Часть 3

Электрический чайник Донни старый, он нашёл его на свалке и кропотливо починил, когда ему было шестнадцать. Это одна из немногих вещей, которые он нашёл, починил и оставил себе. Возможно, он чувствовал себя виноватым из-за этого, но на первое Рождество Эйприл уже подарила им новый чайник для кухни. Она просияла, когда Сплинтер развернул его и одобрительно хмыкнул. Этот чайник с герметичной трещиной в пластиковом корпусе и нагревательными элементами ручной работы — его старый друг, который выручал его все те ночи, когда ему нужно было бодрствовать, но не разрешалось работать в лаборатории. Он заварил тысячи чашек чая на воде, которую кипятил в этом чайнике, но ни разу не заваривал в нём чай для кого-то, кроме себя. Его кровать скрипит, когда Эйприл садится. Они не проронили ни слова с тех пор, как вышли из лаборатории и, держась за руки, прошли через логово в его комнату, остановившись лишь раз, чтобы проверить, как там Кейси. Эйприл опустилась на колени рядом с диваном и, нахмурившись, положила свободную руку на плечо Кейси, но не стала его трогать. Она кивнула, и они продолжили путь, по-прежнему бесшумно, и дверь за ними закрылась с едва слышным щелчком. Он зажёг свечи на комоде, и их мягкий, приглушённый свет озарил стены. Эйприл ждала рядом с его кроватью, уперев руки в бока и положив ногу на ногу. - Чай? — спросил он, поднимая чайник, чтобы посмотреть на выражение её лица. Она кивнула, он поискал кружки и наполнил чайник водой из раковины, спрятанной в шкафу, и это привело их сюда, под приглушённый звук закипающего чайника. Донни наполняет самую целую кружку для Эйприл. Его руки дрожат так слабо, что этого не заметит никто, кроме его братьев и Эйприл, и он надеется, что в тусклом свете никто не увидит, как он дрожит. Когда он поворачивается, чтобы протянуть ей кружку, он пронзает её взглядом: худые втянутые в себя плечи, волосы, скрывающие лицо, босые ноги, поджатые под себя. Лениво, словно у него есть всё время мира, чтобы об этом подумать, Донни задаётся вопросом, что он заметил в ней первым, когда увидел её десять лет назад. История была бы лучше, если бы он сказал, что почувствовал её раньше, чем увидел, что часть его разума дотянулась до её разума и встретилась с ним на полпути между крышей и улицей, но то, что они вообще здесь оказались, настолько невероятно, что он не хочет думать о других невозможных вариантах. Дело было не в её волосах или глазах, не в том, чего можно было ожидать от фильмов. Дело было в том, как она шла: спина прямая, как лезвие меча, плечи расправлены, голова высоко поднята. Она ничего не боялась и улыбалась. Конечно, всё изменилось в считаные мгновения — если бы Раф и Лео заставили его двигаться чуть быстрее, он бы совсем не услышал её крик о помощи. Она не просто кричала, она вопила. Даже напуганная, она была храброй. Её руки кажутся совсем маленькими по сравнению с его, когда она тянется за своей кружкой и с благодарным вздохом обхватывает её. — Спасибо, — она закрывает глаза. — Почему я не знала, что у тебя здесь есть чайник? - Потому что ты бы его украла, — говорит он, улыбаясь и вдыхая ароматный пар. — Я бы не стала! — резко отвечает Эйприл, в её голосе слышится уязвлённая гордость, а по комнате словно пробегает искра. — Я бы взяла его на время. - Угу. Если бы не это, то Майки увидел бы, как ты им пользуешься, и тогда он бы его украл. В любом случае, у меня не было бы одного чайника, - он осторожно прихлёбывает чай и решает, что он недостаточно крепкий. Их голоса звучат непринуждённо, слова — легко, но они не смотрят друг на друга, а Донни всё ещё неловко стоит посреди