Часть 2

14 марта, 3:34 утра. Ты думала, я забыл тебя, моя милая, моя Караи? Голос проникает в неё, не как лёд, а как холодное, очень холодное лезвие, пронзающее её живот. Она вздрагивает, почти просыпаясь, и отворачивается от голоса, который наполняет её. Она чувствует его вкус, когда он поднимается к её горлу. Пора просыпаться, милая. Ты спала, а теперь должна встать и поиграть. Я приехал в город. Итак, всё начинается. Если её оставили спать, то каких слуг Кабан отправил в небо и на улицы? Какие безмолвные ухмыляющиеся лица заглядывают в окна, облизывая свои безгубые рты и наблюдая за спящими семьями? Просыпайся. Голос пронзает её насквозь, и это не ласка. Караи успевает вскрикнуть, прежде чем приходит в себя, а затем Кабан снова овладевает её телом, и она остаётся лежать, тяжело дыша, на прохладной мраморной плите. - Моя милая, — говорит Кабан её ртом. — Проснись, нам так много нужно сделать, так много нужно увидеть. Так много нужно попробовать на вкус. Караи смотрит в потолок. Она не может моргнуть, пока Кабан не разрешит, поэтому её глаза щиплет, жжёт и они наполняются слезами. -'Ты подвела меня, Караи, ты подвела меня, братья всё ещё ходят и строят планы, и они не боятся, - последнее слово застревает у неё в горле, и она откидывает голову назад, напрягая мышцы и сухожилия. Она прикусывает язык, и теперь её рот наполняется вкусом собственной крови. Значит, Лео всё ещё жив. Она не может утешаться этим, потому что даже если бы он мог, то не стал бы спасать её сейчас, но она всё же... Она получает удовлетворение. Кабан чувствует это, и боль в позвоночнике — ничто по сравнению с тем, что она ощущает сейчас: внезапная, пронизывающая до костей боль, которая охватывает её от бёдер до плеч. Она пытается закричать, но Кабан захлопывает ей рот, и крик застревает у неё в горле, вибрируя внутри, пока она просто терпит эту агонию. Когда Кабан отпускает её, она открывает рот, чтобы закричать, но из него вырывается лишь тонкий, прерывистый хрип. Боль никуда не уходит, она окутывает её, пронзает насквозь. - Что?.. — говорит она, когда к ней возвращается дар речи. - Что ты хочешь, чтобы я сделала? Принесла тебе еду?- раньше Кабан всегда отправлял её за добычей и на кухню. - О, моя милая, нет, не сегодня, - Кабан улыбается ей своей безумной, милой улыбкой. - Не сегодня, нет, я уже поел. Разве ты не видишь? Нет. Караи старается не смотреть, но Кабан поднимает голову, чтобы посмотреть на неё. На этот раз он позволяет ей закричать.

***

Просыпаться не так уж плохо, если не считать затекшую шею и ссадину на плече от впившегося в кожу гравия. После большинства тренировок он чувствует себя ещё более разбитым, но Раф мог бы обойтись без песка в глазах и кислого, жжёного привкуса в горле. Он поворачивает голову влево, сглатывая противный привкус, и различает сгорбленные фигуры Лео и Усаги. В нескольких метрах от них он видит макушку Майки и его вытянутую руку. Все на месте и в полном порядке, но поднимаются так же медленно, как и он. - Это, — говорит Майки приглушённым голосом, потому что он всё ещё лежит лицом в гравии, — полный отстой, чуваки. Что произошло? Раф кряхтит, приподнимаясь. Ничего не сломано, почти нет ушибов, но в самой передней части его мозга нарастает головная боль, которая превращается в настоящего засранца. - Понятия не имею, - говорит он. - Лео? Есть идеи? Лео уже стоит на ногах и протягивает руку, чтобы помочь Усаги подняться. - Ты перелез через крышу, как будто хотел что-то сказать, Майки, — говорит он. Когда Майки просто стонет и обхватывает голову руками, Лео вздыхает — сухой, неприятный звук в холодном воздухе. - Майки, давай по делу. Что это было? Майки снова стонет, но Раф замечает, как он сквозь пальцы поглядывает на Лео. Наверное, прикидывает, сколько ещё можно ныть и волочить ноги, чтобы ему это сошло с рук. Тупица, — думает Раф. Он прислоняется к стене и пытается думать, несмотря на головную боль. - Майки, — в голосе Лео слышится предупреждение, от которого