Часть 1

- В твоём городе воняет нечистотами, — говорит Усаги. Мы слышали тебя первые три раза, — думает Раф, не отрывая взгляда от дороги. Если он повернёт голову, то увидит самодовольное лицо Усаги и то, как у него дёргается нос от запаха грязи, и тогда Рафу придётся его ударить. И не один раз. По крайней мере, дождь прекратился. Всю прошлую неделю не было ничего, кроме дождя, и как только Майки и Донни заделывают одну протечку в потолке, обнаруживаются еще две. Усаги мог бы быть благодарен за это, но нет, он жалуется на то, как сильно воняет в городе. Учитывая все, что у них происходит, он жалуется на запах. Раф больше, чем кто-либо другой, рад, что Усаги решил остаться и попытаться помочь им справиться с их проблемами, хотя никто бы не стал возражать, если бы он просто захотел вернуться в своё измерение. Но он чёрт возьми хотел бы, чтобы Усаги заткнулся. Нью-Йорк воняет. Это не значит, что Усаги застрял здесь или должен жить в канализации до конца своих дней. Он может отправиться туда, где ему будет лучше, когда захочет. Так что, если ему это не нравится, он может уйти, а они сами разберутся с запахом. Они всегда так делали. Усаги вздыхает, шмыгает носом, и на этом всё. Раф собирается его ударить. Он ничего не может с собой поделать: ему удалось продержаться два часа в патруле, не сказав ни слова, но его терпение на исходе. Он оборачивается, уже сжимая кулаки — всего один удар, по плечу, он даже отведёт руку в последнюю секунду и сделает вид, что это была шутка, — и встречает взгляд Майки. Майки качает головой. Всего один раз, но Раф полностью сникает. Если первое правило черепах — не связывайся с семьёй, а первое правило Кейси Джонса — не связывайся с Эйприл, то первое правило в отношениях с Усаги — не будь придурком по отношению к лучшему другу Лео. Лео без ума от него, — думает Раф и бросает на Майки сердитый взгляд. - Как, чёрт возьми, я выдержу ещё четыре часа этого? Лео возвращается на крышу без мрачной гримасы на лице, которая означает, что он столкнулся с проблемой. - Следующие два квартала свободны, — говорит он, убирая катану в ножны. — Пойдём дальше. В течение следующего часа они носятся по крышам, один из членов команды бежит впереди, чтобы отсчитать несколько кварталов, а затем возвращается к группе, чтобы они могли двигаться дальше вместе. Это совсем не похоже на тот ритм, который Раф оттачивал со своими братьями последние полтора десятилетия. Раф не может избавиться от ощущения, что они никуда не продвигаются, даже когда он оглядывается через плечо и видит, как далеко они уже забрались. Он хочет броситься бежать в одном направлении и знать, что Лео понимает: он убегает не просто так, а чтобы преодолеть как можно большее расстояние. Но ему приходится либо ждать, либо возвращаться, прежде чем он сможет побежать. Он нервничает и сгорает от нетерпения, как будто выпил кофе Донни, а потом был вынужден смотреть телевизор с мастером Сплинтером вместо того, чтобы избавляться от кофеина в додзё. С Усаги в качестве четвёртого члена патруля он не может бежать. Им нужно набраться терпения, включить Усаги в свой распорядок дня, приспособиться к его навыкам. Это не такая уж сложная задача — чем занимаются ниндзя? Они адаптируются, но Раф не хочет адаптироваться. Он хочет сражаться и хочет, чтобы Донни был здесь и рассказывал о каком-нибудь новом техническом шедевре. Он хочет, чтобы Кейси и Эйприл патрулировали периметр и следили за тем, чтобы их не атаковали с флангов. Он хочет, чтобы всё вернулось на круги своя. Норма. Верно. Он пропускает Майки вперёд перед следующим прыжком, затем приседает, наслаждаясь ощущением гравия под ногами, отталкивается и взмывает в воздух. Всегда есть эта пугающая секунда, когда он задаётся вопросом, не ошибся ли он с расчётом прыжка и не врежется ли он в стену здания, но он приземляется на ноги и уже бежит дальше. Лео и Усаги стоят на другом конце крыши, что-то показывают и обсуждают, склонив головы друг к другу. Раф надеется, что они наконец-то заметили кого-то, кого стоит поколотить. На прошлой неделе было слишком тихо, с тех пор как на кухне появился персик, Лео начал кричать, а Донни уставился на них так, будто понятия не имел, кто они такие. Из такого затишья никогда не выходит ничего хорошего. Норма, — снова думает он, догоняя остальных.- Когда нам нужно было беспокоиться только о случайных головорезах, а не о каком-то мистическом придурке. Я ненавижу свою жизнь.

