Интерлюдия: Уэстрон Уинд, часть вторая

Люди. Кабан помнит их так же, как помнит туман, поднимающийся над озером на рассвете, как помнит бег, прохладный воздух в ноздрях, как помнит росистое утро, когда он бежал и бежал, и единственными звуками были стук его копыт и лай гончих позади него. Он помнит, как в его бок вонзилось копьё. Люди. Их кожа порозовела от холода, изо ртов шёл пар. Собаки нерешительно заскулили — они знали, что означает взгляд кабана, даже если люди, которые ими командовали, не знали. Собаки знали. Собаки всегда знали. Когда Кабан — всё ещё просто кабан, не бог, а немой голодный зверь, заблудившийся зимой, — обернулся, гончие сорвались с места, завывая и пробираясь между ног лошадей. Один человек, потеряв равновесие, с резким криком упал на снег. Такой неуклюжий, такой медлительный в своих тяжёлых мехах. Он поднялся на колени, крича на гончих, на свою лошадь и на небо, вытирая кровь из-под носа, пока его спутники смеялись. Люди. От них пахло дерьмом и костром, старым мясом, покрытым прогорклыми специями, и последним вздохом существ, в шкуры которых они были одеты. Грязные люди, у которых не хватает зубов, глаз или пальцев. Они думали, что охота по праву принадлежит им. Они забыли, что это игра: охотник и жертва. Кабан не ел несколько дней. Зимние бури сдерживали его голод, превращая его в тлеющие угли, но, увидев кровь на снегу и почувствовав копьё в боку, кабан повернул голову к человеку, который с трудом выбирался из сугроба. Он взревел. И его голод проснулся. Бог родился из льда и грязи, голода и боли. И его взгляд впервые упал на тех, кто считал себя в безопасности, чьи внутренности превратились в воду, когда на них обрушился рёв, наполнивший их до краёв. Люди. Они скакали до тех пор, пока лошади не пали, а потом бежали в своих вонючих мехах, срывая глотки от криков. Кабан думает, что они, возможно, всё ещё бегут, если только он не поймал их всех — людей, лошадей и гончих — и не прикончил. Что ж. Лошади и гончие, которых он использовал и продолжает использовать — его слуги, выращенные из мечты и грязи. А люди? В разгар зимы любая еда — в радость.

