Интерлюдия: Образец спокойствия

Лео не торопится с завтраком, молчит и почти не прислушивается к разговорам вокруг, нарезая булочку с корицей на своей тарелке на крошечные кусочки. При каждом глотке у него болит горло, но он продолжает есть, методично откусывая кусочек за кусочком. Усаги, может, и не смотрит на него, а просто сидит рядом, излучая тепло и невозмутимость, но его друг не упускает его из виду, даже если кажется, что он полностью поглощён бесконечным монологом Майки. Даже Лео ясно, что Майки на самом деле ничего не говорит. О, он складывает слова в предложения, и некоторые из них даже имеют смысл, но то, что он говорит, не имеет значения. Это даже не воспринимается. Майки заполняет тишину так, как умеет только он, отвлекая тёмные щупальца, пытающиеся проникнуть в их светлую, обшарпанную кухню, шумом и смехом. Отвлечение. Камуфляж. Я недостаточно благодарен ему за это, — думает Лео, и его рука дрожит, когда он пытается поднести ко рту жалкую порцию, наколотую на вилку. - Я недостаточно благодарен никому из них. Он думал, что худшие проявления его гнева улеглись прошлой ночью, в те тихие минуты, когда Эйприл оставила его у пруда с карпами кои. Лео вдохнул тяжёлый, насыщенный илом воздух и представил, как его ярость, горе и тоска падают в воду, мимо безмолвных рыб, туда, где их не достанет свет. Он хотел оставить их там, чтобы, какой бы ни была битва, он мог быть чист перед ней. Омой меня, — молился он — не тем богам, которых мог назвать, а безмолвным голосам, смутным очертаниям, далёким берегам, — дай мне стать целым, прежде чем я встречусь с этим. Дай мне стать тем, кто нужен моей семье. Пожалуйста. Затем он заплакал, сидя рядом с отцом, и каждая слеза была подобна удару хлыста или уколам клинка. Когда он лёг спать, то почувствовал себя чистым, если не прощённым. Это длилось недолго. Он был не готов. То, как он отреагировал на появление Усаги на его кухне, было тому подтверждением. Он не был похож на человека, который так открыто демонстрирует свою потребность. Он был лидером, его братья и отец были для него на первом месте, и если после этого у него что-то оставалось, он обращал внимание на своих друзей. А потом Караи... Он роняет вилку, и звон металла о фарфор заглушает слова Майки, заставляя всех замолчать. Лео не смущается и не извиняется. Он берёт вилку, накалывает ещё один кусочек булочки с корицей и подносит ко рту. Он знает, что Усаги и Майки смотрят в свои тарелки, а не на него, и что Раф смотрит на него с плохо скрываемой яростью, но Лео не обращает на них внимания. Он жуёт, глотает и не чувствует вкуса. — И тогда я сказал.., — радостно начинает Майки, но замолкает, когда Усаги кладёт тёплую тяжёлую руку на плечо Лео. — Не надо, — задыхается Лео, сжимая вилку в кулаке. — Просто... давай поедим, всё в порядке. - Я не согласен, — говорит Усаги, а Майки и Раф бормочут что-то в знак согласия. - Я не знаю всего, что произошло, Леонардо, но я знаю, что она была замешана и что грядет буря, которую тебе не стоит встречать в одиночку. Лео навсегда останется в долгу перед Усаги по многим причинам, но не в последнюю очередь из-за того, как он сказал он, без издёвки, насмешки или какого-то особого акцента. Это даёт Лео возможность поднять взгляд от тарелки и встретиться глазами со всеми, не отводя взгляда, чего он не смог бы сделать, если бы было произнесено её имя. Ему потребовалось много времени, чтобы понять, что его чувства к Караи не были простым проявлением комплекса спасителя или преданности Сплинтеру. Нет, он влюбился в неё, как будто ничему не научился, наблюдая за Донни. Он любил её и ненавидел то, что в каждом её слове, каждом движении, каждом