Интерлюдия: Простые дары

До того как Эйприл исполнилось двенадцать, она думала, что особенная — это то, кем она должна быть. Учителя называли её особенной и говорили об этом как о награде, к которой нужно стремиться. Родители говорили ей, что она особенная, что она может быть кем угодно и делать всё, что захочет. А потом умерла её мать, и Эйприл узнала, что на самом деле значит особенная. Это значит, что на тебе есть метка. Это значит, что ты не такая, как все, потому что, когда ты возвращаешься домой из школы и видишь свою мать лежащей лицом вниз посреди кухни, а её остывший кофе стоит в кружке на столе, никто больше не смотрит на тебя по-настоящему. Особенность означает, что люди относятся к тебе деликатно, но не как к чему-то ценному. Они обращались с тобой как с бомбой, которая вот-вот взорвётся, и никто не хотел попасть под осколки, когда ты наконец взорвёшься. Особенность означала одиночество. Особенность означала, что ты сидишь напротив вожатых, которые просто хотят, чтобы ты поговорил с ними, а тебе на самом деле хочется плакать, пока не уснёшь. Особенность означала, что каждое утро ты просыпаешься и напоминаешь себе, что нельзя звать маму, потому что тогда у папы вытянется лицо и он не будет есть до конца дня. Особенное означало, что она злилась. Мамы не должны умирать, и они не должны делать это там, где их могут найти дочери, и они не должны делать это, не попрощавшись. Эйприл так много хотела спросить у матери, столько глупых мелочей, вроде почему ты всё время носишь синее и почему ты смеёшься, когда папа приносит домой спаржу на ужин. Она так и не спросила: почему ты считаешь меня особенной, мама? Вместо этого ей пришлось разбираться во всём самой, когда отец опустился перед ней на колени, убрал волосы с её глаз и сказал: «Милая, теперь мы должны заботиться друг о друге» — осторожным, очень осторожным голосом. Особенность означала, что ей хотелось кричать, но она знала, что это не поможет. Эйприл никогда не хотела быть особенной. Она хотела быть счастливой. Её отец делал всё, что мог, и Эйприл благодарна ему за то, что он баловал её, даже несмотря на то, что сам боролся с горем. Хотела ли Эйприл каждый вечер в течение двух недель ходить куда-нибудь ужинать, потому что ей снились кошмары, если она проводила на кухне больше пяти минут? Тогда они ходили куда-нибудь ужинать. Хотела ли Эйприл не ложиться спать и смотреть фильмы с Дорис Дэй, пока не заснёт на диване, даже несмотря на то, что это был школьный вечер? Потом отец укрывал её одеялом, садился рядом и относил в постель. После смерти матери у её отца не осталось никого, кого он мог бы любить, кроме Эйприл, и он любил её всем сердцем. Это тоже делало Эйприл особенной, и только так она могла сейчас воспринимать это слово, потому что у неё остался только отец. Но сколько бы любви он ей ни дарил, отец не мог помешать крошечному, жаждущему, яростному семени в сердце Эйприл впитать всё её горе и пустить свои яркие корни в поисках большего. А когда он расцвёл, её горе сменилось гневом, и с тех пор она злилась каждый день. Было ли это семя внутри с самого начала, просто ждало своего часа, чтобы расцвести? Эйприл не знает. Может быть, это был ещё один подарок Краанга, ещё