***

Ты ведь не думал, что она умрёт первой, не так ли? Вопрос настолько риторический, что может быть воспринят только как оскорбление, и именно это и имеет в виду Кабан. Конечно, Донателло не рассчитывал на такой поворот событий. У него всегда есть планы внутри планов, одна хитрая уловка вложена в другую. Даже в самые мрачные, самые безнадёжные моменты у него всегда была полуготовая идея, которую можно было воплотить в жизнь и закалить. Донателло верил, что в любой битве он сможет спасти свою семью. Всегда. Донателло некого винить в крушении своих надежд, кроме самого себя. Он сказал, что не верит, а Кабан не может смириться с таким вызовом. И вот оно пришло, послание, написанное на хрупких линиях человеческого тела. В иллюзии человеческого тела. Кабан смакует ужас, как кровь на снегу, и хотя наблюдать за беззвучной, ползущей смертью человека было приятно — а ещё приятнее было наблюдать за тем, как растёт и расцветает горе Донателло — у него были более грандиозные и жестокие планы: настоящая смерть, которая заставит призраков покинуть свои каменные ложа. Тем не менее Кабан испытывает не что иное, как радость, наблюдая, как он баюкает в руках бездыханное тело, как его лицо вытягивается от шока, когда он пытается её разбудить. И когда в его глазах появляется осознание, это удовольствие, сладкое и тёплое, распространяется, как корни сорняка, — удовольствие, которого Кабан не испытывал уже много лет. Это удовольствие омрачается осознанием того, что Донателло был отмечен Иным задолго до того, как Кабан узнал о его существовании. Если бы только, если бы только Кабан знал о существовании такого существа! Какое счастливое стечение обстоятельств превратило Донателло из безмолвного зверя, какая алхимия превратила куски плоти и кости в эту химеру? Здесь действует нечто большее, чем эта ядовитая жидкость. О, Кабан недоволен, Кабан в ярости из-за того, что Донателло не принадлежит ему. Он слишком долго довольствовался недостойными слугами, чья плоть была непригодна для употребления в пищу после того, как они переставали приносить хоть какую-то пользу. Слуг-людей легче всего найти, подчинить и изменить так, как считает нужным Кабан, но они могут выносить его власть лишь ограниченное время. В конце концов, они ничем не отличаются от той последней охоты — маленькие вонючие создания, слабые, как стрекозы зимой. У Караи был потенциал, несмотря на то, что она была человеком, разрывавшимся между почерневшими от пепла сердцами своих отцов. Кабан предлагал ей удовлетворение, остроту клинка, меткость стрелы. Всё, что ему было нужно — это её сердце. Зачем оно было нужно потерянной маленькой девочке? И всё же она сопротивляется. И она заплатит за это сопротивление, о да, она заплатит, и Кабан должен проглотить слюну. Она заплатит, этой ночью она заплатит. Кабан возьмёт то, что ему причитается. Это бог. Он заслуживает веры. Он заслуживает власти. Донателло, на которого страшно смотреть, обладает мощной и солёной силой, заключённой в его мышцах. Удивительно, что такая сила и непокорность обнаружились здесь, в мутной, илистой канализации под городом, но Кабан и раньше находил силу в странных местах. Кабан вспоминает пропитанным кровью зрением, которое служит ему памятью, монахиню с пылью на ногах и шрамами на руках, которая осмелилась бросить ему вызов так же открыто, как Донателло. Тогда она была чемпионом Другого, и отпечаток его копыта был так же отчетлив для Кабана, как если бы она носила его на своей коже. И, подобно Донателло, она отказывалась верить. Какой же уродливой она была, на неё было смотреть ещё хуже, чем на существо, рыдающее от горя у ног Кабана. Но в этих покрытых шрамами руках была вера, от которой у Кабана сводило желудок, и она прогнала Кабана и его слуг из своей деревни, не сказав ничего, кроме нескольких слов на латыни и этой проклятой веры. Неважно, что её вера не имела никакого отношения к Кабану, важна была сама вера, сам акт перехода вброд через реку и уверенность в том, что ты не один идёшь против течения. Кабан решил отступить и подождать, отсчитывая тонкие, как луковая шелуха, годы жизни монахини, пока она не легла в свою койку, хватая ртом воздух. Тогда он сломил её, показав видения кровавых костров. Она умерла, ослепнув и крича от боли. Затем Кабан несколько недель питался её людьми, а её горькие кости обратились в прах в центре опустевшей деревни. Он слишком голоден, чтобы ждать, пока Донателло умрёт. Город полон жизни, и каждый крошечный страх и вожделение — это лакомый кусочек для языка Кабана, поэтому он должен сломить Донателло сейчас, прежде чем насытится жизнями людей, гуляющих по улицам. Как жаль, что это чудесное создание погибнет. С таким умом и дисциплиной, которую привил ему крысиный отец, Донателло — настоящая драгоценность, которой не хватает лишь подходящей оправы. Возможно, Кабан сможет его переубедить. Возможно, Донателло будет более восприимчив к удовлетворению. Какое странное понятие — удовлетворение. За все долгие века, что он провёл в чередовании сна и голода, Кабан ни разу не испытал удовлетворения. После еды он на какое-то время насыщается, и только тогда может отдохнуть. Проснувшись, он снова испытывает голод. Этому нет конца. От