смехе он видел наставления Шреддера. И как он мог подумать, что всё может быть иначе? Она не хотела, чтобы её спасали, и уж тем более не хотела, чтобы это делал он. На самом деле шрамы на его руках и шее были лучшим, на что он мог рассчитывать. Лео повезло, что он отделался так легко. Караи всегда любила забирать трофеи. - Буря, — говорит он, ни к кому не обращаясь. - Так сказал Рахзар прямо перед… — Возможно, — перебивает его Усаги, сжимая его плечо, — будет лучше, если ты расскажешь мне всё с самого начала. После того как поешь. Где Донателло? Он занят? - Он спит, — говорит Раф, опережая Майки с его «Занят с Эйприл, если ты понимаешь, о чём я». У Усаги дёргается нос — это единственный признак того, что да, он понимает, что имеет в виду Майки, но предпочитает этого не признавать. Лео улыбается грустной улыбкой, но Майки, подначивающий сдержанного, привередливого Усаги, никогда не заставит его улыбнуться. — А Кейси Джонс? — спрашивает Усаги. — Я думала, ты сказал, что он тоже здесь, Рафаэль. С ним всё в порядке? - Это была.., — Раф прищуривается. Спустя четыре года ему всё ещё трудно говорить о Кейси, разве что в самых общих чертах, но Лео знает, что это не из-за нежелания или стыда. Раф оставил стыд в прошлом много лет назад — Раф удовлетворен собой — но язык каждый раз подводит его. Пока Раф может действовать, всё в порядке. Но сейчас он не может связать и двух слов. - Это была тяжёлая ночь, — наконец говорит он. - Пойду посмотрю, как он там, - он отодвигает стул, ножки которого скребут по кафельному полу, и, не оглядываясь, выходит из кухни. Лео ждёт, что Усаги прокомментирует внезапный уход Рафа, но Усаги лишь оборачивается к Лео и выгибает бровь, глядя на его тарелку, которая всё ещё почти полностью заполнена едой, несмотря на то, что Лео тщательно всё разобрал. Лео вздыхает и откусывает ещё кусочек. В обычный день он счёл бы небольшим грехом неохотно запихнуть в рот булочки с корицей от Анны, даже не попробовав их, но сейчас ему кажется, что он снова и снова глотает грязь. У него до сих пор горит горло, глаза опухли, но Караи жива. Майки бормочет что-то о том, что отнесёт завтрак Сплинтеру, и, не говоря больше ни слова, встаёт из-за стола. Он вылизывает тарелку дочиста и оставляет её в раковине, а затем собирает поднос и уходит. Теперь Лео остался наедине с Усаги и не знает, что сказать. Лео вспоминает первые дни их дружбы, когда ему было восемнадцать и он повсюду следовал за Усаги в надежде, что они смогут сразиться, или поговорить о философии, или просто посидеть в тишине и отдохнуть. Поклонение герою, ничего сложного, и его братья устраивали ему ад за то, что он был без ума от самурая... кролика самурая, если быть точным. Если Усаги и слышал их поддразнивания, то никак на них не реагировал. Лео очень быстро понял, что кодекс этикета Усаги так же строг, как и его кодекс чести, — хотя, как понял Лео, и тот, и другой можно было немного нарушить. Совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы между ними завязалась дружба, несмотря на все различия. Усаги пришел, когда Лео восстанавливался после игры Шреддера. Он почти ничего не говорил, просто тихо сидел у постели Лео и читала, пока он спал, давая братьям и Сплинтеру отдохнуть и разделяя с ними бремя. И если он когда-нибудь видел, как Лео мучают кошмары — клинки, зубы, щелкающие у него за спиной, и рев, нарастающий под огнем, — он никогда ничего не говорил и не осуждал. Он сейчас здесь, — думает Лео, откладывая вилку в сторону. - Если он не осуждал меня, когда я был идиотом, то не осудит и сейчас. Он мысленно благодарит братьев за то, что они оставили его наедине с этой историей, и откашливается. - В