комнаты, не зная, стоит ли ему сесть рядом с Эйприл или за свой стол. Они были так близки к чему-то в лаборатории, и он надеялся, что тишина последует за ними и сюда, но это не та тишина. Что теперь? — думает Донни. - Кто-то из нас должен что-то сказать. Эйприл — это точно была Эйприл — говорит: - Ты помнишь, что я сказала тебе в первый раз? — Э-э, — растерянно произносит Донни. Она не поднимает глаз, и он видит только кончик её носа, скрытый волосами. — Помогите, я думаю? — он знает ответ, но не понимает, почему она решила сказать именно это, и, возможно, если он будет тянуть время, то сможет это выяснить. - Не в тот момент, а реальные слова, которые я сказала тебе, - она отставляет чашку с чаем, так и не попробовав его, и закладывает руки за голову. Честный ответ едва не срывается с его губ, прежде чем он успевает его остановить: ты не говорила, ты кричала. Он начинает понимать, к чему клонит Эйприл, и эта мысль пугает его до дрожи. Одно прикосновение — и он вспыхнет. Эйприл говорит: - Я сказала: ладно, гигантская ящерица. - На самом деле Черепаха, — отвечает Донни, как по заказу. Воспоминания до сих пор свежи: выстрелы, крики его братьев, тошнотворный металлический скрежет роботов Краанга, недоумение на лице Эйприл, когда она во второй раз встретилась с ним взглядом. Тогда она не боялась. Не тогда, не теперь. (- Я Донателло. - Эйприл) - Ты пришёл спасти меня и моего отца, а я назвала тебя монстром, - она качает головой. - Я была… дурой. - Ты была в ужасе, — говорит Донни, уже совершенно уверенный в том, к чему всё идёт, и его голос срывается на последнем слове. - Эйприл, это было десять лет назад. Если бы я злился из-за этого, я бы уже что-нибудь сказал. Эйприл резко отбрасывает волосы с лица. - Может, ты и не злишься, но я должна была извиниться. Я вела себя с тобой ужасно и... - А я был таким дураком и перепробовал все, кроме разговоров с тобой, чтобы ты меня заметила, — говорит он. Слова вырываются из его рта потоком. Забудь об электричестве, это самое близкое к тому, что он может сказать, и ему так жарко, что он готов поджечь комнату. Он сглатывает и ставит кружку на стол. Напиток слишком крепкий, и скоро он станет просто горьким. Где-то там есть метафора, которую он игнорирует. - Это не имеет значения, — говорит он, когда уверен, что не начнёт нести чушь. Продолжай нести чушь. - Мы прошли этот путь, ничего не разрушив. С нами всё в порядке, Эйприл. - Хорошо, — шепчет она. Она смотрит на него, нахмурив брови, а затем протяжно вздыхает. Если Донни сейчас прикоснётся к ней... Он не раздумывает. Он действует: опускается перед ней на колени и протягивает руки. - Всё в порядке, — говорит он ей. - Эйприл, я обещаю тебе, всё в порядке. Я никуда не уйду. - Я просто хочу, чтобы ты знал.., - она делает такую долгую паузу, что тишина словно окружает их стеной. - Я... что бы ни случилось, Донни, я тебя не брошу. Мы... мы... ты не один. Она кладёт свои руки поверх его и поворачивает их ладонями вверх. Сначала в тусклом свете трудно разглядеть отметины на её ладонях, но затем цвета становятся более чёткими, и Донни первым делом хочется рассмеяться. - Ты издеваешься, — говорит он, прежде чем разразиться смехом. - Ты издеваешься надо мной. Нет. Наступает удивлённая тишина, совершенно не похожая на тяжёлую тишину, которая царила в комнате несколькими минутами ранее. Затем Эйприл моргает и тоже начинает смеяться. — Именно об этом я и говорила, — выдавливает она сквозь смех. — Я просто… это такое клише. Кто мог придумать такую ужасную историю? Отметины на руках, магия и… боже мой, это всё, что ты ненавидишь. Раф, наверное, в