его состояния нет окончательного лекарства, а если бы и было, Кабан его не принял бы. Всю свою силу он черпает из голода. Без голода Кабан — ничто. Просто белая свинья с блестящими клыками и красными слезящимися глазами. Голод — вот что делает его богом. Таким образом, Кабан не понимает, что такое удовлетворение, и не хочет понимать, хотя и осознаёт, что для этих низших созданий соблазн удовлетворения имеет свою привлекательность. Ни разу предложение не было отвергнуто — по крайней мере, в конце концов. Ни разу после того, как Кабан показал им всё, что они могли увидеть. Все они становятся добычей, и Кабан снова и снова одерживает победу в этой игре. Другого не видели целую вечность. Он всё ещё может оставить свой след на избранном им воине, но он слаб и не может помочь. Донателло одинок, его неохотно выбрали для выполнения задачи, с которой он не справится. Если бы Кабан испытывал жалость, он бы почувствовал её сейчас, наблюдая, как Донателло медленно осознаёт правду. Что бы ни случилось дальше, он никогда не забудет, как выглядит человек, когда его жизнь оборвалась, когда всё, что было им, исчезло, а его тело стало таким же чистым, как сухие листья. Донателло никогда не поправится и, возможно, больше никогда не испытает радости, но он будет жаждать удовлетворения, и Кабан может дать ему это. — Ты слышишь, как дует ветер, Донателло? Да. Да. Конечно, слышит. Ветер не утихает ни на секунду. Это никогда не закончится. Пока этот мир не испустит последний вздох, Донателло будет слышать ветер и видеть её лицо. Кабан опускается перед ним на корточки, словно шёпот шёлка. Он нежно кладёт руку на запястье Донателло и проводит ею вдоль мышц. Он такой сильный, этот парень, Кабан чувствует это по сбивчивому пульсу. Когда Донателло пытается отстраниться, издавая глухой, скрежещущий стон, Кабан сжимает его запястье. - Ну что? — Да, — шепчет он, не сводя глаз с лица человека. — Я слышу, - он отдёргивает руку, и Кабан не возражает. Он даже улыбается ему, но Донателло этого не видит. Он просто смотрит на человека, и Кабан наконец удостаивает её взглядом. Это не впечатляет. Среди людей были выдающиеся противники, чья воля заставляла горы казаться грудами пыли, но этот человек не из их числа. Всё, что в нем есть особенного, было создано, а не дано от природы. Кабан жалеет, что убил её на самом деле, а не только в своих фантазиях, потому что он чувствует запах её души, а она не стоит даже тех усилий, которые ему придётся приложить, чтобы разгрызть её. Но Кабан знает, что свет и пряность, которые когда-то придавали аромат душам людей, угасают. Он больше не будет пировать, как в молодости. По крайней мере, — размышляет он, подцепляя пальцем подбородок Донателло и заставляя его смотреть себе в глаза, — количество может компенсировать качество. И ему ещё предстоит насладиться наказанием Караи, когда он закончит здесь свою работу. Предложение должно быть сделано. - Задумывался ли ты когда-нибудь, мой дорогой, мой храбрый Донателло, — говорится в песне, — кем бы ты стал, если бы она не забрала так много тебя? - Так много.., - Донателло подносит тело ближе, словно пытаясь вдохнуть жизнь в холодную плоть, когда надежда уже потеряна. - Нет, — шипит он, отступая от Кабана и кривясь. - Ты... ты убил её. Убил её. Почему? Почему? Последнее слово звучит как крик, эхо бьётся о стены, как пойманная в ловушку птица. Его безутешное горе — это живое существо, состоящее из зубов и ярости, которое восстаёт, чтобы разрушить чары Кабана, и тело в его руках мерцает, на мгновение исчезая из реальности, прежде чем Кабан успевает восстановить заклинание. Он разрушил чары, — думает Кабан, и впервые за долгое время он испытывает изумление. Это чувство сменяется горячей волной ярости. Как он посмел сопротивляться? - О боже.., - Донателло качает головой, не отрывая взгляда от тела, которое он держит на руках. Затем, медленно и осторожно, как будто даже этот гламур был драгоценен, он встает и опускает тело на землю. Эта утрата причиняет ему боль, будь он хоть немного слабее, он бы не смог отпустить этот гламур. Она так много значит для него, она... точильный камень, привязанный к его спине. Как только он касается пола, чары рассеиваются, словно светлячки. Чтобы заклинание действовало, Донателло должен был в него верить, а гончим нужно было дыхание Караи, чтобы они могли выполнять свою работу. От шока Донателло на несколько драгоценных секунд теряет способность реагировать. Кабан понимает, что должен использовать это время для контратаки и лишить Донателло возможности защищаться, но он действует слишком поздно. - Эйприл.., - руки Донателло сжимаются в кулаки, тяжелые, как камень, тяжелые, как вера. О, это ужасно, это бедствие. Он верит, но не в Кабана. Он верит в то, что любит. Прежде чем Донателло успевает вдохнуть, чтобы завыть, или сделать что-то ещё, кроме как смотреть на угасающий свет, Кабан произносит новое заклинание — на этот раз не чары. Для этого ему нужна возможная истина и немного ветра. После этого можно делать предложение. В этот момент Донателло чувствует, как поднимается ветер. Несмотря на то, что его плоть горька, когда он погружается в воду, его ужас сладок, как нектар на кончике языка Кабана.