Нью-Йорке происходит что-то очень странное, — так он начинает. С самого начала становится ясно, что Леонардо не рассказчик по натуре. Он запинается, прерывает предложения на полуслове и больше обращается к своим рукам, чем к слушателям. Усаги наблюдает за тем, как руки его друга совершают неуверенные движения, словно подбитые птицы, пытающиеся взлететь, и изо всех сил старается, чтобы гнев не отразился слишком явно на его лице. Ему следует сосредоточиться на голосе Леонардо и не позволять гневу отвлекать его, но это сложно, когда он так ясно видит морщины на коже Леонардо, идущие от пальцев к шее и собирающиеся в узел на затылке. Нет такого проклятия, которое могло бы сравниться с этим гневом. Он никогда не встречался с Караи, а Шреддер умер вскоре после того, как Усаги познакомилась с черепашками, но он их презирает. Он гордится тем, что не позволяет эмоциям брать верх над его самоконтролем или чувством справедливости, но именно здесь он спотыкается, столкнувшись с такой злобной, ликующей ненавистью. Эти строки не были актом войны, если бы это было так, Усаги, возможно, нашёл бы в себе силы взглянуть на них непредвзято. Усаги не может. - Но эта злоба, она зародилась не здесь, — говорит он в тишине кухни, когда Леонардо снова замолкает, попытавшись в очередной раз начать свой рассказ. Слова не даются Леонардо, и с каждой неудачной попыткой он всё глубже уходит в себя. Скоро он вообще не сможет говорить, и Усаги невыносима мысль о таком молчании. Караи, Шреддер и проклятые «Фут» уже столько украли у этой семьи. Они не высунутся из кишащих червями нор, в которых прячутся, чтобы украсть и голос Леонардо. Так что, если понадобится, он сам вытянет из них слова, насколько это возможно. В глазах Леонардо читается облегчение, и Усаги вспоминает, насколько молод Леонардо — он на целых десять лет младше Усаги, которому сейчас тридцать шесть. Он всё ещё считает, что грань между добром и злом чёткая — с этим Усаги боролся сам, кажется, целую вечность назад. Будь они на десять лет моложе и Леонардо был бы ещё мальчишкой, пытающимся стать лидером, Усаги попыталась бы помочь ему в этой борьбе. Никто не должен сталкиваться с этим в одиночку, как это сделал Усаги и, без сомнения, мастер Сплинтер, но время, когда Усаги мог направлять Леонардо, давно прошло. Он не может точно сказать, когда начались перемены, но Леонардо больше не ученик, а союзник и товарищ. Друг. Отрицать, что он скучает по тем дням, когда Леонардо был относительно невинен, было бы самой эгоистичной ложью. Черепахи едва вышли из младенчества, когда он их встретил, но они уже были солдатами — на самом деле вся их жизнь была окрашена войной, и он сожалел об этом в первые дни их знакомства. Несмотря на то, что он тоже воин, ему посчастливилось самому выбирать, в каких битвах участвовать, а не быть втянутым в них. Невинность, которой он когда-то обладал, исчезла, но он сам выбрал свой путь. Какой бы выбор ни сделали Леонардо и его братья, если бы всё было не так, как сейчас — а Усаги верит, что, будь у Леонардо другой путь, он бы выбрал его без постоянной угрозы или необходимости прибегать к насилию — всё это потеряно во времени и в войнах, в которых им не следовало участвовать. Отцы, — думает Усаги, кривя губы. - Это всегда отцы и их наследие. Даже теперь, когда один из них мёртв, этот яд продолжает действовать. Неужели его никогда не выведут? Как я могу провести его через этот лабиринт? Ответ довольно прост: он не может направлять, но может выслушать и дать совет, если у него есть опыт. Леонардо встряхивается и кивает в ответ на слова Усаги. - Нет, - отвечает он, все еще не отводя взгляда от своих рук. - Я