штаны наложил. Донни качает головой, продолжая смеяться. Он знает, что их смех граничит с истерикой, он ждёт, что в любую секунду может войти Сплинтер или что Кейси прикрикнет на них, чтобы они заткнулись. От этой мысли он смеётся ещё громче, и от этого звука часть напряжения, сковавшего его грудь, спадает. Он всё ещё так же измотан, как и в лаборатории, но смех помогает ему избавиться от отчаяния. Эйприл права: вся эта затея нелепа — но когда это было не так? Инопланетяне-роботы из другого измерения, призраки, тигр убийца, кровная месть ниндзя. Кабан — это лишь часть парада. Общий смех притупляет угрозу, превращает её в нечто управляемое, что можно отложить на ночь и забыть до утра. Эйприл не забудет о своём обещании разговорить Донни, да он и не ждёт этого. Однако, к своему удовольствию, он понимает, что не боится этого. Разговор означает, что он сбросит с себя ещё немного груза. — Мы что, просто.., — Эйприл прерывисто вздыхает и вытирает глаза тыльной стороной ладони. — Мы что, просто космически облажались, Донни? Он меняет положение, чтобы панцирь больше не давил на лодыжки. - Похоже на то. Эйприл берёт его за руки и смотрит на него огромными серьёзными глазами — слишком серьёзными, и Донни начинает хихикать ещё до того, как она открывает рот. - Тогда я предпочла бы оказаться в ловушке ужасной сказки с тобой, а не с кем-то другим, — говорит она, прежде чем сама начинает смеяться. Ничего смешного, — думает Донни, пока их смех нарастает, тёплый и головокружительный. Враги нелепы, но они всегда были настоящими. Следы на руках Эйприл — не шутка, двор и клетка не были плодом его воображения. Теперь они могут смеяться, и им стоит это делать, потому что, как только они откроют дверь в его комнату, их встретит безумная, пустая улыбка Кабана. Так приятно хоть ненадолго забыть об этом. Война есть всегда, и они скоро вернутся к ней. - Твой чай остыл, — говорит она, когда они оба успокаиваются. Донни в последний раз нежно сжимает её руки и неохотно отпускает. - Твой тоже. Хочешь ещё чашечку? - Нет, спасибо. Кажется, я уже готова лечь спать, - она смотрит на него из-под ресниц мягким, застенчивым взглядом, и вот она — Эйприл, которую он когда-то увидел впервые. Она смотрит на него так же, как десять лет назад — настороженно и с любопытством. Когда он протянул ей руку на улице, она ответила на рукопожатие. Донни не просто помнит это, он видит тот момент так ясно, словно он снова происходит у него на глазах. Такой хрупкий момент, оборвавшийся, не успев начаться, но он хранил его в себе все эти годы, потому что она доверилась ему даже тогда. Теперь он думает, что именно тогда понял, что полюбит её, если они переживут эту ночь. Они пережили, и он полюбил её, и теперь они здесь. Эйприл стоит достаточно близко, чтобы Донни мог разглядеть едва заметные морщинки у её рта и глаз. Они столько всего пережили вместе, почти половину своей жизни он провёл, наблюдая за ней, мечтая о ней, и всё же он так многого ей не сказал. За всё то время, что он наблюдал за ней, он ни разу не сказал ей правду. Он столько раз был близок к этому, но ему всегда не хватало подходящего момента или смелости. На этот раз сомнений нет. Это правильно, и он смелый. Когда он протягивает руку, чтобы погладить её по волосам, Эйприл наклоняет голову, подставляя её под его прикосновение, и закрывает глаза. Его рука обхватывает её затылок, и он чувствует тяжесть всего, что есть она, на своей ладони, и впервые в жизни Донни боится того, что он чувствует. Такая сильная любовь не может быть здоровой, но для Донни понятия здорового или нормального никогда не были