у Рафа по спине и рукам бегут мурашки. Оно говорит: будь серьёзнее, перестань тянуть время, делай свою работу. Этот звук сводит Рафа с ума всякий раз, когда он его слышит, даже если Лео обращается не к нему, и в этот раз не стало исключением. Он закатывает глаза, морщась от головной боли, которая пронзает его мозг, и скрещивает руки на груди. - Ладно, хватит, — говорит Майки, выпрямляясь во весь свой рост. Ему всё ещё приходится смотреть вверх на Лео, но он крупнее, и Раф знает, что, если Майки решит дать отпор, Лео, возможно, не сможет его сдвинуть. Но для этого ещё слишком рано, никто по-настоящему не злится и не ссорится — только головная боль, которая всё глубже и глубже вонзается в череп Рафа. - Внизу какой-то дом. Перед этой вспышкой или чем-то ещё я увидел, как он засиял, как рождественская ёлка. Было темно, а потом он просто засиял, все окна, пространство под дверью, всё. И свет был таким зелёным! -'Где? — спрашивает Лео слабым голосом. - Примерно в девяти кварталах к западу отсюда.., - Майки замолкает и слегка съёживается. Раф знает почему: Майки зашёл слишком далеко, пока был на разведке. Никогда не теряй из виду, вот в чём правило. Краем глаза он видит, как Лео выпрямляется, напрягая плечи, готовый отчитать Майки, но затем Лео подавляет желание отчитать его и кивает. - Что-нибудь ещё? Шумы, движение?— спрашивает Лео. Майки качает головой, как и предполагал Раф. Майки никогда не был тем, кого можно назвать организованным, но если бы была хоть какая-то другая зацепка, Майки бы сразу её выдал. — Ничего, Лео. Просто какой-то старый дом, а потом свет. — И запах, — говорит Раф, не успев понять, что он это сказал. Остальные резко оборачиваются к нему, и от головной боли у него в глазах темнеет. Он стискивает зубы и крепче обхватывает себя руками, пытаясь не обращать внимания на холод, который пробирает его до самых ног. - Запах? — говорит Лео, и тут в разговор вмешивается Майки: - Фу, как в том магазине на прошлой неделе? Никто не отвечат. Усаги наклоняет голову, морщит нос, но если у него и есть какие-то вопросы, он их не задаёт. — Чёрт, — говорит Раф. Майки потирает затылок, а плечо Лео снова напрягается. - Раф, позвони Донни. Скажи ему, где мы, и узнай, где находится ближайший приют. Мы осмотрим дом, но сначала нам нужно согреться, - если Раф не двигается достаточно быстро, его глаза сужаются до щёлочек. - Ну же, Раф. Он бросает на него ответный взгляд, не упуская из виду, как Усаги вертит головой, словно следит за теннисным матчем — он бы, наверное, обожал теннис, потому что Усаги — тот еще паршивец, — и достаёт телефон из-за пояса. На дисплее написано, что сейчас чуть больше половины четвёртого. Они отсутствовали не больше двадцати минут. Донни отвечает на втором гудке. - Что? — его голос звучит почти как обычно, только он весь такой сопливый, потому что Раф прервал какой-то важный эксперимент. Если бы у Рафа не болела голова, он бы улыбнулся. - Раф? В чём дело? Вы в порядке? - Да, у нас всё в порядке, — говорит Раф. - Послушай, мы на углу Джеймсон-стрит и Бликер-стрит. Нам нужно кое-что проверить. Где тут ближайший приют? Три года назад Лео зациклился на безопасных убежищах, и они целое лето бегали по городу, обустраивая тайники с припасами — убежища на случай, если ситуация станет слишком напряжённой и им придётся залечь на дно на день или около того, прежде чем вернуться в логово. Это будет не «Ритц» и даже не «Эконо Лодж», но там будут вода, одеяла, аптечка, консервированная фасоль или что-то в этом роде. Хорошее место, чтобы согреться, остыть или спрятаться, если их кто-то ищет. Кто-то всегда их ищет. - Не играй в кости, Раф, - мгновенно отвечает Донни. Вероятно, ему даже не нужно было сверяться с картой, кроме той, что у него в голове. - Ближайшая была взломана около четырех месяцев назад. Пара Пурпурных Драконов видела, как вы с Майки направлялись туда. Следующий не дальше чем в шестнадцати кварталах к северу. Он делает паузу, затем кашляет. - Вам нужна