думаю, это началось давным-давно. И не где-нибудь поблизостиноа.., - он поднимает руку в неуклюжем, бесполезном жесте и позволяет ей упасть обратно на стол с такой силой, что задребезжали тарелки. - Усаги, это смешно. Я не могу поверить, что собираюсь тебе это рассказать. Караи.., — Леонардо вздрагивает и закрывает глаза, прежде чем заставить себя продолжить. — Она утверждала, что это был Белый Кабан. Что это было по-настоящему, но... это всего лишь история. История, которую я ей рассказал, так что, конечно, она должна была бросить мне это в лицо после всего остального. Потому что она не может оставить это просто так, ей нужно взять всё и превратить в... Усаги ждёт, пока Леонардо придёт в себя, и молча читает стихи, чтобы не вскочить и не броситься на поиски Караи, где бы она ни пряталась, и не заставить её заплатить за свои грехи. Он хотел бы пожалеть её ради Леонардо и Сплинтера, но в сердце Усаги нет для Караи ничего, кроме жестокости, сухости и беспощадности. Она сделала свой выбор давным-давно и далеко отсюда, и её путь выжжен в душе Леонардо до конца его дней. Если бы Усаги мог так глубоко ранить его, он бы сделал это — хотя это мало что изменило бы, ведь ничто из того, что он мог бы с ней сделать, не смогло бы стереть пятно, которое она оставила на этой семье. Семье, которая могла бы стать её семьёй, если бы она решила быть чем-то большим, чем просто оружием. Отцы, — снова думает Усаги, и перед его глазами встаёт красный туман. Он отгоняет его, потому что эта ярость никому не принесёт пользы, особенно его другу. Когда Леонардо разжимает кулаки и открывает глаза, Усаги пододвигает к нему вазу с фруктами. Леонардо пытается отодвинуть её, но Усаги сурово смотрит на него — разница в возрасте всё-таки имеет свои преимущества, если только Усаги не злоупотребляет ими, — и Леонардо с наигранным вздохом берёт персик. Усаги улыбается, и с каждым кусочком, который съедает Леонардо, на душе у него становится легче. К тому моменту, когда от него остаётся только косточка, Леонардо уже улыбается в ответ, вытирая тыльной стороной ладони сок со рта и подбородка. - Я никогда не слышал эту историю, — говорит Усаги. Он снова пододвигает миску к Леонардо, так что край миски упирается ему в руку, и смягчает невысказанную просьбу, выбирая себе апельсин. Много лет назад Микеланджело научил его снимать кожуру с апельсина одной длинной полоской, и теперь он практикуется, надрезая кожуру и медленно отделяя её от сладкой мякоти. - Что? Ты хочешь, чтобы я рассказал ее тебе? — спрашивает Леонардо, замирая с очередным персиком в руке. - Усаги, это всего лишь ещё одна ложь. Это не имеет значения. - Ты рассказал ей эту историю, — отвечает Усаги. - Она не просто так решила заговорить об этом сейчас. - Да, - Леонардо смотрит на миску, хмурясь, затем отодвигает её и откидывается на спинку стула. - Я скажу тебе причину. Она снова хотела вскружить мне голову. Это то, что она делает, - он потирает затылок. Его губы кривятся, когда он понимает, что делает, и он опускает руку на колени, виновато и грустно улыбаясь Усаги. Эта улыбка — острое лезвие, скользящее между рёбер Усаги. От неё не скрыться, как и от последующего гнева. Леонардо может говорить, что он свободен от неё, — он говорил это годами, с тех пор как его челюсть зажила настолько, что он мог говорить, — но он не свободен, и шрамы на его теле — лишь малая часть оков, которые связывают его с Караи. Усаги делает глубокий вдох и сосредотачивается на фрукте в его руке и его аромате. - Ты правда хочешь знать?»