***

На этот раз во дворе больше красок, чем крови: синий, оранжевый, красный, проблески зелёного — всё движется слишком быстро, чтобы что-то разглядеть. И огонь, огонь против камня. Истинный огонь, а затем пламя в волосах женщины, когда они выбиваются из-под её чёрного капюшона, пока она с криком бежит по полю боя, вытаскивая вакидзаси из ножен на поясе. Прошлой ночью Донни увидел, как она корчится в луже собственной крови, и у него снова защемило в груди, когда он увидел её лицо. Она такая же чужая, как и прежде, состарившаяся раньше времени и уродливая от ярости, но что-то... что-то... Она выкрикивает имя, её лицо застыло, как обветренный камень, глаза налиты кровью, и она рыдает. - Карай, я здесь! Хочешь закончить набор? Иди и забери меня! Нет, - Донни пытается закричать и протягивает обе руки, чтобы поймать женщину, которая пробегает мимо. Он промахивается, и она продолжает бежать, без конца выкрикивая имя Караи. И Караи поднимается рядом с лежащим без сознания и искалеченным телом, из её кулака вылетают синие лоскуты. Она такая же серая, как камень под её ногами, а волосы у неё подстрижены так коротко, что на голове остаётся лишь тонкая полоска. Она поворачивается к женщине, и бойцы между ними расступаются, когда Караи достаёт свой вакидзаси и подзывает женщину к себе. Бой заканчивается в два приёма: женщина, ослеплённая яростью, не успевает нанести ни одного удара, как клинок Караи рассекает воздух, и жилет женщины распахивается, обнажая бледную веснушчатую кожу. Затем клинок Караи снова приходит в движение, и кожа женщины покрывается красными рубцами. Донни хочется закричать, но его рот запечатан, и он может только смотреть, как рыжеволосая женщина падает на колени, а её вакидзаси выскальзывает из ослабевших пальцев, пока она пытается остановить кровотечение. Караи бьёт её ногой в живот, и женщина падает на землю, корчась от боли, пока Караи склоняется над ней. — Нет! Голос Рафа говорит то, чего не может сказать Донни. Его брат вырывается из окружения ниндзя Фут, которые сражаются с группой бойцов без доспехов. Он рычит, и его выцветшая маска развевается на ветру. Он выглядит таким старым, его панцирь треснул и протекает под потрёпанной курткой, но Донни никогда не видел, чтобы Раф бегал так быстро, а лицо его брата было таким отчаянным. Женщина поворачивает голову, изо рта у неё уже течёт кровь, и протягивает руку. Её лицо смягчается от ужаса, все жёсткие черты исчезают. Когда-то она была красивой, пока горе не разрушило её красоту, но теперь она выглядит лишь юной и потерянной. Помощь так далеко, шепчет песня ветра. Женщина произносит имя Рафа, напрягаясь под тяжестью Караи, лежащей у неё на груди, но Рафаэль спотыкается о выступающий камень и падает, продолжая рычать. Он не встаёт, а переворачивается на живот и тянется к женщине избитой, окровавленной рукой. Лезвие Караи сверкает на свету, когда она заносит его над головой, и на этот раз Донни действительно кричит, но никто его не слышит. Она наносит женщине удар в сердце, снова и снова, пока вакидзаси не ломается пополам. Затем Караи поворачивается к Рафу и улыбается.