одна вещь, которая делала её особенной. Эйприл О’Нил, ребёнок без матери, злая девочка, оружие. Она не хочет быть ни тем, ни другим, ни третьим. Она не хочет быть особенной. И всё же она без матери, она злая и она оружие. Если верить Краангу, она — один из самых важных людей в мире. Эйприл знает, кто она такая. Она опасна. Иногда, когда она не спит несколько ночей подряд и ничего не ест, её мысли становятся угольно-чёрными по краям, и она сидит на краю крыши и удивляется, почему она всё ещё жива. Черепахи провели анализ затрат — по крайней мере, Донни это сделал, — и пришли к выводу, что она не стоит такого риска. Если Краанги вернутся, если они снова её поймают — что ж, она не ждёт от них милосердия. Когда ей было шестнадцать, они ясно дали понять, что их забавляет её боль и что они готовы таить обиду очень, очень долго. Так почему же, иногда задаётся она вопросом, ни одна из сторон не делает последний шаг? Черепашки любят её, но Эйприл вряд ли стала бы винить их, если бы они предпочли мир ей. И разве Краангу не было бы проще просто стереть её и начать с чистого листа с кем-то более сговорчивым? Но нет. Эйприл особенная. Эйприл тоже очень устала. Когда её мысли становятся такими мрачными, кто-то всегда появляется, чтобы вытащить её из этого омута. Обычно это Донни, иногда Кейси, как будто их притягивает к ней какая-то низкоуровневая телепатия. Кейси будет дразнить её, пока она не разозлится, а потом рассмеётся и слишком крепко обнимет её, а Донни будет... Донни будет тихо сидеть рядом с ней, почти не прикасаясь, и рассказывать ей о том, как в далёких галактиках формируются звёзды. В одну из таких ночей она сказала Донни, что всё время боится, а он лишь улыбнулся и коснулся её руки. Тебе не нужно бояться, — сказал он ей. - Ты — настоящая звезда. Она рассмеялась и ударила его по руке, потому что Серьёзно, Донни? Карл Саган? Он продолжал улыбаться, пока её смех не затих, и вместо того, чтобы испугаться, она подумала о том, как атомы соединяются после тысячелетий разлуки и как новый свет распространяется в холодной тьме. Это была первая ночь за почти половину её жизни, когда Эйприл поверила, что быть особенной не так уж и ужасно. И, возможно, это была первая ночь, когда у неё засосало под ложечкой, когда она встретилась взглядом с Донни, но потом Кейси поднялся по пожарной лестнице, и хрупкое осознание, к которому она только начала прикасаться, рассеялось. Эйприл понимает, что значит особенная сейчас. Это значит, что есть люди, которые всегда будут верить, что она достойна спасения. Тот, кто первым поверил в это, тот, кто посмотрел на неё и увидел не горе или ярость, а что-то, чем он хотел бы дорожить, стоит совсем рядом, дрожащий, с таким видом, будто его сердце разбито. Он спасал её. Снова и снова, столько раз, что уже и не сосчитать. Эйприл могла бы всю оставшуюся жизнь пытаться заслужить Донни, но ей это никогда не удастся. Он слишком добр и терпелив. Он прощал её за каждый эгоистичный, жестокий выпад и будет продолжать прощать, потому что таков Донни. Если он чудовище, — думает Эйприл, глядя, как Донни цепляется за дверь и смотрит на неё безумным взглядом, - то кто тогда я? Ответ прост: она тоже монстр, каким её создал Краанг.