общепринятыми. То, что помогает остальному миру выживать, не помогает ему. Он и его семья десятилетиями жили на подаянии и надеялись, что завтра их не поймают и не убьют в бою, так что, возможно, эта ужасная любовь не съедает его заживо. Возможно, она сделала его лучше. Может быть, только может быть, это принесёт ему хоть какое-то утешение. Сейчас или никогда. - Я был.., - он делает паузу, чтобы выровнять голос, и проводит рукой по её волосам, чтобы отвлечься от дрожи в теле. - Я был влюблён в тебя очень долгое время. Вот. Так и сказал. Эйприл снова издаёт этот тихий довольный звук и запрокидывает голову, чтобы встретиться с ним взглядом. - Ты сказал "был", — говорит она, как будто прошедшее время имеет значение. Это просто семантика. Донни улыбается, наконец-то успокоившись, и на сердце у него легко, как паутинка. - Кое-что никогда не изменится, Эйприл. - А кое-что да, — говорит Эйприл. Всё становится кристально ясным: он может разглядеть каждую ресничку, малейшее движение в её зрачках. Комната словно замирает вокруг них, и в идеальной, абсолютной тишине Донни закрывает глаза и целует Эйприл. Она целует его в ответ. Во всех его мечтах об этом моменте в голове звучал белый шум, словно дождь, стучащий по траве, а перед глазами вспыхивали искры. Ничего этого не происходит. Губы Эйприл под его губами теплые, но это единственное, что он угадал верно. Момент такой тихий и такой маленький, почти застенчивый. А каким он еще может быть после стольких лет? Донни любит всё новое. Он бережно хранит эти вещи, запоминает их, чтобы потом, когда они станут привычными и изношенными, он мог воспроизвести их в памяти и уловить отголосок той острой, ни с чем не сравнимой новизны. Но этот поцелуй и руки Эйприл, так осторожно обнимающие его и лежащие между его панцирем и шеей, и ритм её сердца, напоминающий биение колибри — всё это слишком быстротечно, чтобы он мог запомнить. Он нужен им здесь, в настоящем, в сознании. Когда они наконец расстаются, Эйприл улыбается. - Нам потребовалось много времени, чтобы.., — начинает она, но Донни перебивает её, не желая упускать ещё один шанс. Он знает, что должен извиниться за то, что перебил её и сделал это без спроса, но он знает, что всё в порядке. Ему… можно. Эйприл открывает рот, задыхаясь от смеха, и теперь Донни чувствует всё: острые края её зубов, тёплый воздух, выходящий из её рта, быстрое движение её языка. Её руки сжимаются, притягивая его ближе, и это нормально, всё нормально, пока он может продолжать целовать её, а она может делать с ним всё, что захочет. Эйприл. Это Эйприл прижимается к нему, от неё пахнет кофе и яблоками, и в этот момент происходит слишком много всего, чтобы Донни мог запомнить. Все его внутренние голоса — даже тот, что звучал десять лет назад — затихают в ошеломлённой тишине. Кажется, мир накренился: каким-то образом он открывает глаза и обнаруживает, что наполовину лежит, наполовину сидит на кровати, а под ним лежит Эйприл и царапает его панцирь. Он пытается понять, как это произошло, но Эйприл бормочет что-то неразборчивое и отвлекает его поцелуем в подглазничную впадину. Когда он наклоняется, чтобы снова поцеловать её... снова, он целует её снова, долго и медленно, он вот-вот взорвётся или рассмеётся, он не знает, что именно, и ему всё равно — бедро резко пронзает боль. Он морщится и смотрит вниз, чтобы убедиться, что не порвал швы, но видит только себя и Эйприл. Её свободная рубашка и спортивные штаны скрывают стройные изгибы её тела, но его ничто не скрывает. Зелёная кожа, толстые ступни и ладони, грубый, покрытый чешуёй пластрон и тяжёлый, очень тяжёлый