***

6 марта, 9:30 утра. За поеданием булочек с корицей от Анны — она прислала столько, что хватило бы накормить армию подростков или четырёх черепах-мутантов и их друзей — Лео начинает говорить. Раф не обращает на него внимания; ему никогда нечего добавить к первой части плана, и в большинстве случаев Лео не привлекает к обсуждению ни его, ни Майки. Он придумывает свой план, а потом втягивает в него Донни, чтобы тот сказал: «А как насчёт этого? Или что, если у них будут пулемёты? А вот моё последнее странное изобретение, которое точно спасёт наши панцири, если ты позволишь мне его использовать». Как только они всё это обсудят, к веселью присоединятся Раф и Майки и придумают, где они смогут устроить самый большой переполох и разбить больше всего вещей. До этой части ещё далеко, поэтому Раф отвлекается и сосредотачивается на третьей порции лазаньи, следя за тем, чтобы Кейси оставался в вертикальном положении и не засыпал достаточно долго, чтобы успеть накормить его супом. - Нет! Нет! Почему вообще возникает такой вопрос? Раф поднимает взгляд, уже хмурясь, потому что Эйприл так говорит только тогда, когда собирается отчитать кого-то. И действительно, она сверлит Лео взглядом, сжимая вилку так, будто собирается воткнуть её ему между глаз. Это не первый раз, когда она пытается это сделать. В девяноста процентах случаев Лео и Эйприл во всём соглашаются, но всё становится хуже, когда Эйприл считает Лео идиотом. А поскольку они оба слишком упрямы, чтобы признать свою неправоту, этот спор может длиться часами. - Мы понятия не имеем, с чем имеем дело, — говорит Лео тем самым тоном, которым он обычно говорит, когда хочет показать, что слушает тебя и одновременно считает идиотом. Раф закатывает глаза. - Нам нужны все союзники, которых мы можем заполучить. - То есть можно втянуть в это... во что бы то ни было... Мартина и Тимоти? Ты, блин, издеваешься, - она бросает вилку на стол и поворачивается к Донни. - О боже, ты ведь тоже об этом не думаешь, да? Донни отодвигает тарелку, и у Рафа есть две секунды, чтобы заметить задумчивый, рассеянный взгляд Донни, прежде чем Эйприл взрывается. - Они не солдаты! — кричит она. Краем сознания Раф замечает, как Кейси, поморщившись, хватает Эйприл за руку, а Усаги отворачивается от шума, сморщив нос, как будто он только что наступил в собачье дерьмо. - Не могу поверить, что вы двое вообще думаете, что это нормально. - Возможно, Лео прав, — говорит Донни, всё ещё пребывая в раздумьях. - Слишком много переменных, чтобы быть уверенным, но… - О, это попахивает бредом, и ты это знаешь, - . Эйприл отталкивается от стола, вырывает руку из хватки Кейси, и тот падает на Рафа. - У вас что, недавно произошло серьёзное повреждение мозга, о котором я не в курсе, или вы, ребята, забыли, что случилось в прошлый раз, когда в дело вмешался Тимоти? А Мартин думает, что это всё игра. Он сделает это, если вы попросите, но он ничем не поможет. Да пошёл ты, Лео, раз вообще об этом задумался. Раф смотрит на Лео и видит в его глазах первую вспышку настоящего гнева. Лео стал гораздо лучше справляться с тем, чтобы не принимать критику близко к сердцу, но это не критика, и Лео вот-вот скажет что-то, о чём потом пожалеет. Прежде чем он успевает это сделать, Эйприл продолжает говорить, практически выплевывая слова. - Ты хочешь, чтобы я узнала, свободен ли Курцман, Лео? Ты хочешь привлечь старика, чтобы он сразился с каким-то... каким-то богом вместе с нами? Лео встаёт, сжимая руки в кулаки. - У нас осталось меньше половины сил, Эйприл. Какой у нас выбор? - Что угодно, только не это! - Он свободен? — спрашивает Майки, накалывая на вилку порцию лапши и крутя её в воздухе. - Мы давно его не видели. Эйприл моргает, Лео моргает. Раф фыркает, прикрывается кашлем и делает вид, что проверяет повязки Кейси. - Кто? — хором спрашивают Эйприл и Лео. Майки не торопится с ответом, сначала прожёвывая и проглатывая лапшу, а затем вылизывая вилку дочиста. - Курцман. Крутой парень для старика. — Э-э, — Эйприл снова моргает и качает головой. — Нет, он на какой-то шахматной конференции. Его не будет ещё месяц, — она делает глубокий вдох, разминая больное плечо, а затем медленно возвращается к столу. Теперь она извиняется, и Лео сдувается — как и планировал Майки, насколько знает Раф. Он бросает взгляд на Майки через стол. Майки ухмыляется, в уголке его рта остаётся соус, и продолжает есть.