ю — спрашивает Леонардо. Усаги кивает, и кожура падает ему на колени длинной яркой оранжевой полосой. - Всё полезно, — говорит он, и Леонардо смеётся. - Теперь ты говоришь как Сэнсэй, — говорит он и не замечает лёгкой усмешки сожаления на лице Усаги, когда тянется за стаканом воды. Он делает большой глоток, осушая стакан, а затем поворачивается к Усаги с той же виноватой улыбкой. - Давным-давно, — начинает он и снова смеётся, когда Усаги хмурится. - Прости, прости. Глупая шутка, — Леонардо вздыхает, перекатывая персик в руках. - Просто… как бы я ни начал, это всё равно будет звучать глупо. Решил, что могу начать настолько нелепо, насколько это возможно, - он замолкает, его руки замирают, и когда он снова заговаривает, его голос совсем не похож на голос мальчика, которого Усаги встретил дождливой ночью. Это голос генерала, столкнувшегося с новым врагом, когда он уже думал, что война окончена. - Их двое, двое богов. Белый Кабан и Чёрный Бык. И они сражаются — с тех пор, как появились на свет. Кабан ест, а Бык пытается его остановить, - Леонардо перекидывает персик из одной руки в другую. - Вот и вся история. Довольно прямолинейная история о добре и зле. Они не всегда были богами, сначала они были просто животными, а потом с ними что-то произошло, и они стали богами. - Что-то случилось? — спрашивает Усаги, прежде чем Леонардо успевает продолжить. - Да, в этой истории много неясного. Но я всегда думал, что это как-то связано с голодом — ведь Кабан ест, верно? В истории говорится, что Кабан ест всё. Не только еду, но и людей — и целые миры. Целые вселенные, одну за другой, - Леонардо открывает рот, словно хочет откусить от своего персика, но затем откладывает его в сторону. - А Бык — это тот, кто сражается с ним на каждом шагу. Усаги смотрит на дольки апельсина в своих лапах. Запах по-прежнему неотразимо сладкий, но аппетита у него больше нет. Эта история не страшнее любой другой, которую он слышал в своей жизни, за исключением одной мысли: вселенная за вселенной проскальзывают в глотку чудовищного, воющего зверя. Мысль о том, что столько невинных жизней было уничтожено ради утоления ненасытного голода, не просто ужасна, она невыразимо страшна. Что может быть настолько голодным, что ему не хватит целой вселенной? Какой бог потребует такой жертвы? - В истории не говорится, почему они сражаются или почему Быку не всё равно, но я всегда думал, что.., - Леонардо подпирает голову рукой, такой задумчивый и такой юный, что Усаги чувствует себя тысячелетним стариком. - Я думал, это как-то связано с тем, кем они были. Кабан — дикое животное. Его жизнь — это всегда «убей или будешь убит». Поэтому он ест. Но Бык? Люди приручили крупный рогатый скот. По крайней мере, немного скота. Люди кормили их, заботились о них, использовали в работе. Там есть ... соглашение, - он снова берет персик и подносит его ко рту. - Может быть, достаточно преданности, чтобы богу было не все равно. - Понятно, — говорит Усаги. Мне понятно, хотя я и не хочу этого понимать. Даже для него самого его голос звучит напряжённо, и он даёт себе минутку, чтобы подумать, откусывая дольку апельсина. Прожевав и проглотив, он встречается взглядом с Леонардо. - Эту историю тебе рассказал мастер Сплинтер? Леонардо неожиданно смеётся и кладёт руку на плечо Усаги. От этого прикосновения сердце Усаги успокаивается, ведь Леонардо редко проявляет инициативу, и такие ласковые прикосновения нужно ценить, когда они случаются. - Да, я знаю, — говорит он, всё ещё улыбаясь и выпрямляясь. - Он рассказывал страшные истории, чтобы четверо маленьких детей уснули. По крайней мере, это заставило нас замолчать. - Я думал, что для того, чтобы уложить детей спать, не нужно прибегать к откровенному террору, — говорит Усаги, и по тому, как Леонардо криво и грустно