панцирь. Он не может от него избавиться, он такой, какой есть, и несколько поцелуев этого не изменят. Ничего не изменит. Что он делает? Он не создан для этого, как бы сильно ему этого ни хотелось. Каждый раз, когда он пытался игнорировать эту правду, она настигала его. И в этот раз будет так же. Он начинает отстраняться, готовясь извиниться, но Эйприл действует быстрее. Она не отпускает его, переворачивает их, и он оказывается на спине, а она прижимает его руки к голове. - Я..,— начинает он, а затем ждёт, что она его перебьёт. У неё готово возражение на всё, что он может сказать, это видно по её губам. Но она молчит, её руки сжимают его запястья так, что он может без труда высвободиться. - Эйприл, ты не обязана это делать, - ей нужно это знать. Если она захочет, у неё будет выход, и он не будет винить её за то, что она им воспользуется. Она была с ним, всего несколько минут. Он и не надеялся, что ему так повезёт, и предпочёл бы закончить всё сейчас, пока ничто не вмешалось и не размыло воспоминания. Вспышку боли на ее лице, появившуюся и исчезнувшую, невозможно не заметить. - Я хочу, - шепчет Эйприл. - Клянусь, Донни. Он отворачивается. Как она может? Он это. Он ничего не может изменить, чтобы опровергнуть этот неоспоримый факт: он что, а не кто. Эйприл прикусывает щеку изнутри, и обида сменяется расчетом. Донни сглатывает, ожидая, что она скажет дальше, и боясь этого. Он знает, что она хочет поспорить с ним, но доводы рассудка не помогут. Она скажет, что он не урод, что она хочет это сделать, и он сможет это услышать, но все остальное может оказаться утешительным, и он не сможет этого вынести. Она ничего не говорит, она колеблется, но затем на смену её расчётливости приходит самодовольное удовлетворение, и она наклоняет голову, чтобы поцеловать его в шею. Её губы почти обжигают его кожу, и он вздыхает, сжимая её руки, пока она целует его в ложбинку между ключицами. - Эйприл.., — начинает он, но теряет дар речи, когда она начинает прокладывать себе путь через его плечо, проводя языком по его коже, чтобы нарисовать на ней легкие узоры. Она не торопится, каждый ее поцелуй медленный, она намеренно выбирает такие места, чтобы по его телу пробежала дрожь. Он мог пошевелиться. Теперь очевидно, что именно он должен положить этому конец, пока всё не зашло слишком далеко и он не проснулся утром униженным и одиноким, но... Некоторые вещи никогда не меняются, — сказал он ей. А некоторые — да. Они могли бы сказать это прямо, но так даже лучше, чем одним предложением. Эйприл пишет о том, что чувствует его кожа, о том, что может проникнуть в него и поселиться в его костях. Ему не о чем беспокоиться. Он может закрыть глаза. Подойдя к ним, она снимает с него одежду, оставляя его обнажённым перед своим ртом. Донни старается не двигаться, но когда она кладёт голову ему на плечо, то находит редкое чувствительное место — то, которое никому ещё не удавалось использовать. Он извивается и шипит сквозь зубы, а её улыбка обжигает его кожу. - Я запомню это место, — говорит она, наконец отпуская его руки и садясь. Она выглядит слишком довольной собой, и Донни смеётся, всё ещё слабый, но сияющий от обещания, скрытого в её словах. - Ты злая, Эйприл. - Я думаю о ниндзя, — чопорно говорит она, а затем наклоняется, чтобы поцеловать его. Он почти готов к теплу и мягкости, которую она дарит. Теперь он может сосредоточиться на отдельных ощущениях, например на том, какая тонкая у неё рубашка и какие сильные у неё ноги, когда она садится на него верхом. О. О. И вот у него появилась вторая причина для паники, и он даже не удосужился подождать, пока первая