***

14 марта, 2:57 утра. Во время одного из вылазок Раф наконец говорит то, что вертелось у него на языке всю неделю. - Знаете, я согласен с Эйприл. В том, что не стоит никого звать . Усаги склоняет голову набок, глядя на Рафа, и шрам над его глазом морщится, но Лео никак не реагирует. Он поворачивается в сторону Майки, высоко подняв голову. — Да? — наконец произносит он, по-прежнему не глядя на Рафа. — Раньше ты без проблем говорил мне, чтобы я отправил к тебе Тимоти. Раф морщится, хотя и ожидал этого, но у него уже готов ответ. - Да, я знаю. Но ты же помнишь, как сильно это повлияло на Донни. Он до сих пор винит себя во всём этом. - Тимоти позволил себе мутировать, - Лео спрыгивает с уступа, приземляясь так мягко, что гравий под его ногами едва вздрагивает. - Никто из нас не собирался его останавливать. Донни не виноват. — Я не об этом. — Раф вдыхает, и холодный воздух обжигает его горло. Да, Усаги не шутил, в городе воняет. — Я о том, что Донни и так есть о чём беспокоиться. Это дерьмо с Чемпионом? Мы не знаем, что это значит. Ему придётся сразиться с Кабаном, но как? И ты же знаешь, что он переживает из-за Эйприл и Кейси. Зачем давать ему ещё один повод для беспокойства? - Значит, моральный вопрос тебя не беспокоит, — говорит Усаги. - А вот личные сложности — да. - Да, как скажешь, - Раф пожимает плечами. - Послушай, Лео, я понимаю, почему ты хочешь это сделать, но, может быть… может быть, не сейчас? Отложи это на какое-то время. Лео прищуривается, и в груди Рафа вспыхивает старое желание вторгнуться в личное пространство Лео. Он всё ещё не научился не пытаться задеть Лео при каждом удобном случае, но может сопротивляться. В большинстве случаев. - Мы не можем использовать все сразу, — говорит он и снова пожимает плечами. - Просто говорю. - Дело не в упреждающем ударе, — Лео проводит рукой по голове. - Дело в том, чтобы иметь план на случай непредвиденных обстоятельств. Мы по-прежнему отстаём на три очка, Раф, и даже если Донни встанет на ноги через неделю или две, мы потеряли наши «глаза» и «уши». Эйприл не может просто взять и уйти домой, а Кейси в ближайшее время не будет участвовать в боях. Мы... - Подстава, — говорит Усаги, когда Лео запинается, подбирая слова. - Это хорошая стратегия, — добавляет он, лишь взмахнув рукой в ответ на сердитый взгляд Рафа. - Уважение к врагу — тоже хорошая стратегия, Рафаэль. - С чем бы мы ни столкнулись, оно попыталось съесть Донни и Кейси. Я не уважаю это дерьмо, - Раф качает головой и поворачивается к Лео. - Мы держим оборону, на всякий случай. А это значит, что Донни может сосредоточиться на том, что ему нужно сделать. Лео кивает, не то чтобы соглашаясь, но и не отшивая Рафа. Раф знает, когда нужно заткнуться — по крайней мере, в большинстве случаев, — поэтому он отступает, подходит к краю крыши и смотрит на город. Ему действительно неприятно это признавать, но Усаги прав. В городе действительно воняет, но не грязью. Скорее, как в квартире Эйприл неделю назад: гнилым мясом и... Вот чёрт. Он отступает от края, чувствуя, как в груди всё сжимается, но в тот момент, когда он открывает рот, чтобы позвать Лео и Усаги, он замечает движение на крыше двухэтажного здания неподалёку. Раф напрягается, его руки тянутся к рукоятям сай, и он приседает, скрываясь из виду. Движение прекращается, но он знает, что что-то видел — нет, он видел кого-то, потому что у этого кого-то точно были две ноги и две руки. - Ты что-то нашёл, Раф? — спрашивает Лео, стоя у него за плечом. Раф подпрыгивает — то, как Лео умудряется быть абсолютно бесшумным, всегда немного пугает — и щурится, глядя на крышу. Если там что-то или кто-то и был, то теперь это исчезло. Но этот запах всё ещё ощущается, застревая в горле при каждом вдохе. Наверное, это просто мой мозг шалит, ведь за всю ночь ничего не произошло, — решает он и качает головой. - Ничего. Никого, — говорит он, вставая и поворачиваясь к Лео за несколько секунд до того, как Майки, тяжело дыша, запрыгивает обратно на крышу и указывает на небо. Вспышка нефритово-зелёного света ослепляет их всех, озаряя город.

