под которой усадили пленников. Грейбэк развернул их так, чтобы свет лучше падал на их лица. На неё смотрел незнакомец. Розовое, лоснящееся лицо раздуло, как от укусов роя пчёл, глаза заплыли, превратившись в щёлки, чёрные волосы свисали сосульками. Единственной знакомой ей чертой были круглые очки, которые сейчас венчали это безобразие. Но ведь много у кого могут быть очки, да? — Ну, — жарко говорил отец у неё над ухом, — это он? Это Гарри Поттер? Драко смотрела и не узнавала. Внутри поднялось короткое, постыдное облегчение: она честно не узнавала этого человека, ей даже не придётся врать, а значит, строить новые стены. Облегчение продержалось полторы секунды, потому что связанные стояли плотно, плечом к плечу, и по левую руку от опухшего лица… Драко перевела взгляд. Он был грязный. Очень грязный и очень худой, куртка на плече была разорвана, на скуле запеклась кровь, всклокоченные волосы отросли и слиплись, и он стоял, чуть подавшись вперёд. Верёвка тянула его назад, но он всё равно рвался. Она встретилась наяву с синими глазами, что терзали её каждую ночь. Живой.