***

Донни не перестаёт дрожать. Он почти не двигается, и никто, кто не провёл последние десять лет или даже больше, запоминая, как двигается его тело, не смог бы этого заметить, но Эйприл видит каждую крошечную дрожь в его руках и ногах. Он пытается скрыть её от неё, сжимая колени и локти и стискивая челюсти, но Эйприл знает. И разве она не должна знать его тело уже сейчас, может быть, даже лучше, чем своё собственное? Его тело продолжает спасать её. Щит, копьё, укрытие: его тело было тем, чем не может быть её собственное. Поэтому, когда его трясёт, она видит это и ей хочется прикоснуться к нему и позволить своему телу сделать то, что не может сделать его собственное. Но он попросил её подождать, и пока он не попросит её о чём-то ещё, она будет стоять на месте. Когда она меняет положение, чтобы перенести вес на здоровую ногу, Донни не опускает взгляд, чтобы проследить за её движением. Он не сводит глаз с её лица, и единственным звуком в комнате становится почти бесшумное хриплое дыхание. - Что с тобой случилось, Донни? — спрашивает Эйприл, и этот вопрос вырывается у неё прежде, чем она успевает его сдержать. Она протягивает к нему руки, готовая обхватить его голову. На его плечах лежит такой груз, которого не было, когда он уходил в лабораторию. Дженни, несмотря на всю свою браваду и поддразнивания, никогда не оставляла Донни в таком состоянии, так что же произошло? Что проникло в его безопасную, тихую лабораторию и оставило его в таком состоянии? Донни едва заметно качает головой, и у него перехватывает дыхание. - Тебе не обязательно рассказывать мне, что случилось, — говорит она, подходя ближе и следя за тем, чтобы он не отпрянул от неё. — Но, пожалуйста, позволь мне помочь тебе. Я здесь. - Ты.., — Донни обрывает себя на полуслове и снова качает головой. На его лице, словно линии разлома, застыло страдание. Он не так быстро справляется с жгучей болью в голове, она вытекает из него и проникает в Эйприл, словно коса. Она с шипением втягивает воздух сквозь зубы и пошатывается, пытаясь удержать равновесие. Это жжение, но это не пламя, совсем нет — это лёд, и по сравнению с тем, что она чувствовала в голове Донни прошлой ночью, это похоже на летний бриз. Сейчас зима, горы покрыты снегом, под ногами лёд, воздух в лёгких застывает, это... Отчаяние. То, что она чувствует — это совершенное, святое отчаяние. - О боже мой, — хрипит она, задыхаясь, и комната вокруг неё начинает кружиться. Никто не заслуживает таких ощущений. Здесь мрачно и так холодно, что воздух в комнате выстужен. О таком холоде она только читала и никогда не думала, что испытает его на себе. Но холод продолжает наступать, как армия в походе, и над всем этим пронзительно воет одинокий ветер. Затем её подхватывает ветер и зажимает между своими зубами.