***

13 марта, 3:38 утра. Нога и плечо не болят, но Эйприл всё равно встаёт, чтобы размять мышцы. Всю прошлую неделю она чувствовала себя хорошо, несмотря на холод и сырость в логове из-за дождя, но она не хочет рисковать и получить судорогу, если будет слишком долго находиться в одном положении. Кроме того, пора проверить Кейси, а затем снова провести тесты и посмотреть, появятся ли новые данные. Как только её стул скрипит, касаясь пола, Донни отрывается от микроскопа. Его взгляд широко раскрытых глаз невозможно прочесть. - Всё в порядке, — говорит она. — Просто хочу заглянуть к Спящей красавице. В ответ она слышит тихое ха, но ни улыбки, ни расслабления напряженных мышц по обеим сторонам рта Донни. Его плечи все еще напряжены, и так и хочется погладить их, чтобы расслабить, но Эйприл ограничивается одним похлопыванием, одним сжатием и направляется в общую комнату. Она слышит, как Донни возвращается к своему микроскопу, еще до того, как отходит от стола на метр, но она знает, что он чувствует ее присутствие на каждом шагу. С тех пор как они начали работать в лаборатории в девять часов вечера накануне, он сказал ей от силы десять слов, два из которых были вариациями на тему не могла бы ты передать мне это, но то, что он не хочет разговаривать, не означает, что он хочет, чтобы она исчезла из его поля зрения. Как только она двигается, он переводит на неё взгляд, всё ещё немного ошеломлённый и напуганный. Что ты увидел? Эйприл не спрашивает. Единственное, что может быть ещё более жестоким, чем не слушать Донни, когда ему нужно выговориться — это заставлять его говорить, когда он ещё не может подобрать слова. Эйприл не дура, она знает, что всё, что произошло с Донни между тем, как он проскользнул в лабораторию, чтобы поговорить с Дженни, и тем, как он вернулся в комнату с головой, полной льда, как-то связано с ней, и она знает, что он расскажет ей, когда она будет готова. Тень Кабана нависла над всеми ними, а на плечи Донни легла новая ноша — быть Чемпионом. Эйприл знает, что у них не так много времени, чтобы Донни мог решить, как он хочет рассказать эту историю. Она не будет давить на него, но ей этого хочется. Все эти годы он тащил всё на себе, и теперь она готова сделать это за него, но он ей не позволяет. Дай ему время, — говорит она себе и сосредотачивается на своём испытании: каковы границы её возможностей теперь, когда Кабан поработал над ней? Связано ли это с тем, что она ограничена только близостью, или ей помогает то, что она находится в пределах видимости? И может ли она по-прежнему чувствовать разумы черепах и Кейси, ведь она так долго их ощущала? Как далеко она может зайти, прежде чем совсем перестанет чувствовать Донни? Эйприл так хорошо знает его мысли, последние десять лет она то и дело удивлялась их немногочисленным шероховатостям и успокаивалась от их спокойной тяжести. Она до сих пор чувствует его присутствие, когда подходит к дверям лаборатории: тёплое, серое страдание, похожее на гусиный пух в полутёмной комнате. Тяжёлое, как мешки с песком, на вкус как морская вода в холодный день, и его пронзает лишь острие интеллекта Донни. Да, вот оно. Ещё один шаг — и всё пропало. Она замирает на полпути, пытаясь сориентироваться. Пятнадцать футов. Это всё, что у неё есть, прежде чем ворота закроются и она останется наедине со своими мыслями. Полезно знать. Она прислоняется головой к прохладному дверному косяку и закрывает глаза. Смешно чувствовать себя загнанной в ловушку, когда в её черепе только она сама, а не пять других разумов, которые толкаются внутри неё, но раньше она никогда не чувствовала себя загнанной в угол или запертой в клетке. Ощущение их разумов было расширением, а не вторжением. Между внешними границами сознания Донни и Кейси есть пять шагов. Эйприл хочет утешить себя тем, что эта дорога кажется ей бесконечной или что каждый последующий шаг даётся ей труднее предыдущего, но на самом деле дорога занимает совсем немного времени, и каждый