улыбается ему, он понимает, что часть его гнева на Мастера Сплинтера выплеснулась наружу. Прежде чем он успевает извиниться, Леонардо снова обращает внимание на персик и продолжает говорить тихим, задумчивым голосом. - Что касается богов, то они не слишком любят сражаться в одиночку. Они заставляют людей делать это за них... единственная разница между ними в том, что Кабан обманывает людей, а Бык делает это честно, - Леонардо вздыхает. - Так сказала Караи. Кабан спросил её, чего она хочет, и она получила желаемое, но в качестве платы он забрал её сердце, - он снова начинает перекатывать персик в руках, и это движение вызывает у Усаги лёгкое раздражение. Если бы только Леонардо просто съел эту проклятую штуку... Усаги моргает. Его гнев ему знаком, но это раздражение ощущается как плохо сидящая перчатка. - Кабан предлагает тебе то, чего ты хочешь, — продолжает Леонардо. — Твоё сердце — вот цена. Он вырывает его прямо из твоей груди, прячет, и оно принадлежит ему навеки. Аминь, - он говорит как мечтатель, настолько далёкий от Усаги, как если бы Усаги всё ещё находился в его мире. - Тогда, как Бык… он не обманывает тебя, как Кабан, а просто требует твоей помощи. Он называет тебя своим Чемпионом, и ты отправляешься на войну, как хороший маленький солдат,— он горько улыбается, глядя на свой персик, а затем на Усаги. — История моей жизни. — Леонардо, — говорит Усаги и замолкает, потому что ему нечего сказать и ничто из того, что он может сделать, не сотрёт это пятно с сердца его друга. - По крайней мере, ты получишь то, чего желает твоё сердце, если выживешь в бою, - теперь голос Леонардо звучит горько, как и его улыбка. - Но в этом-то и подвох. Кабан почти всегда побеждает, потому что всегда найдётся кто-то, готовый продать всё, что ему дорого, чтобы получить желаемое. Некоторых даже не волнует цена. В наши дни сердца ничего не стоят. Усаги не знает, говорит ли Леонардо о себе или о Карай, и не осмеливается спорить с Леонардо, который хрупок, как лезвие, которым часто пользуются. - Это просто история, - говорит Леонардо. - Кабан и бык. Просто страшная история, чтобы мы молчали по ночам. Чтобы мы боялись, - он сжимает свободную руку в кулак, его губы дрожат. - Иногда я жалею, что мы вообще поднялись наверх. Это самое близкое к обвинению в адрес отца высказывание, на которое когда-либо был способен Леонардо, и Усаги не притворяется, что знает, чего ему это стоило. Чтобы смягчить удар, Усаги говорит: - Если бы ты этого не сделал, я бы тебя не знал. Это жалкий жест, ведь он мог бы сказать гораздо больше, должен был бы сказать, но слова не приходят. Леонардо смотрит на него как на незнакомца. — Верно, — говорит Леонардо. — Это правда. Раздражение Усаги снова нарастает, острое, как копье, и все еще незнакомое. - Еще не все потеряно, — огрызается он и тут же жалеет об этом. - Если это история, как ты и сказал, то тебе нечего бояться, кроме ее лжи, с которой ты уже сталкивался. — Верно, — снова говорит Леонардо. — Те, с кем я сталкивался. Ни один из них не смотрит на его руки, где шрамы выделяются ярко-зелёным цветом на фоне остальной кожи. - Вот и вся история. Снова и снова одна и та же битва, - Леонардо глубоко вздыхает и встаёт. Он всё ещё держит в руке персик, хотя, кажется, уже не помнит об этом. - Ещё один трюк, - он начинает говорить, но затем опускает взгляд на персик, словно удивляясь его присутствию. Услышав нерешительные слова Леонардо, Усаги снова раздражается и говорит резче, чем хотел бы. - А что, если так? Какое тебе до этого дело? Ещё одна ложь Караи — это капля в море, Леонардо. - А что, если это не так? — вспыхивает Леонардо. - Я знаю, я идиот и заслуживаю