помощь? Я мог бы... — Нет, — перебивает Раф. — Даже не думай об этом. У нас всё в порядке, нам не нужна твоя тупая задница, которая будет нам мешать. Донни фыркает. Раф почти чувствует, как закатываются его глаза. - Ты уверен, Раф? Я имею в виду, ты никогда не звонишь, если только у тебя не проблемы, так что... И это тот Донни, которого Раф знает и терпит. - Пока, гений, — говорит он, и раздражённый возглас Донни, когда он вешает трубку, заставляет его почувствовать себя в восемьдесят раз лучше, чем когда он проснулся, даже несмотря на то, что от этого головная боль становится острой как нож. Так продолжается до тех пор, пока он не понимает, что не спросил о Кейси. Он даже не думал о Кейси с тех пор, как открыл глаза. С Эйприл Кейси в лучшей форме, чем я, — говорит он себе, с трудом сглатывая, и поворачивается к Лео. — Нам не повезло, — говорит он, пересекая крышу и поглядывая на здания вокруг. Там много мест, где можно спрятаться. — Ближайшее место в шестнадцати кварталах к северу отсюда. Никакого ненужного риска. Это последнее правило. Что бы ни происходило, они останавливаются и всё обдумывают. Если бы им снова было по пятнадцать, они бы бросились в бой без плана, готовые дать отпор любому, кого встретят. Но теперь они стали старше и кое-чему научились. Терпение не раз спасало им жизнь, так что теперь они не станут торопиться. - Мы потеряли двадцать минут, — говорит Лео. От холода его голос звучит хрипло — или, может быть, это из-за головной боли, и Рафу приходится заставлять себя сосредоточиться на голосе Лео, чтобы понять, что говорит брат. - Если что-то и происходит, мы могли это пропустить. Он задаёт им вопрос. Раф встречается взглядом с Майки, не обращая внимания на то, что тот игнорирует Усаги. Сегодня он часть команды, но он не один из них. Ответов должно быть три, а не два. - Донни сказал бы нам подождать, — тихо говорит Майки. Он никогда в этом не признается, но Раф рад, что кто-то заступился за Донни. Это не значит, что Майки не прав. Если бы Донни был здесь, он бы настаивал на том, чтобы отправиться в приют и собрать информацию. А может, и нет. Может, Донни был бы настолько зол, что рискнул бы. Но он не здесь, чтобы сказать об этом. - Если это Кабан, — говорит Раф, и снова чувствует этот привкус — кислый и горелый. Он ненавидит это — магию и монстров. С них уже хватит. - Он захочет узнать. Лео делает вдох через нос. На мгновение он закрывает глаза, затем открывает их и кивает Рафу. Они вместе поворачиваются на запад.

***

Донни смотрит на свой телефон ровно три секунды — в данный момент Раф не заслуживает большего — затем откладывает его и возвращается к микроскопу. Ему так хочется сосредоточиться, что у него даже пальцы подрагивают, но мысли продолжают блуждать. Пять минут, максимум десять, и его мысли разбегаются, разбиваясь, как упавшее зеркало. Он видит фрагменты целого: искажённые лица братьев, двор, рыжие волосы на сером камне, кровь, открытый, пустой рот Эйприл, но ничего полезного. Но пока он разговаривал с Рафом, он чувствовал себя почти цельным. Ему было так легко снова войти в ритм общения с Рафом: оскорбление, ответная реплика, кто-то вешает трубку, не договорив. Всё так нормально, всё организовано и на своих местах. Никакой тайны. Никакой магии. Исследования ничего ему не дали. Не потому, что зуб оказывал какое-то магическое сопротивление, когда он пытался вырезать из него кусочки, или исчезал под его микроскопом. Он легко отдаёт частички себя и остаётся твёрдым и странно тяжёлым, когда бы он к нему ни прикасался. С точки зрения науки, зуб — это просто вырезанный кусок нефрита, в котором нет никакой жизни. Он вертит зуб в руках, стараясь не задеть всё ещё острое острие. Какой смысл был в боевых псах? Как своего рода ударные войска, они были довольно эффективны, но от хорошего удара разбегались. Он помнит, как их частички прилипали к его бо и воняли, пока не растворялись. Это оскорбление — самый низкий общий знаменатель: причини вред его семье, и