сойдёт на нет. Он хочет её, конечно, хочет, он всегда её хотел, но это слишком неожиданно. Ему нужно время, чтобы всё обдумать, он не может получить всё и сразу, но он был бы идиотом, если бы отказался от этого, ведь второго шанса может и не быть. Эйприл на время отвлеклась от тревожных мыслей, но она всю жизнь борется с тем, чтобы принадлежать Донни. Он не победитель, а Эйприл — не приз. Просто продолжай целовать её, пока она не перестанет целовать тебя, — говорит он себе. Рано или поздно она остановится, и тогда он сможет придумать, что делать дальше. - Я знаю, что ты волнуешься, Донни, - Эйприл прижимается лбом к его лбу. - Ты думаешь, что я остановлюсь, верно? Или уйду? - прежде чем он кивает — да, думаю, а почему бы и нет — она вздыхает. - Это займёт какое-то время, — бормочет она скорее себе, чем ему. - Какое-то время? — спрашивает Донни, не в силах сдержаться. - Чтобы убедить тебя, — просто отвечает она с очередной самодовольной улыбкой. - Хорошо, что я терпеливая. Донни смеётся. Если у Эйприл в что-то и не хватает, так это терпения. - Да, хорошо, — вторит он, тоже улыбаясь. - Значит, нам не нужно никуда торопиться, верно? - она слезает с него, не дожидаясь ответа, и прижимается к его боку. - Мы можем просто… продолжать в том же духе. Вот так просто она избавила его от тревожных мыслей, и облегчение, которое он испытывает, настолько превосходит любовь или благодарность, что он не может вымолвить ни слова. Донни поворачивает голову, чтобы посмотреть на неё, и медленно, очень медленно обнимает её и притягивает к себе. - Это?.. — спрашивает он, просто чтобы убедиться, просто для безопасности. Эйприл легко и радостно вздыхает, прижимаясь к нему. - М-м-м. Только это, - она целует его в плечо, её пальцы играют с кончиками его маски, и на этот раз — всего один раз — Донни решает немного расслабиться и наклоняет её голову для ещё одного поцелуя.

***

В доме, к которому их ведёт Майки, нет ничего примечательного, и чем дольше Лео смотрит на него, тем более обычным он ему кажется. Дом старый, но не ветхий, и хотя он явно не на своём месте, окружённый со всех сторон заброшенными многоквартирными домами, в нём нет ничего необычного. Ни света, ни запахов, ни странного мерцания в тёмных окнах. - Ну вот, парни, — шепчет Майки. - Я наблюдал за ним отсюда, и он просто засветился. Без шуток, - в его голосе слышится защитная нотка, которую Лео не слышал с тех пор, как им было по девятнадцать, невысказанное «вы, парни, никогда меня не слушаете». - Зелёным, прямо как те собаки, которых, по словам Донни и Кейси, они видели. - Больше ничего? — спрашивает Лео. - Движение, шум? — Не-а. Ну, по крайней мере, я этого не видел... как только я увидел этот свет, я со всех ног бросился к вам, парни. Подумал, что вам будет интересно, — Майки пожимает плечами. — Так что, мы заходим? Потому что раз, два, три не то. Лео опускает голову, чтобы скрыть неохотную улыбку. Если отбросить шутки в сторону, он бы хотел, чтобы Майки задержался ещё ненадолго, на случай, если между светом в доме и взрывом, от которого они потеряли сознание, была какая-то связь, но время для выговора упущено. Что сделано, то сделано, и Лео нужно работать с тем, что у них есть. С чем нам предстоит работать? Пара догадок, полузабытый миф и воспоминание о встревоженном лице Донни на кухне. Лео делает вдох, ожидая, что он почувствует запах лилий, и почти разочарованно вздыхает, когда этого не происходит. Караи, по крайней мере, враг, которого он понимает. - Чего мы ждём, Лео? — шипит Раф. - У нас нет в запасе всей ночи. Лео оглядывается через плечо. Сдержанная агрессия