Глава 3. Птицы не то, чем кажутся

Город просыпался неохотно — как старый пёс, которого тормошат ради какой-то сомнительной забавы. С первыми лучами солнца озёрный туман начал расползаться по улочкам, что вились клочьями над мостовой, цеплялись за плетёные корзины и крыши лавок. Воздух был густ — будто его кто-то подогревал изнутри жаровнями, дымом и общим нетерпением. Сегодня — ярмарочный день. Сегодня — тот редкий случай, когда даже самые пьянчужные завсегдатаи «У Норберта» вставали до петухов, потому что было грешно пропустить возможность купить что-нибудь дешевле, украсть что-нибудь незаметнее или продать что-нибудь дороже. Главная площадь Озёрного города была полна запахов; густых, вязких, переливающихся, будто ткань, сотканная не руками ткачей, а рыночным гулом и людскими страстями. Запах дыма, медовухи, речной тины, горячей смолы от лодок, пролитого пива, жареной речной рыбы, и ещё — того особенного душка толпы, что появляется там, где слишком много людей и слишком мало личного пространства. Всё это клубилось над ярмаркой почти осязаемым туманом — дрожащим, как воздух над кузницей. Торин шел впереди своих племянников неторопливо, но тяжело — походкой того, кто слишком многое несёт на плечах, чтобы спешить. Фили и Кили — наоборот — едва не прыгали рядом, как и подобается двум молодым друзьям, которым ярмарка была в радость, а жизнь пока не казалась слишком серьёзной, хотя оба прекрасно знали, что сопровождают наследника Эребора. — Смотрите-ка, — Фили ткнул локтем Кили, но так, чтобы услышал Торин, — наш будущий король снова ищет ту медноволосую даму сердца. — Даже не знает, кто она, — поддакнул Кили, — а уже разум потерял. А вдруг она дочь торговца? Или того хуже — замужняя? Торин фыркнул, но без злости — устало, как фыркают те, кого любят дразнить. — Раз судьба повела меня к ней, значит, и она предназначена мне, — бросил он, не оборачиваясь. — А торговка она или королева — мне всё едино. Мы тоже не против заработать на любви людей к блестяшкам. Он кивнул в сторону прилавка, где их собственный товар — украшения, медные безделушки и неплохие изделия кузнецов Эребора — поблёскивал в лучах бледного северного солнца. Торговля не была для гномов зазорным занятием: даже короли рода Дурина иногда стояли за прилавками, чтобы держать связь с народом.  Это считалось честью, а не унижением. Ярмарка жила своей жизнью: мальчишки носились между рядами с головокружительной скоростью; женщины спорили о цене овощей; рыбак ругался с торговцем тканями так, словно в цену свёртка был включён его собственный мизинец. Но вот, гул толпы изменился. Натянулся. Сгущённый воздух ярмарки встрепенулся, будто перед бурей. Толпа расступалась — неохотно, но неизбежно. — Прибыл бургомистр, — пробормотал Фили, вытягиваясь. — А с ним… чтоб мне бороду выщипать… — Король лесных эльфов, — закончил Торин. Он сказал это спокойно, но в его голосе появилась хриплая нотка напряжённости, такая, что была понятна лишь его сородичам. Трандуил давно набил гномам оскомину: он прибывал в Озерный город с блеском. У него всегда было больше товаров. Он всегда заламывал самые высокие цены, и люди, считая за честь что-либо купить у эльфов, толпились вокруг его прилавков толпами. Трандуил шёл рядом с бургомистром так, будто земля под ним служила ему постаментом, что вел его к трону. Улыбка — хитрая, точно он уже знал, какую цену заломит сегодня; движения — плавные, словно у хищного зверя, привыкшего получать всё, что пожелает. Его свита несла свёртки тканей, шерсть, меха, резные сосуды и вино — товары, что всегда вызывали зависть местных купцов. А рядом с бургомистром — она. Торин остановился так резко, что Фили врезался ему в плечо. Медные волосы, вспыхивающие солнцем так, будто сотканы из пламени и золота. Лицо — точёное, дерзкое, гордое. Движения — как у той, что знает себе цену. Не женщина — искра.  