он сломается. Донни стыдно, ему глубоко, мучительно, невыносимо стыдно за то, что он попался на эту удочку. Это слишком простая атака. Это обманный манёвр, первый ход в игре, в которой Донни не умеет играть. Форма доски, количество фигур, конечная цель — всё это непонятно. Всякий раз, когда ему кажется, что они чего-то добились — Эйприл находит многообещающую гравюру или отрывок на латыни в какой-нибудь книге, которую она откопала в библиотеке колледжа, или в зубе появляется едва заметная жилка, когда он увеличивает напряжение, — он чувствует, как что-то поднимается, чтобы помешать ему, как какая-то другая воля противостоит его воле, хитрая и смеющаяся. И тогда гравюра превращается в мешанину образов, латынь — в непристойную шутку, а жилка исчезает. Циничная, измученная сторона его личности — а какая ещё сторона у него осталась, если честно? — шепчет, что, возможно, когда-то в этом был смысл, а потом Кабан протянул руку и одним прикосновением отравил всё. За пределами своей лаборатории Донни чувствует, как смещаются границы, искажаются углы, и он знает, что однажды утром проснётся и увидит, что солнце так и не взошло, а созвездия не похожи на те, что он знает. Он бьёт кулаком по столу и шипит от боли в костяшках и онемения в руках. Чувствительность возвращается через секунду, и боль почти сразу проходит, но на мгновение Донни не чувствует ничего. Ни голода, который ведёт проигрышную битву с усталостью (которая ведёт проигрышную битву с кофеином), ни беспокойства, ни тяжести на плечах. Если эта история правдива, то почему выбрали именно его? Он не верит в мифы. Конечно, он верит в монстров, но только потому, что встречал их. Он сражался с ними: с захватчиками, которые визжали и были покрыты металлом, с молчаливыми ниндзя в чёрном, с людьми, которые кричали, увидев его лицо, а потом нападали на его семью с ножами и скальпелями. Монстры живут не в сказках. Они живут у него над головой, грабят круглосуточные магазины, бьют своих детей и отравляют всё вокруг. Войны не нужны, потому что двум богам взбрело в голову сразиться друг с другом и разрушить мир. Донни видел войну каждый день с пятнадцати лет — если быть точным, его готовили к войне с тех пор, как он научился стоять на ногах. Война — это скучно, она почти никогда не ведётся по веской причине, а если и начинается благородно, то заканчивается тем, что детей отправляют умирать, выполняя грязную работу за их родителей. Почему я? - думает он. Зуб, нефритово-зеленый, гладкий, беззвучный, двоится в его глазах. Он так устал и не может перестать спрашивать. - Почему я? Я не верю. И не говори, что это из-за этого, потому что это просто отговорка. Лео - герой. Только не говори мне, что он этого не хотел. Я не тот, кто тебе нужен. Ответа нет. Он его и не ждал, но было бы приятно знать, что кто-то его слушает. Донни обхватывает голову руками. Может, ему стоит забыть о том, чтобы сварить новую порцию кофе, и лечь спать. Возможно, Раф прав. Всего на часок он мог бы закрыть глаза и не думать обо всех вопросах, которые роятся у него в голове. Да. Как только я лягу, я увижу... Он не заканчивает мысль. Он едва может смотреть на Эйприл, едва может с ней разговаривать, хотя всю эту неделю она была совсем рядом, сияющая жизнью. Воспоминание о том, как под его большим пальцем бился её пульс, не приносит утешения. Неважно, что это был трюк, он поверил в это, и поэтому не может с ней разговаривать. Кабан был прав в одном: он не планировал, что она умрёт первой, потому что он никогда бы этого не допустил. Ни с кем из них. Он бы нашёл способ вытащить их всех или остался бы, чтобы самому перерезать провод, и это было бы… нехорошо, потому что он не хочет умирать, по крайней мере пока, но это было бы… правильно. Возможно, уместно. Чего ты от меня хочешь? - он трёт глаза тыльной стороной ладони.