Рафа ему знакома, но Лео, честно говоря, не может вспомнить, когда в последний раз Раф говорил так, словно вот-вот взорвётся. Он говорит… по-юношески, и это задевает Лео за живое, словно камень, который он не может стряхнуть. Он пытается убедить себя, что нервничает из-за слишком большого количества вопросов, на которые нет ответов, из-за слишком большого количества неясных теней, кружащих вокруг него, но дело не только в этом. И дело не в том, что в их десятилетнем совместном танце образовалась дыра в форме Донни, они адаптируются и освобождают место для Усаги. Он чувствует, как Раф подначивает его, а Майки пытается его успокоить, и ему хочется крикнуть, что им уже не шестнадцать и они не обязаны так себя вести. Он знает, что колеблется, разрываясь между желанием узнать что-то об их враге и стремлением довериться своей интуиции и не попасть в ловушку. И он знает, что даже самый не сдержанный из них, Раф, будет раздражён задержкой, а Майки отвлечётся, но сейчас он не может сосредоточиться на этом. Он никогда не встречался с этим врагом, только видел, что он оставляет после себя. Когда они нанесут удар, все должно быть предельно ясно. - Ты будешь думать до самого рассвета, бесстрашный лидер. Мы это сделаем или просто будем сидеть здесь всю ночь? Лео стискивает зубы, голос Рафа задевает старые, незаживающие раны, но он не сводит глаз с дома. Захлопнуть ловушку или рискнуть? - Поспешные действия никогда не бывают разумными, — шепчет Усаги. Последние десять минут он сидел, пригнувшись, рядом с Лео и не сводил глаз с улицы. - Особенно сейчас, когда наш враг... — Боже мой, — фыркает Раф, растягивая слова. — Тебе что, нужно поработать, чтобы так говорить, или ты правда такой заносчивый? Лео оборачивается, и на его лице отражается смущение. Он бросает быстрый извиняющийся взгляд в сторону Усаги — Усаги выглядит скорее удивлённым, чем обиженным, что уже неплохо, — и сверлит Рафа взглядом. - Хватит, Раф. У нас нет времени на то, чтобы ты вёл себя как ребёнок, - он старается говорить ровным, нейтральным тоном, потому что любое проявление гнева только разозлит Рафа, но внутри у него всё сжимается от тревоги. Когда в последний раз ему приходилось говорить Рафу, чтобы тот перестал вести себя как ребёнок? Вопрос получше: когда в последний раз он испытывал это внезапное, яростное желание прижать Рафа к стене и отчитать его? - Но у нас есть время, чтобы стоять здесь, как кучка идиотов, потому что ты не можешь принять решение, верно, Лео? - несмотря на то, что между ними почти метр, Раф упрямо стоит на своём и смотрит на Лео снизу вверх, бросая ему молчаливый вызов. — Парни..,— Майки пытается вклиниться между ними. — Да ладно вам, не сейчас, — Раф несильно отталкивает его, но Майки всё равно отшатывается с приглушённым вскриком. Усаги ловит его, прежде чем он успевает упасть, и они оба смотрят на Лео и Рафа широко раскрытыми глазами. Лео чувствует облегчение: ему не придётся отводить взгляд от Рафа, который воспользуется любой возможностью отвлечься, когда он в таком состоянии. Лео нужно донести свою мысль прямо сейчас, кратко и убедительно, но его собственный гнев нарастает, реагируя на гнев Рафа так, как никогда раньше. Пресеки это. - Мы не будем это обсуждать, - Лео нависает над Рафом, бесстыдно используя свой рост, чтобы подавить брата. Он не кричит, он даже не моргает. Он взвешивает каждое слово и произносит их очень, очень чётко. - Ты не хочешь следовать моему примеру? Тогда возвращайся в логово. Присмотри за Кейси. Помоги Донни. - Помоги Донни, — говорит Раф, когда Лео отворачивается. Его голос звучит тихо — слишком тихо. Лео