шаг следует за предыдущим без каких-либо дополнительных усилий. Это нормально — быть единственным обитателем своего сознания, а не наоборот, и попытки представить себе аномальные качества там, где их нет, только напугают её. И правда, Эйприл и так есть чего бояться. Мысли Кейси омывают её, как освещённая солнцем вода в озере рядом с фермерским домом. Даже во сне мысли Кейси неспокойны, они постоянно блуждают в поисках нового пространства, которое можно заполнить шумом и светом. Когда Эйприл подходит ближе, она чувствует себя так, словно её завернули в поношенную фланелевую рубашку, а когда она опускается на колени рядом с диваном, ей кажется, что она закутана в тяжёлое одеяло. - Эй, Кейси, — говорит она негромко, чтобы не разбудить его, и убирает волосы с его лба. Ему тепло, хотя Кейси всегда жарко, особенно по сравнению с ней и черепашками. Это не лихорадка, но Эйприл решает разбудить его через час и заставить съесть немного супа и принять аспирин, просто на всякий случай. К тому времени Раф должен быть дома и сможет помочь, если Кейси решит, что ему лучше потерпеть. Зная Кейси, можно предположить, что он так и сделает. Когда Кейси получает травму, он пытается выкарабкаться, как будто может волшебным образом исцелить себя, проявив упрямство, несмотря на боль и лекарства. Он всегда злится, когда оказывается прикован к постели в два раза дольше обычного. Например, когда его подстрелил в задницу какой-то нетерпеливый Краанг, а он попытался пойти на хоккейную тренировку и в итоге получил заражение крови. Хорошие времена, — думает Эйприл, опуская голову на диван. -' Мой бывший парень — идиот. Она гладит Кейси по спине и задирает его рубашку, чтобы проверить повязку. Марля белоснежная и чистая, как и в тот раз, когда Раф менял повязку перед патрулём. Его дыхание ровное, с лёгким присвистом, когда воздух проходит сквозь зубы, и Эйприл чувствует, как расслабляется и погружается в дремоту, слушая, как он видит сны. Может быть, ему снится Раф о то, что у них двоих считается романтикой: пиво, курение самокруток и объятия через плечо, когда они думают, что никто не видит. Она сонно смеётся. Две последние чашки кофе она выпила час назад, и теперь усталость сковывает её по рукам и ногам. Если она заснёт в такой позе, то проснётся с ужасной болью в шее, но ей тепло. Внизу, в логове, это неожиданное благословение, и ей стоит отдохнуть несколько минут, прежде чем вернутся остальные ребята и в логове снова станет шумно. Прежде чем её голова снова будет забита мыслями. Улыбнувшись этой мысли, Эйприл тянется за одним из одеял Кейси и слышит его стон. — Кейси? Ты проснулся? — глупо шепчет она, испугавшись сильнее, чем ожидала. — Тебе нужно, чтобы я что-то принесла? - Красотка, — говорит Кейси, высунув язык. Слово звучит глухо, словно у него в горле ком грязи, но он двигает челюстью, сглатывает и пытается снова. - Красотка, милая девушка. Эйприл отталкивается от дивана и чуть не падает навзничь, едва ощущая боль в бедре и плече. Она не знает, почему эти слова так пугают её, но что-то внутри сжимается, когда она их слышит. - Нет, - её голос такой тихий, хрупкий, как панцирь насекомого, и все инстинкты кричат ей бежать, но мышцы не слушаются. Она даже встать не может. Всё, что она может — это смотреть, как открывается и закрывается рот Кейси, который снова и снова повторяет одни и те же слова. Его глаза закатываются, но не открываются. Он спит, должно быть, спит, — думает она, чувствуя, как колотится её сердце. Он не понимает, что говорит. Но я понимаю. В поезде была женщина, женщина в белом, с кривой улыбкой и запахом жасмина, и она что-то сделала, коснулась Эйприл, посеяла в ней что-то, чему потребовалось очень много времени, чтобы вырасти, но оно нашло благодатную почву в теле Эйприл, и теперь оно растёт, оно стало таким огромным. Теперь это в Кейси. - Красотка, — говорит Кейси, не открывая глаз. - Красотка, красотка, красотка. - Нет! — пытается крикнуть Эйприл, но голос её