Та самая. Фили прыснул. Кили выдохнул: — Смотрите на него! Щёки — как у помидора, что мы видели на юге! Но Торин уже не слышал. Он смотрел, как Трандуил разворачивает золотую парчу — жест плавный, отточенный, словно он не показывает ткань, а ловко обнажает меч. Ткань вспыхнула на солнце. Глаза Берги — тоже. Но не от богатства ткани; сама ткань ей была не нужна. Она смотрела на Трандуила: на его рост, на его хищную красоту, на выверенную царственность каждого движения. Торин же видел только то, что хотел. «Как и наши женщины, падкая на все, что блестит,— подумал он, рассматривая ее реакцию на отрез золотой парчи. — Любит красоту, равную своей. И правильно». — Она ничем не отличается от наших, — пробормотал он вслух.  — Женщины Эребора любят блеск не меньше. Фили прыснул. Кили косо посмотрел на брата, но Торин этого не замечал: он смотрел лишь на Бергу. На ее волосы, багряным маревом рассыпавшиеся по плечам. На ее черты лица - тонкие, аккуратные, точно искусный кузнец вырезал их из оленьих рогов.  Трандуил назвал цену за парчу. Толпа ахнула. Даже Кили, привыкший торговаться до пены у рта, тихо присвистнул. — Отец, — Берга подняла глаза, — купи. Прошу. Это исключительно… исключительно красиво, и… Бургомистр покачал головой: — У города есть проблемы посерьёзнее, чем новое платье, которое ты наденешь разок да и выбросишь. Берга вспыхнула гневом.  Губы — надутые; взгляд — как у кошки, у которой забрали блюдце сливок. – Я разве много прошу? Лишь ткань, папа. А ты отказываешь так, будто я попросила полцарства.   Бургомистр не отреагировал: давно привык. Торин шагнул вперёд. Медленно, осторожно, будто подходил к хрупкому хрустальному сосуду. — Миледи, — он протянул ей руку с раскрытой ладонью, в которой что-то блеснуло желтым мерцанием.  — Пусть это станет вам утешением.   Это была брошь. Небольшая, но сделанная мастерски - маленький голубой камень мерцал в обрамлении выкованных из золота листьев, точно незабудка. Берга взглянула на блеск украшения — и смягчилась. Слишком уж красив камень; слишком уж был приятен такой жест от самого будущего наследника Эребора. — Этот камень, — с трудом выговорил Торин, словно не он годами учил Вестрон, — так же ярок, как ваши глаза. Фили хрюкнул. Кили прикрыл лицо ладонью, сотрясаясь от смеха. Даже Трандуил, сворачивая парчу, хмыкнул — тихо, презрительно. Но Берге было приятно. Торин — внимателен. Приятно внимателен. «Вот вроде и хорош собой… — думала она. — И взгляд честный… Но рост… эх, был бы как король Трандуил — цены бы не было… Но... приятно, когда наследник короны так старается». Он шагнул чуть ближе, но не нарушая приличий. — Я хотел убедиться, что вы в безопасности. Сегодня людно. Суетно. Много приезжих. — И вы полагаете, что я утонy в толпе? Или меня похитят орки, спрятавшиеся под прилавком с орехами? — она усмехнулась, но взгляд его оставался серьёзным. Слишком серьёзным для ярмарочного утра. — Я полагаю, что день важный, — тихо ответил он.  — Для города. Для вашего отца. Для вас. Она хотела спросить, что именно он имеет в виду, но в этот момент площадь взорвалась новым валом звуков: захлопали в бубны менестрели, крикнули торговцы, чей-то жеребец заржал, вспугнув голубей. Толпа двинулась, как единый живой организм. Берга позволила ярмарке поглотить себя — и Торина вместе с ней. Хотя внутри мелькнуло странное ощущение: будто в воздухе ждёт нечто важнее привычных торгов.  