того, что получу, если она снова меня обманет, но она была в ужасе. Она умоляла нас не отправлять её обратно... умоляла меня после всего, что произошло. Но что, если это не уловка? Что, если она сказала правду? Хоть раз в жизни? - А она когда-нибудь это делала? — усмехается Усаги. - Кажется, она не понимает, что это значит. - Я знаю! — кричит Леонардо и со всей силы швыряет персик в стену. Персик разбивается, и его сочная розовая мякоть, блестящая на камнях, растекается по ним. — Я знаю, — спустя долгое время говорит Леонардо. Он опускает плечи и голову и идёт к беспорядку на полу. — Прости, — добавляет он. — Усаги, прости. Я не должен был... Леонардо издаёт звук, похожий на сдавленный крик, и, пошатываясь, отходит от стены, постанывая и закрывая лицо руками. Усаги вскакивает со стула раньше, чем успевает осознать, что двигается, и подхватывает Леонардо, чтобы тот не упал. - Леонардо, Леонардо! Что это? Леонардо бьётся в его руках, крича от боли, и только через несколько мгновений Усаги понимает, что Леонардо показывает на что-то и пытается что-то сказать. На полу в кухне треснула косточка персика, и из неё вытекло что-то белое. Лилия, благоухающая и белая, как молоко, на сером каменном полу. - Лилии, — говорит Леонардо, с трудом переводя дыхание, пока аромат цветов наполняет кухню. Усаги знает, что ни один цветок не должен пахнуть так сильно, так приторно, забивая нос и лёгкие. - От неё пахло лилиями, от Караи, от неё пахло… Это безумие, — думает Усаги, пытаясь удержать Леонардо в вертикальном положении, пытаясь дышать, несмотря на запах, и не может. - Мы все сошли с ума. - Это не по-настоящему! — кричит он, оттаскивая Леонардо от цветка, но бутон продолжает расти, его лепестки достигают длины ладони, и он не перестанет расти. - Не верь! Это не по-настоящему, Леонардо! - Так и есть, — говорит голос позади него, такой же обесцвеченный, как коряга. Усаги оборачивается, насколько это возможно, и видит в дверях Донателло и Эйприл, а за ними толпятся Рафаэль и Микеланджело. - Всё это по-настоящему, — говорит Донателло. — И я его видел. Леонардо замирает в объятиях Усаги, совсем неподвижно. - Ты его видел, — слышит Лео свой голос. Кажется, что он доносится откуда-то издалека, из другого конца кухни, а может, из-под холодных камней, но только не из его груди. Он замерзает, каждый сантиметр его тела, кроме шрамов, горит, на коже проступают тонкие огненные прожилки. Запах лилий повсюду, он словно песок во рту и в лёгких. Он знает, что слишком крепко сжимает руку Усаги, но пока в кухне стоит этот запах, он не может её отпустить. С небольшой помощью Усаги ему удаётся подняться на ноги, хотя они и дрожат. По крайней мере, он может повернуться спиной к лилиям и посмотреть в лицо Донни. Донни выглядит так, будто ещё секунда — и он выбежит из комнаты и разнесёт всё логово. Кажется, единственное, что удерживает его от разрушения — это то, что Эйприл держит его за руку. - Я видел его, — снова говорит Донни, и у Лео на мгновение кружится голова от ужасной мысли, что они будут ходить туда-сюда до бесконечности, повторяя одно и то же, пока лилия не разрастётся и не поглотит их всех. Затем Донни продолжает говорить, и Лео чувствует, как паника отступает, опускается мимо рыб на илистое дно. Он делает вдох, и, хотя он всё ещё чувствует запах лилии, он ослабляет хватку на руке Усаги... но не отпускает её полностью, пока нет. - Кабан был здесь, — говорит Донни, и это всё, что он успевает сказать, прежде чем дрожь начинается у его ног и поднимается вверх по телу. Лео заворожённо наблюдает, как дрожь достигает шеи Донни и из его рта вырывается грубый, бесформенный звук. Он отстраняется от