- Я не тот, кто тебе нужен. Я даже не знаю, что мне делать. У него сжимается горло, его душит волна разочарования и усталости. Никто не слушает, никого нет рядом. Донни один, он блуждает в темноте в поисках ответа, царапает землю в поисках какого-то знака. Он всего в нескольких шагах от того, чтобы попытаться гадать на чайных листьях, а потом что? На картах Таро? На внутренностях птиц? Насколько отчаянным он должен стать, чтобы найти хоть один ответ? Донни чувствует, как его разум погружается в пучину, а душа уходит в пятки. Покой в деталях невозможен, нет таких деталей, которые он хотел бы увидеть, почувствовать или о которых хотел бы думать. Ему просто нужна тишина, ответ, сон. Что-то безопасное. Он хочет… Тёплая рука ложится ему на затылок. Костяшки пальцев мозолистые, но ладонь гладкая и с нежной кожей. Длинные пальцы, короткие ногти. Мизинец слегка искривлён, значит, это левая рука, та, что с тёмной веснушкой на внутренней стороне запястья. Сильная рука, способная на жестокость, но сейчас она нежна и просто лежит на его затылке, не двигаясь. — Донни, — говорит Эйприл. — Пожалуйста, поспи. — она просит его так, словно уже знает, что он тихо ответит «нет», но в её словах слышится надежда. Он вздыхает, и из его груди вырывается дрожь. Он говорит себе, что она здесь ради работы, а не ради него. Эйприл не заходила в его комнату с той ночи на прошлой неделе. Вместо этого она спала в своей маленькой нише, спрятавшись за занавесками и одеялами, и они работали почти в полной тишине: он — с микроскопом, скальпелями и электродами, она — с пыльными книгами размером с её торс. Он наблюдает за ней, когда она не видит. Так же, как и всегда. Может быть, если бы он спросил... но нет. Сейчас не время для подобных гипотез. - У меня есть работа, — говорит Донни, выпрямляясь. Он ждёт, когда она уберёт руку с его шеи, вздохнёт и уйдёт, но она неожиданно задерживается, медленно поглаживая его шею. Это так приятно. Простота её руки кажется ответом на все вопросы. Тепло, тишина и покой. - Всего пару часов, — торгуется она, но не слишком настойчиво. - Я разбужу тебя, когда ребята вернутся с патрулирования. Донни подавляет разочарование — глупо, глупо разочаровываться, когда он уже знал, что шансов нет — и качает головой. - Как Кейси? — спрашивает он, ожидая, что она заметит неуклюжий отвлекающий манёвр. Но Эйприл колеблется, ее рука все еще двигается. - Сейчас он спит, - отвечает она осторожным, немного грубоватым голосом. - Отключился, как свет. Температура спала. С ним все будет в порядке, пока Раф не вернется домой и не возьмет на себя обязанности няни, - ее рука снова начинает двигаться, поглаживая его кожу, как будто это что-то драгоценное. Было бы легко понять, как далеко может завести его эта гипотеза. Он мог бы просто сказать: «Я пойду спать, если ты тоже пойдёшь и останешься со мной» — и прочитать её ответ по выражению лица в ту долю секунды, которая проходит после того, как он задаёт вопрос. Одна проверка... и он может закончить этот эксперимент. - Да ладно тебе, Донни, — говорит Эйприл. — Это может подождать пару часов. Пожалуйста. Именно пожалуйста заставляет его кивнуть и встать. У него болят ноги от того, что он так долго просидел, скрючившись над столом, и плечи не разгибаются до конца, но это не то, что не вылечит несколько часов сна. При условии, конечно, что ему удастся хоть немного поспать. Эйприл улыбается ему, скрестив руки на груди. - Не так уж и сложно, да? — говорит она. - Давай, пора спать. Обещаю, это поможет. Донни улыбается в ответ, ничего не говоря. Она жива. Жива и одета в старую футболку с обтрёпанным краем и спортивные штаны, которые раньше были у Кейси. Но жива и улыбается ему. - Всего пару часов, — говорит он, желая раствориться в этой улыбке и проспать неделю, невзирая на последствия. - А потом... — А потом мы поговорим, — перебивает Эйприл. — Не будем ничего исследовать. Мы поговорим о том, что ты видел. Донни качает головой. Никто не спрашивал, как бы им ни хотелось узнать. Самое близкое, что они делали — это стояли рядом с ним, пока он работал, положив руки ему на плечи или касаясь его руки, когда приносили