***

Никто не смог устоять перед вторым видением. Кабан показывает им худшее из возможных проявлений их истинности, и они сдаются. Некоторые сходят с ума. Некоторые так и не просыпаются от своих кошмаров. А некоторые решают служить, чтобы кошмары прекратились. Кабан позволяет Донателло медленно подняться с земли. В его тусклом и рассеянном взгляде он видит, как падает брат и как женщина умирает от руки Караи, стиснув зубы, когда клинок пронзает её и вонзается в камень у неё под спиной. Он чувствует её ужас, её смирение, он чувствует отчаяние красного брата, и тщетность всего этого — лишь щепотка за щепоткой. Какое сытное блюдо готовит эта семья! А то, что Кабан не может съесть, он всё равно может смаковать. Горе Донателло усугубляется, когда он видит, насколько безнадёжна его ситуация. Насладись позже, — говорит он себе. - Сделай предложение. - Я знаю, ты считаешь меня жестоким, мой храбрый мальчик, — говорит Кабан самым успокаивающим тоном. Он снова кладёт руку на запястье Донателло, поглаживая его кожу и растворяясь в ощущениях. О, он не просто могущественный, он уникальный, и его единственный недостаток — человеческая скверна, въевшаяся в его кости. Это будет несложно исправить. — Жестоко, — говорит Донателло срывающимся голосом. Он сжимает и разжимает кулаки, не моргая. - Это не так, — говорит Кабан. Он понижает голос до вкрадчивого и даже улыбается Донателло своей жалкой человеческой маской, хотя тот и не смотрит на него. - Считай это уроком, посланием, испытанием — как тебе больше нравится, дорогой мальчик. Но не думай, что я жестокий. Донателло поднимает глаза. Он устал. Его преследуют призраки, и их голоса подобны огню. Он готов принять предложение. - Я — более милосердный выбор, — мурлычет Кабан, прижимая большой палец к пульсу Донателло. Он должен держаться на расстоянии, Кабан это знает, но перед обещанием, которое течёт в жилах Донателло, невозможно устоять. И зачем отказывать себе в удовольствии? Он бог. Ему не нужно терпеть. - То, что ты видел, произойдет, если не я и моё влияние. Твои братья погибнут. Твой мастер погибнет. Всё, что ты хранишь в своём добром сердце, увялонет и погибнет, и ты всё это увидешь, если не я. — Ты.., — Донателло вздрагивает, и Кабан, прорвавшись сквозь последние барьеры его разума, показывает ему последнее изображение: братья, израненные, обречённые, в преклонном возрасте, одетые в потрёпанные в боях лохмотья. Кабан знает, что именно это его и сломит. Едва вспыхивает искра силы, как лица братьев искажаются, глаза становятся пустыми и бесполезными, а сами они превращаются в камень. Донателло обмякает, тяжесть навалившегося на него видения становится невыносимой. Кабан не утруждает себя созданием образов смерти, о нет, только не в этот раз. В этот раз ему нужны только их голоса. Донни, Донни, помоги... Ты нам нужен... Донни, я... Сейчас, — думает Кабан, полный радости и голода, очень голодный: радости от того, что Донателло сдался, и голода в предвкушении трапезы. Он наклоняется к Донателло, прижимаясь губами к его уху. Предложение простое: пойдём со мной, и они останутся в живых. Одна жизнь за троих, и всё, что я прошу, — это твоё сердце. Донателло отшатывается, оскалив зубы. Кабан может только удивляться, глядя на него, пока нить видения обрывается, а разум Донателло закрывается от силы Кабана. Он мог бы попытаться прогрызть себе новый проход, но прежде чем он успевает это сделать, он встречается взглядом с Донателло. Его белые глаза сужаются от ярости, и на секунду, на целую вечность, в Камне не остаётся места ни для чего, кроме беспокойства. А потом — какая наглость! Какая дерзость, горькая, как полынь, — Донателло поворачивается к Камню спиной, и между ними возникает каменная стена. Кабан мог бы убить его, и он хочет этого, о, он бы так хотел увидеть, как тот истекает кровью от шеи до пупка, но он сдерживается. Итак, Донателло выдержал второе испытание, и что с того? Он первый, кто это сделал, но он всё равно сломается, как веточка, когда Кабан придёт снова. И о, он придёт, с ужасами свежими и кровавыми, с предложением, которое он будет сосать, и оно откроет его, если он снова осмелится на такое сопротивление. Предложение будет сделано, оно получит его, или он истечёт кровью. Это бог. Он всё ещё всего лишь зверь. Он не сомневается, что предложение будет принято. В конце концов, предложение всегда принимается. И всё же то, что Кабан слышит в затихающем биении пульса Донателло, вызывает у него ещё большее беспокойство. Донателло верит — не в Кабана, а в то, что он его убьёт.