не слушается. Вместо этого она поднимает руку, широко растопыривает пять пальцев и сжимает их в кулак. Она не знает, почему так поступает; у неё нет ни инстинкта, ни молчаливого указания, что делать, но как только она чувствует, что её рука сжимается, Кейси тут же закрывает рот, и слова исчезают. - Чёрт, — бормочет он мгновение спустя. Через мгновение он открывает глаза, и в них читается привычное раздражение от того, что его разбудили. - Прикусил язык, - он морщится, сглатывая, и продолжает морщиться, переворачиваясь на спину. Через несколько минут он снова засыпает, храпя, как всегда, когда спит на спине. Эйприл медленно опускает руку, разжимая пальцы. Её внимание привлекает едва заметное цветное пятно: на ладони правой руки виднеется крошечный идеальный полумесяц обмороженной кожи. - Это… это что-то новенькое, — говорит она, чтобы заполнить тишину. Просто для наглядности она поднимает левую руку ладонью вверх. Поперек ладони от запястья до костяшек пальцев проходит белая, как китовый ус, полоса. — О боже, — бормочет она. — Ты, должно быть, шутишь.

***

13 марта, 8:12 утра. За последние несколько месяцев она стала гораздо лучше ориентироваться на местности, но на этот раз эти уроды чуть не поймали её. Слава богу, эта странная вспышка — что бы это ни было, чёрт возьми, э— это отвлекло их, иначе она бы точно влипла. Коротышка в красном точно её заметил, но она успела скрыться, прежде чем он успел как следует её рассмотреть. В следующий раз она подойдёт достаточно близко, чтобы услышать их разговор. Они не посмеют разгуливать по её району без её ведома. Она прячет свои палки в прачечной в доме своей бабушки. Если бабушка увидит их у неё, ей придётся терпеть шлепки по голове, крики и просто — нет. Сегодня утром она слишком устала для этого, а через пять часов у неё занятия. Как раз хватит времени, чтобы вздремнуть, принять душ, а потом посмотреть новости и узнать, не выяснил ли кто-нибудь, что это был за взрыв. Как будто в Нью-Йорке и без того мало проблем. Инопланетяне, мутанты, а теперь ещё и огни в небе. И этот запах, густой, как кленовый сироп, и в два раза отвратительнее, чем мусорный контейнер за мясной лавкой. Слишком много странного дерьма. Она не может позволить себе отвлекаться, в первую очередь она должна позаботиться о своём районе, о бабушке и всех своих друзьях. А это значит, что нужно выяснить, что задумали эти зелёные уроды, и оставить свет для умников. Нужно быть осторожнее. В следующий раз может не повезти, — предупреждает она себя, снимая ботинки у двери в квартиру бабушки и переобуваясь в домашние тапочки. - Я дома! — тихо зовёт она, открывая дверь. Бабушка уже на кухне, готовит завтрак. - Ты видела эту вспышку? Как ты думаешь, что это было — ой! Бабушка! Бабушка отступает, всё ещё держа руку в позиции для удара по голове. - Ангел, у тебя слишком грязный рот для такой хорошенькой девочки. Она сердито засовывает руки в карманы толстовки. - Я же просила не называть меня Ангел. Мне уже не десять лет, бабуля. Бабушка протягивает руку и гладит её по щеке, качая головой. - Ты всегда будешь моим ангелом. А что там насчёт света? Ты ходишь по клубам? Ангел смеется, неуклюже плюхаясь на диван. - Не—а, ничего подобного, - говорит она, когда бабушка убирает ее руку. - Просто наверху, знаешь, выглядывала наружу. - Тебе следует спать, а не бегать в поисках неприятностей, - бабушка упирает руки в бедра и качает головой. - Ты слишком много работаешь. Тебе нужно позаботиться о себе. - Да, кто позаботится о тебе, если не я? - Ангел откидывает волосы со лба и сурово смотрит на бабушку. - Там есть несколько странных парней. - У меня есть друзья, - говорит бабушка, снова качая головой. - Тебе не нужно беспокоиться обо мне. - Я всегда буду о тебе беспокоиться. И Анна, и Сандра, и все эти дамы - не такая уж большая армия. Не тогда, когда вокруг бегают ... зеленые уродцы, - Ангел ковыряет ногти, не замечая немигающего взгляда бабули, пока тишина не становится