***

Здесь слишком темно, чтобы разглядеть что-то кроме столов, старых компьютеров и пыльных мензурок, но Эйприл знает, что никогда раньше здесь не была. Все углы незнакомые, а воздух слишком холодный, намного холоднее, чем должно быть в лаборатории Донни. Ему всегда удаётся поддерживать температуру ровно 21 градус, балансируя между сухостью и чрезмерной сухостью. И Донни никогда, даже через тысячу лет, не позволил бы пыли появляться в его лаборатории. Может быть, это дело рук Краанга? Эйприл качает головой. Она отказывается думать обо всех этих белых панелях и о том, что скрывается за ними. Вместо этого она осторожно заходит в тёмную комнату, стараясь не наступать на то, что хрустит под её ногами. Каждое движение отдаётся эхом, и даже пульс слишком громко стучит в ушах. Её эмпатия может быть притуплена, но десять лет тренировок не дадут ей не заметить, если ей будет угрожать непосредственная опасность. Кроме того, это может быть сон — и какие бы страшные истории вам ни рассказывали, умереть от страха невозможно. Она делает пять шагов по комнате, и тут в дальнем её конце загорается свет. Он тут же гаснет, и где-то вдалеке раздаётся чей-то низкий голос. Эйприл облизывает губы, сглатывает и решает посмотреть, что произойдёт, когда она заговорит. Что самое худшее может случиться? Если станет слишком жутко, она проснётся. И Донни будет рядом. - Привет? Есть кто-нибудь? Что-то тонкое и хрупкое — возможно, пробирка, такая старая, что стала ломкой, — разбивается вдребезги. Никто не отвечает, но в тишине вокруг неё теперь чувствуется напряжение, как будто все затаили дыхание. Она не одна. - Привет? — Эйприл протискивается между двумя столами. - Э-э, извините, что врываюсь вот так, но.., - это сон или нет? Помоги мне немного, подсознание. - Но я не знаю, где нахожусь. Можете мне помочь? Она задевает ногой ножку стула. Она, задыхаясь, падает вперёд и едва удерживается от падения. Пульс оглушает её, отдаваясь в ушах, и это единственное, что она слышит. Не хочу снова упасть, боже правый. Она слегка дрожаще смеётся и встаёт. - Если ты хочешь, чтобы я ушла, просто скажи, — говорит она, когда её дыхание снова становится ровным. Она хочет проснуться прямо сейчас, может, она и не может умереть во сне, но и падать во сне она тоже не хочет. - Серьёзно, я могу просто… Её голос становится тише, а затем и вовсе срывается. За последним столом что-то шевелится — горбатая, скрюченная фигура, закутанная в настолько выцветшую ткань, что она совсем не видна. "Беги, беги, — кричит её подсознание. - Не смотри, что бы ты ни делал, не смотри". Он двигается так, словно его избили, словно собака, которую пнули, ползёт обратно к своему хозяину в надежде на хоть каплю доброты. Он такой высокий, с тонкими руками и ногами и тяжёлой, очень тяжёлой головой. Эйприл пытается отвернуться, но это сон, и она не может пошевелиться, её ноги приросли к полу. Она слышит только бешеный стук своего сердца и не может удержаться, чтобы не смотреть вверх, всё выше и выше. Когда она видит блеск в глазах фигуры, ей кажется, что её ударили. Ты должна смотреть. Донни откидывает капюшон своего импровизированного плаща и щурится, глядя на неё. - Эйприл? — спрашивает он, и она не может отвести взгляд, хотя этот Донни не такой. Старая, рваная маска, без кожаных ремешков, отметины на шее и пластроне, скрюченные, изуродованные руки и — о боже — его лицо. Это Донни старый, старый и грустный и... Вот как выглядит Донни, когда его ломают: посеревшая кожа, мутные глаза, впалый живот, от вида которого у неё болит горло. Его рот дёргается в пародии на улыбку. От этого Донни осталась лишь горстка костей, развеваемых зимним ветром. - Эйприл, — говорит он голосом, похожим на вздох, и протягивает к ней руку. В последнюю минуту, перед тем как прикоснуться к ней, он замирает, и Эйприл сдерживает рыдание. Эта пауза так характерна для Донни, который всегда даёт ей возможность уйти, всегда сомневается в том, насколько сильно он этого хочет, и видеть это в Донни невыносимо. Она протягивает руку, её ладонь слишком чистая и маленькая по сравнению с его, и сжимает его пальцы. Она делает это осторожно, потому что даже при тусклом свете видно, что костяшки пальцев распухли и болят, а кости больше не лежат ровно. Кончики его пальцев обкусаны и больше не способны ни на изящество, ни даже на эффективность. Этот Донни с его изуродованными руками — самое ужасное, что Эйприл когда-либо видела. - Это я, — говорит она, запинаясь. - Я... - Ш-ш-ш, — говорит он рассеянно и строго и прикладывает свои грубые пальцы к её губам. Это едва заметное прикосновение, почти неуловимое, но в нём есть история и что-то спокойное в его взгляде. Что-то интимное, этот Донни уже делал такой жест, прикасался к ней подобным образом. - Я почти забыл, как ты выглядишь, — говорит он, и его искривлённый рот дрожит. — Это было хуже всего. Я не могу тебя видеть, — он останавливается, хмурится и медленно убирает руки от её лица. — Слишком молода, — бормочет он. — Она слишком молода. Это неправильно. Эйприл пытается удержать его пальцы. Она не знает, почему ей так сильно хочется, чтобы он прикасался к ней, но это важно. Так важно, чтобы он никогда не останавливался. Но Донни продолжает отступать, пока его руки не оказываются по швам, и он снова не накидывает на себя плащ. - Глупо, — говорит он, опуская голову. - Чуть не попался. Просто очередной трюк. Если раньше ей казалось, что её ударили по лицу, то теперь ей кажется, что с неё сдирают кожу. — Донни, — с трудом выговаривает она, протягивая к нему руки, но он отшатывается от неё. — Что с тобой случилось? Он отходит от неё, качая головой, и на его лице появляется жуткая, натянутая улыбка. - Видишь, вот откуда я знаю, что это уловка, ублюдок, — говорит он и грозит ей пальцем. - Тот, кто нужен, знал бы. Не моя Эйприл, - улыбка исчезает так же быстро, как и появилась, и он начинает пятиться обратно в темноту. - Только не моя Эйприл, — повторяет он снова и снова, пока лаборатория не наполняется эхом его потерянного голоса.