Что-то, что уже шагает навстречу по камням мостовой. Ярмарочная площадь кипела.  На деревянных помостах танцовщицы вращали юбками, и разноцветные вихри их ярких одежд сливались в пестрые пятна.  Дети носились с деревянными мечами, крича, что они победили самого Лешего. Жонглёр метко подбрасывал ножи, и каждый блеск металла напоминал о чём-то опасном, почти празднично-роковом. Торин шагал рядом, будто само собой. — Вы всё же решили остаться на ночь в городе? — спросила Берга, делая вид, что ей всё равно, но внутренний голос тут же ехидно добавил:  Ну да, конечно, всё равно… как же… — Да, — он кивнул.  — Ваш отец любезно предложил гостевые покои. Отец… Ему давно хотелось сбагрить её хоть кому-то ответственному. Или хоть кому-то терпеливому. Гном, вероятно, казался идеальным кандидатом: не убежит, не испугается, не позор — статусно, выгодно, надёжно. Берга вздохнула — едва слышно. Но Торин услышал. — Вам не нравятся ярмарки? — Нравятся, — ответила она, чуть хмыкнув. — Только сегодня… слишком много всего. Он хотел что-то сказать, но их перебила толпа, сгрудившаяся у помоста. Крики, свист, смех — плотный звук, словно гул пчелиного улья. — Что там? — спросила Берга. — Новое представление. Говорят, странствующий странник привёз механическую птицу, что поёт сама, — ответил Торин. — Птичка… — фыркнула она. — Люди и на меньшее глазеют. Но толпа притягивала — как притягивает всё странное, опасное, из иного мира. Берга протиснулась ближе, оставив Торина чуть позади. На помосте стоял человек в чёрном плаще, его лицо было скрыто капюшоном. Перед ним — большой резной ларец. Он провёл рукой по его крышке, и дерево будто дрогнуло, зашуршало, заскрежетало. Толпа взорвалась визгами восторга. Но Берга… Берга почувствовала, как внутри неё холодеет. Не так это всё… не то… Что-то в этом человеке — в его движениях, в тени под капюшоном — было неправильным. Не ярмарочным. Не безопасным. И когда крышка ларца распахнулась, и внутри действительно взмахнули крылья — огромные, чешуйчатые, чёрные — толпа сначала ахнула, потом попятилась. — Да это… — пробормотал кто-то. — Это же… — Не птица, — прошептала Берга, чувствуя, как мурашки бегут по спине. — И вовсе не механика. Существо в ларце подняло голову — узкую, змеино-острую, с раскалёнными, как угли, глазами. Торин мгновенно оказался рядом, почти вплотную, его рука метнулась к топору, хотя тот и был спрятан под полой. — Пойдём отсюда, — сказал он низко, беспокойно. Но Берга стояла, не двигаясь, как зачарованная. Существо — драконёнок, слишком настоящий, слишком живой — резко обернулось к ней. И на одно короткое, пугающе ясное мгновение она почувствовала: смотрит на неё не зверь. Смотрит разум. И будто узнаёт ее. Жар вспыхнул по площади. Люди закричали, кто-то упал, кто-то побежал. Торин схватил Бергу за запястье, рывком отвёл назад — так резко, что она чуть не потеряла равновесие. — Берга! Слышите? — Я… — она моргнула, едва возвращаясь к реальности.  — Да. Да… Но даже когда их оттянули в сторону, даже когда гном заслонил её собой от суеты, крика и треска разлетающихся досок, она продолжала смотреть только на ларец, где уже не было ни странника, ни чудища. Торин сжал её под локоть — осторожно, но настойчиво. Она кивнула. Механически. Но внутри горело жуткое предчувствие — от которого ярмарочная суета казалась уже далёкой, ненастоящей. «Кто бы ни был этот человек… И откуда бы ни взял этого зверя… Он пришел не случайно…» - пронеслось в ее голове. И где-то рядом, едва слышно, будто в глубине озера, в тумане, в самой ночи… Раздался звук. Протяжный, гулкий, низкий… Рык монстра, что жил в Пустоши.