слишком тяжелой, и она поднимает глаза. - Что? Бабушка, в чем дело? - Ты сказал зеленые уроды? - спрашивает бабушка. - Ты имеешь в виду черепашек? Ангел так резко садится, что падает с дивана. - Что? Ты их видела? Бабуль, ты в порядке? Они были здесь? Они... они причинили тебе вред? Боже мой... ой, бабуль! - Не смей поминать имя Господа всуе, — резко бросает бабушка, сверкая глазами. - Ладно, ладно, прости, но... Бабушка, ты видела этих парней? С тобой всё в порядке? - Их четверо, верно? - теперь бабушка улыбается, демонстрируя свои белоснежные зубные протезы. Она выглядит счастливой, а не напуганной, как можно было бы ожидать. — Да, — медленно произносит она. — Четверо. Маски тоже разных цветов. Хотя сегодня я видела только три... с ними был какой-то кролик. Не знаю. Он был одет как какой-то самурай. Это было странно. Бабушка заливается смехом, хватается за живот и так сильно хрипит, что Ангел приходится усадить её в кресло, прежде чем она приходит в себя. — О, Ангел, — выдыхает она, когда Ангел приносит ей стакан воды. — Не знаю, как насчёт этого кролика-самурая, но твои зелёные друзья? Они милые ребята. Садись. Мне нужно много тебе рассказать.

***

Где-то еще - Сегодня не будет рассвета, — говорит Рафаэль. Леонардо слышит, как тот шуршит курткой, а затем скрипит старое кресло, когда Рафаэль устраивается рядом с ним. - Всё ещё хочешь отправить патрули, бесстрашный лидер? Леонардо кивает. Он отодвигает чашку — это не чай, а просто несколько сушёных листьев мяты, залитых горячей водой — и разминает пальцы. Сегодня не слишком холодно и не слишком сыро, и костяшки его пальцев не такие опухшие, как вчера. - Скажи им, чтобы действовали по схеме, как в среду. Нельзя, чтобы они стали предсказуемыми. - Ты прав. Я сообщу командирам отделений при смене караула, - Рафаэль со вздохом откидывается на спинку стула. - Как ты себя сегодня чувствуешь? - Хорошо, - он запрокидывает голову и снимает очки. Комната вокруг него расплывается в тусклом сером пятне, как в очках, так и без них, но он может разглядеть более яркие цветные пятна: кожу Рафаэля, выцветшее розовое одеяло, накинутое на жёлтый диван. -'Головных болей нет, но зрение примерно такое же, как и было. - Тебе стоит попросить того врача, который был с последней группой, осмотреть тебя. Раньше он был терапевтом во Флориде. — Конечно, — говорит Леонардо, снова надевая очки. — Я сразу же займусь этим, Рафаэль. Его брат вздыхает — это уродливый, усталый звук, — но не спорит. Им нелегко вместе, и никогда не будет легко, но они оба научились не углублять разногласия. - Ты давно слышал что-нибудь о Майке? — спрашивает он, когда Рафаэль начинает собираться, как будто собирается уходить. Молчание перед ответом Рафаэля слишком затянулось, чтобы можно было предположить что-то другое, кроме "нет". — Не-а. Последнее, что я слышал — он был где-то в Массачусетсе. Один из поставщиков видел его возле старого фермерского дома, — Рафаэль откидывается на спинку кресла, и оно жалобно стонет. — Он всё ещё ищет. Леонардо качает головой. - Ему следовало бы уже понять. -'Можешь передать ему это, если он когда-нибудь решит вернуться. Ему хочется сжать руки в кулаки, но он знает, что потом за это поплатится, поэтому снова берет чашку — скорее для того, чтобы было за что держаться, чем для того, чтобы пить. -'Прошло почти тридцать лет, — говорит он как можно спокойнее. - У нас остается все меньше времени на борьбу. Майку не стоит тратить время на поиски. - Тогда, может быть, тебе стоит лучше следить за тем, чтобы твои солдаты были в порядке, Леонардо, — говорит новый голос. Леонардо выпрямляется, забыв о чашке, и чувствует, как Раф делает то же самое рядом с ним. - Ты вернулся, — говорит он, с трудом подбирая слова. -'Да, — говорит Майк. — Пока что. Нужно было кое-что забрать, прежде чем я снова выйду на улицу. Он говорит так старомодно, — думает Леонардо, испытывая тщетную тоску. Они все так говорят. Даже дети, родившиеся после начала войны, говорят