Эйприл, отходит к раковине и прислоняется к столешнице, закрываясь от них. Раф и Майки пытаются последовать за ним, но Эйприл останавливает их суровым взглядом, и они замирают на месте. - В лаборатории? — спрашивает Лео. Донни не отвечает и не двигается. Что-то сломало его брата. Донни никогда не нравились истории, которые рассказывал им Сплинтер. Ему всегда хотелось что-то строить или разбирать на части, чтобы потом собрать заново, а не слушать народные сказки. Лео помнит его нетерпеливые вздохи, когда наступало время ложиться спать, потому что время, потраченное на слушание, не было потрачено на работу. Донни ненавидел магию, призраков и духов, ему нравились провода и отвёртки, печатные платы, логика, чёрно-белое изображение. Он любил правду, а в сказках правды нет. И теперь эта история становится реальной, даже если их единственное доказательство — зуб, лилия и то, что Донни не может сказать. Лео придётся сказать это за него. Пожалуйста, подготовь меня, — молит он и отпускает руку Усаги. Ему ещё предстоит рассказать остальную часть истории. Слова уже обжигают его горло, стирая запах лилии. - Есть кое-что, о чём я тебе не сказал, Усаги, — говорит он. Он не смотрит на Усаги, а не сводит глаз с Донни, который обхватил голову руками. - Кабан почти всегда побеждает, потому что делает Чемпиону предложение. Что угодно, лишь бы перейти на другую сторону и предать Быка. Когда Лео был ребёнком и мог положить голову отцу на колени, он задавался вопросом: что, если бы это был я? Смог бы я сказать «нет»? Смог бы я победить Кабана? Да, я бы это сделал. У меня есть всё, что я хочу, прямо здесь. В конце концов, он так многого хотел, но так ничего и не получил. История пустила корни вокруг него, но ему ничего не предложили. Он не чемпион. Он не избранный. Он по-прежнему остаётся самим собой. Донни не издает ни звука, когда Лео пересекает кухню и кладет руки ему на плечи. - Вот как ты узнаёшь, кто Чемпион, — говорит Лео, и его голос срывается. Он закрывает глаза, не в силах сдержать невыносимое, горькое облегчение, которое он испытывает. Вместо бьющегося сердца у него гнилое дерево, и он не может винить в этой гнили никого, кроме себя. - Донни, что он тебе предложил? Раф начинает возражать, но из его рта вырывается лишь тихий недоверчивый звук. Это может быть нет или невозможно, но это не имеет значения. Донни оборачивается, всё ещё обхватив голову руками, и смотрит на Лео. Ты видел бога, — думает Лео, чувствуя, как в глазах Донни появляется холод, и понимая, что ему больно от того, как легко ему думать: Я не видел, и я свободен. Донни говорит: - Он вас не убьёт. Если я пойду, то получу ваши жизни. Лео ждёт, что Майки захнычет или Раф выругается, но на кухне не слышно ничего, кроме ровного, ядовитого шелеста лепестков лилии. Это не он. Он просто Лео. Возможно, он чувствует свободу или вообще ничего не чувствует. Он не может сказать. Все смотрят на него, ожидая, что он подаст пример, и Лео хочет сказать им, что это не имеет значения, что важен не он, но это ничего не значит. Донни не будет одинок в этой борьбе. Лео медленно отпускает плечи Донни, не желая лишать его того небольшого утешения, которое он может дать, но он должен вести за собой. Он должен быть готов, а это значит... Он пересекает кухню твердыми шагами, устремив взгляд вперед, и берет лилию. Лепестки в его руке кажутся шелковыми и маняще обвиваются вокруг запястья. Караи, - думает он, - все, чего я когда-либо хотел от тебя - это правды, и теперь ты даешь мне ее, и это вот что. Он сжимает кулак вокруг косточки и цветка и раздавливает их. - Поднимайте Кейси, — говорит он, не оборачиваясь. — Нам нужно подготовиться.