***

В темноте, в безвоздушном пространстве, Чёрный Бык ворочается во сне. Это молодой бог, и он спит так крепко, что едва слышит зов, эхом разносящийся по пустому пространству между миром и его местом упокоения. Песня скорби, песня ярости, бесконечная песня, да будет благословен поющий её голос. Бык просыпается от голоса своего чемпиона. Белый Кабан — да будут прокляты его копыта, да будут прокляты его клыки, да сгниёт его плоть на костях, да будет он скитаться без покоя и доброты до скончания времён — начал игру заново и готов встретить Быка новыми ужасами. Он собрал вокруг себя отряд чудовищ, живых и мёртвых, и ждёт ответа Быка. Бык хочет спать. Хочет покоя. Молодость не излечивает от усталости, даже Быка, поэтому он поднимается со своего ложа и трясёт тяжёлой головой. На этот раз призом станет город. Бык не вздыхает, но опускает усталую голову и закрывает глаза. Так много крошечных жизней, хрупких, как свет, проходящий сквозь стекло, и все они должны быть спасены. Бык уже знает, что не сможет спасти их всех. Он ещё не оправился после последней игры, которая была бессчётное количество лет назад. Он проиграл ту игру, два города были разрушены до основания, и Кабан рычал, пируя. Рычал и рычал, и его триумф был насмешкой над смехом. Так много жизней. Бык устал. Он едва может поднять голову. Чемпион выбран, что ещё остаётся Быку? Он не может войти в мир, чтобы наставлять чемпиона, он ещё слишком слаб. Он не может ни помочь, ни поддержать, ни... Бык не улыбается, но его голова, увенчанная рогами, древнее любых слов, озаряется светом. Ах, но есть кое-что, что он может сделать, а Кабан — нет. Он может адаптироваться. В конце концов, два больше, чем один, а в игре без правил кто помешает Быку сделать выбор ещё раз? Он зовёт через пропасть, напевая тихую песню, песню призыва, и чувствует нежное прикосновение смертного разума к своему. Проснись, — зовёт Бык, — проснись, проснись. Я нарекаю вас обоих чемпионами. Вместе вы будете непобедимы. Не будь слепым. Не будь немым. Не бойся. Не будь одинок.

***

Эйприл открывает глаза. Ей приходится щуриться, чтобы сфокусировать взгляд в темноте, но она видит, как Донни проскальзывает в свою комнату и закрывает дверь. Он прислоняется к ней, широко раскрыв глаза, и просто смотрит на неё. Смотрит и смотрит, словно боится, что она исчезнет, если он моргнёт. — Донни? — она садится, всё ещё полусонная, и тянется к нему, как маленькая девочка. — Всё в порядке? — шутка про Дженни застревает у неё на языке, когда её накрывает волна... горя? Тоски? Неверия? Чего-то среднего между всем этим, мутного, как Гудзон после сильного дождя. Донни выдавливает из себя улыбку. Ужасную, натянутую улыбку, которая является такой же ложью, как и то, что он говорит дальше. - Всё в порядке, — говорит он. - В порядке. Она отбрасывает одеяло и начинает выбираться из постели, уже обнимая его и готовая принять на себя всю тяжесть того, что у него на уме. О боже, — думает она, когда это мрачное чувство снова охватывает её разум, пронизывая острым, жестоким холодом. - Кабан... - Донни, что случилось? Дай мне... Прежде чем она успевает встать, он качает головой и прислоняется спиной к двери, как будто это единственное, что его удерживает. - Нет, прости, я просто.., - его голос срывается, и он снова качает головой. - Просто... подожди, пожалуйста? Донни никогда не просит многого. Эйприл кивает, хотя ей невыносимо хочется пойти к нему, разделить с ним эту ношу. Они напарники, вот что они делают, но она остаётся на месте, сжимая кулаки. Он долго смотрит на неё, и Эйприл не возражает.