***

— Донни.., — она хватается за него, пошатываясь, и его комната снова становится чёткой. Но что-то не так, слишком холодно, в голове шумит, чего не должно быть, и она не может дышать, она что-то потеряла, она потерялась, она... исчезла Бык открывает один глаз размером с пруд — второй давно выжжен, и здесь не на что смотреть... и тогда Чемпионы в один голос восклицают. Сейчас. Он должен действовать, пока ещё может, переставляя фигуры, пока есть время. Он так мало может сделать и сожалеет о своём вмешательстве. Позже Бык попросит у неё прощения, но сейчас он должен воспользоваться этим шансом. Кабан отвлёкся на своего своенравного слугу и не заметит, если Бык добавит немного магии. Она задыхается, когда в ней происходит перемена, — один уголёк против целой зимы, но она собирается с силами, чтобы удержать хрупкое тепло. Прости меня, — думает Бык, хотя и знает, что она не может и не простит его за это последнее чудовищное вторжение. Даже если это спасёт ей жизнь и жизни всех остальных, она никогда этого не простит.

***

Эйприл возвращается в своё тело, холодное, но оттаивающее, с едва заметными признаками тошноты. Она видит, что Донни смотрит на неё и произносит её имя. Я твоя? — думает она, слишком поглощённая мыслями о другом Донни, сломленном и одиноком, чтобы сказать хоть слово. - Пусть я буду твоей. Она протягивает руки, готовая к тому, что он отпрянет или покачает головой, но Донни хватает её за запястье, цепляется за неё, как за спасательный круг, и делает долгий прерывистый вдох. Сосредоточься. Ты нужна ему. Не плачь. Будь лучше. Эйприл и раньше вела с собой такие разговоры — держи голову высоко, спину прямо, веди себя хорошо — но никогда ещё не делала это так отчаянно. Сначала она сомневается, что это сработает, потому что ей всё ещё холодно, а рука Донни на её запястье напоминает о грубых пальцах у её рта, но Донни смотрит на неё, безмолвно умоляя о помощи, и она чувствует, как в её позвоночнике впервые появляется стальная решимость. - Это правда, не так ли? — спрашивает она риторически. - Кабан. Когда Донни кивает, его сердце подпрыгивает к горлу, и он сжимает её руку сильнее, пока тонкие кости не начинают хрустеть. Эйприл не возражает. Пусть он возьмёт всё, что она может ему дать, без него она бы ничего никому не дала, так что пусть берёт, а она будет храброй ради них обоих. Она оттаскивает его от двери самым нежным образом, на который только способна, поглаживая его запястье и не отпуская, когда он волочит ноги. Вместо этого она позволяет ему сжать свои пальцы, наблюдая за ним и прикусывая язык, пока он дышит, превозмогая боль в ногах. Сквозь повязки на его левом бедре начали проступать красные пятна, заметные даже в тусклом свете настольной лампы Донни, но Эйприл и подумать не может о том, чтобы оставить его хотя бы на время, чтобы принести свежую марлю. Именно здесь она должна быть, позволяя Донни сжимать её руку, пока она ведёт его к кровати. Когда они добираются до места, он не позволяет ей повалить себя на матрас. Он притягивает её к себе так близко, что между ними остаётся расстояние не больше пальца, и поднимает руку, чтобы коснуться её шеи. Только когда он колеблется, Эйприл осознаёт, насколько опасным может быть Донни. Она всегда знала, что он гениален, и наблюдение за его боем в равной степени восхищает и нервирует её. Но когда его рука оказывается в нескольких сантиметрах от её шеи, она чувствует, насколько он силён, насколько он не человек и никогда им не станет, и она знает, что он может причинить ей боль, даже не прилагая усилий. Он не причинит ей вреда. Никогда не причинял и не причинит. Та же рука, которая сейчас проверяет её пульс, много лет назад поймала её, когда она падала. Поэтому она запрокидывает голову, обнажая шею, и, не сводя с него глаз, кивает. Донни кладёт руку ей на шею, и Эйприл вздрагивает, когда его большой палец начинает поглаживать её пульс. Он такой осторожный, такой деликатный, но Эйприл может думать только о том, что ни они сами, ни этот момент, ни то, что они чувствуют, не могут быть безопасными. Их всегда будет слишком много, они всегда будут монстрами. Они всегда будут друг у друга. - Мы его убьём, — говорит она, когда его большой палец поднимается и упирается ей в подбородок. - Я тебе обещаю. Он будет мёртв. Что-то в ней меняется, что-то голодное, и Эйприл закрывает глаза. Она молчит и не двигается, пока он не делает вдох — первый полноценный вдох с тех пор, как он вернулся в комнату — и медленно, неохотно опускает руку. - Мёртв — это недостаточно хорошо, — говорит он. - Нужно, чтобы он... — Исчез, — заканчивает за него Эйприл. Это старый разговор. Они уже говорили об этом с каждым из своих врагов. Мёртв — это только первый шаг, исчез — это эндшпиль. В темноте не бывает чудес. - Исчез, — соглашается Донни, убирая ее волосы за ухо. Он выпрямляется, высоко держа голову, и Эйприл следует его примеру. Да, они всё ещё сломлены, но они всё ещё здесь и всё ещё готовы сражаться. Они всегда готовы. - Пойдём расскажем остальным, — говорит Эйприл. Она берёт его за руку, сжимает его пальцы, и они вместе направляются в логово.