как старики, но голос Майка каждый раз возвращает его в прошлое. Он задаётся вопросом, есть ли у Майка веснушки. Сейчас нет солнца, которое могло бы их высветить, но у Майка они всегда были, когда они жили в канализации, так что, может быть. Может быть. Было бы здорово, если бы такие хорошие дни продолжались. Только одно. - Опять? — говорит Рафаэль. - Майк, серьёзно, тебе пора остановиться. - Нет, - это простой отказ, ровный и пустой. Леонардо закрывает глаза, и его мир становится просто чёрным, без оттенков серого. - Я не собираюсь останавливаться. Там что-то есть. Какая-то подсказка. - Если бы оно было, мы бы уже его нашли, - Леонардо произносит эти слова вслух, чувствует, как они слетают с его губ, но ему кажется, что он бы их не сказал. Они так долго следовали этому сценарию, что слова потеряли для них всякий смысл. Майк надеется, Рафаэль просит его остаться, а Леонардо говорит ему, что надежды больше нет. Ему не нужны глаза, чтобы это увидеть. - Если мы все будем искать вместе, может, что-нибудь и найдём, — возражает Майк, но без особой уверенности. - Ладно. Утром я уйду. А вы, ребята… да. Леонардо прислушивается, не стихнут ли его шаги или не закроется ли дверь, но не слышит ничего, кроме ровного дыхания братьев. Даже этот звук кажется ему неправильным, неполноценным, и он ненавидит себя за то, что ему всё ещё больно, что эта рана не заживёт. — Леонардо, мы почти... Майк? Кстати, о ранах, — думает Леонардо, открывая глаза. Элис здесь, её волосы настолько яркие, что даже сквозь очки кажутся красными. - Привет, детка, — говорит Майк, и его голос впервые звучит непринуждённо. - Хорошо выглядишь. Элис смеётся, и Леонардо представляет, как она заправляет волосы за уши и широко улыбается. - Даже не начинай, мы оба знаем, что я выгляжу ужасно. Обнимешь меня? - Тебя? В любое время. Леонардо слышит, как они обнимаются — быстрое, крепкое объятие — и его мимолетное желание, чтобы Элис обняла его, исчезает, как только шаги Элис затихают в комнате. - Так где же ты был? — спрашивает она. - Ходил за покупками? Майк колеблется, и Элис резко втягивает воздух сквозь зубы. - О. Точно. Я дура, - она снова вздыхает, и этот вздох достаточно громкий, чтобы его услышал Леонардо. Рафаэль встаёт, оставляя Леонардо одного на диване. Он представляет, как Рафаэль подходит к Элис, чтобы перехватить её до того, как она выйдет из себя, и кладёт руку ей на худое плечо. - Элис, я.., - Майк снова колеблется, и Элис перебивает его, обращаясь к Леонардо так, словно Майка больше не существует. - Кейси передал мне отчёты о вечернем патрулировании, так что я готова их просмотреть, когда ты будешь готов, — говорит она, снова превращаясь в солдата. - Ничего нового, кроме обрушения нескольких зданий. Нам придётся изменить маршруты патрулирования, чтобы компенсировать это. — Элис, — говорит Майк. Он почти умоляет. — Да ладно тебе, ты должна понять. Она смотрит на него так же, как Эйприл. Этот дерьмовый взгляд. Леонардо настолько в этом уверен, что готов поставить на кон свою жизнь, хотя от неё уже мало что осталось. - Делай, что хочешь, Майк. Это не моё дело, — говорит Элис ледяным тоном, которому она могла научиться только у одного человека. На одну мучительную секунду Леонардо кажется, что он слышит за её словами другой голос, и даже если в нём больше нет надежды на то, что всё может наладиться, в нём всё ещё достаточно от него прежнего, чтобы желать, чтобы они по-прежнему были семьёй. - Он мой брат, — говорит Майк сдавленным голосом, едва сдерживая слёзы. — А они твои... - Их нет, Майк, - Леонардо хотелось бы, чтобы Элис швырнула свой планшет или закричала, как это сделала бы Элис пятнадцати или даже десятилетней давности, но она лишь вздыхает — серый, усталый звук в сером, усталом мире Леонардо. - Надежда — для идиотов. Когда ты уже смиришься с этим? Я смирилась. Нет, она этого не сделала, Леонардо знает, но Элис не поможет, если он напомнит ей, что теперь они все сироты, так или иначе.