ему кофе и бутерброды, которые он почти не ел. Как он мог это объяснить? Я видел, как ты умер за кого-то, кого я не знаю, Раф. Я не знаю, где были Лео и Майки, но их не было. Вы сражались, но проиграли. Меня там не было. - Я дала тебе неделю, но этот мученический вид уже начинает надоедать, — говорит Эйприл. Её голос звучит мягко, но во взгляде сквозит едва уловимое не спорь со мной предупреждение, такое знакомое, что Донни не может сдержать улыбку. - Ты можешь продолжать прятаться здесь и ни с кем не разговаривать, но рано или поздно твоим братьям это надоест. В этой истории говорится, что ты — Чемпион, но мы с тобой заодно. Мы не можем позволить себе иметь секреты, — уголок её рта приподнимается, но это не совсем улыбка, и она продолжает говорить, прежде чем Донни успевает что-то спросить. — Так что, если хочешь поговорить об этом с Рафом или Майки, — Донни рефлекторно морщится, а Эйприл улыбается, — ладно, но я хотя бы обещаю быть милосердной. — Ты? — спрашивает Донни, чувствуя, как его улыбка отвечает на её улыбку. — Я и не думал, что ты это умеешь, — поддразнивание Эйприл настолько привычно, что кажется частью его тела, такой же знакомой, как его панцирь или тяжесть его рук. Он наслаждается отголосками нормальной жизни, пока они его касаются. Эйприл закатывает глаза и качает головой. - В постель, — говорит она, подталкивая его к двери. - Хочешь чаю или тостов? Я собиралась их сделать, но… Донни? В чём дело? Вдохновляет ли его то, как тусклый свет падает на её профиль и окрашивает волосы в красновато-золотистый цвет, или осознание того, что она находится всего в 15 сантиметрах от него... Донни не знает, да и ему всё равно. Он смотрит, как поднимается его рука и как один палец убирает чёлку с её лба. Она стоит неподвижно, широко раскрыв глаза и наблюдая за ним. Донни может только представлять, как это выглядит со стороны после недели молчания и беглых взглядов. Но Эйприл всегда доверяла ему, даже когда он был в худшей форме, как и она сама, и сейчас она доверяет ему настолько, что готова подождать, пока он успокоится, едва касаясь ее. Проверь гипотезу, — шепчет нетерпеливый тоненький голосок где-то в глубине его сознания. Звучит так, будто он сделал это в пятнадцать лет, будто тот вечно полный надежд подросток наблюдает за всем этим из тёмных глубин его сознания. Почему бы и нет? Была ни была, — соглашается он, чувствуя, как учащается пульс и проходит усталость.- Время уходит. Почему бы не убедиться? Он протягивает руку и проводит большим пальцем по подбородку Эйприл. Она не двигается. Она может даже приподнять подбородок, чтобы почувствовать его прикосновение. За фунт. - Спокойной ночи, Эйприл, — говорит он и целует её в лоб. Звук, который издает Эйприл, сложно описать: это может быть вздох или тихое мурлыканье от удовольствия — такой звук, который, по мнению Донни, издают люди, впервые увидев океан. Когда он выпрямляется, она закрывает глаза. Ему хочется задержаться и посмотреть на ее лицо, но он заставляет себя обойти ее и направиться к двери. Следующий шаг всегда должен делать тот, кто старше. Начинай идти. Не надейся. Тебе не может так повезти. - Донни? У него перехватывает дыхание, но он не оборачивается. Он никогда не узнает, как выглядит её лицо. - Да? — говорит он, обращаясь к двери. Её рука касается его плеча. Пусть она поторопится, пусть она будет добра, если собирается уйти. Больше никаких прикосновений. Он этого не вынесет. - Составить тебе компанию? Донни хмуро смотрит на дверь и на свою руку, лежащую на дверной ручке. - Я думал, ты сказала, чтобы я шел спать, — говорит он, пытаясь за шуткой скрыть своё замешательство. Что это за вопрос такой? Он слегка вздрагивает, когда кончики пальцев Эйприл проводят линию по его шее и панцирю. - Донни, — говорит она, и в её голосе звучит всё, что он хотел услышать. Но даже когда она снова произносит его имя, он слишком боится обернуться. Вместо этого он замирает, пока её пальцы скользят по завиткам на его панцире.