вспоминает тихое шипение змеи перед укусом. - Как сделал ты? Если бы Раф бросался словами, как гранатами, они не причинили бы такой боли, как его яростный шёпот. Лео замирает на полпути, у него перехватывает дыхание, и он медленно оборачивается к Рафу, который, похоже, сам ошеломлён своими словами. - О боже, Лео, я не хотел.., — Раф качает головой. Он выглядит так, будто не может поверить, что рана оказалась такой глубокой, но Лео может. В конце концов, это правда. Он не стал помогать Донни. Это сделал Раф. - Ты с нами, Раф? — спрашивает он, и его гнев улетучивается, оставляя после себя лишь смущение. - Я в деле, — говорит Раф, словно всё ещё не оправившись от гнева. - Послушай, Лео, Усаги, мне жаль. Я не знаю, почему я так сказал. Я просто... у меня в голове полный бардак, и... - Тогда идем, — говорит Лео и ждёт, пока Раф закроет рот и кивнёт. Он даёт им — и себе — десять секунд, чтобы прийти в себя, прежде чем они двинутся с места, и тянется к спокойствию, которое ждёт его в глубине сознания. До него труднее дотянуться, потому что оно размыто беспокойством, но если он не прикоснётся к нему, то и его братья не прикоснутся. Когда Лео чувствует, как его чувства обостряются, а сердце успокаивается, он открывает глаза и забирается на карниз крыши. На юге и востоке ничего не происходит. На улицах пусто, в двух кварталах от него проезжает машина, и он улавливает обрывки музыки и слов: …и твои друзья, детка, относятся к тебе как к гостье. Над головой пролетает самолёт, в нескольких зданиях вдалеке раздаётся сигнал тревоги. Город по-прежнему ничего не знает о них и о том, что заполонило его небо, и Лео глубоко признателен за это. Пусть город и дальше не подозревает о кошмаре, разворачивающемся на его улицах. Ему и его семье лучше работается в темноте. - Давайте двигаться дальше. Очисся. Избавься от раздражения, связанного с Рафом и Майки. Веди их за собой. Будь лучшей версией себя, чтобы они тоже могли. Он выхватывает катану, прыгает в сладкий зимний воздух и бесшумно приземляется на улице. Остальные приземляются позади него, с тихим шорохом обнажая оружие, и все как один поворачиваются лицом к дому. Что бы ни коснулось их на крыше, что бы ни повернуло время вспять в их сердцах, оно исчезло. Есть только дом и то, что гниёт внутри его стен. - Значит, твой брат-идиот не передал тебе мое предупреждение. Карай. Она появляется в свете уличного фонаря, и её голос затихает, едва успев прозвучать. Её лицо исцелилось, оно бледное и бескровное, а глаза янтарно блестят в ночи. И её окутывает, словно саван, аромат лилий. Лео ничего не отвечает. Будь городом-крепостью. Будь огненной горой. Она не сможет до тебя добраться. - Привет, Лео, — говорит она. Её голос подобен лунному свету, отражающемуся от лезвия ножа. - Где Донателло? Или ты решил перейти на млекопитающих? Лео замечает, как рука Усаги сжимает рукоять его клинка, и качает головой, не оборачиваясь. Не делай резких движений, пока не убедишься, что она одна. Карай улыбается, но в этой улыбке нет ни радости, ни веселья, только бесцветный изгиб губ, но её улыбка не скрывает короткого замешательства, промелькнувшего на её лице. Она почти мгновенно приходит в себя, но Лео запоминает этот момент, чтобы использовать его позже. - Значит, у Быка есть чувство юмора, — говорит она. Она начинает двигаться, медленно и размеренно шагая по крыше. Майки и Раф достают оружие и принимают боевую стойку, но она не обращает на них внимания. Она не сводит глаз с Лео, и он ненавидит себя за то, что не может отвести взгляд от её лица. - Он выбрал Донателло? Что за шутка. Разве он не знает, что ты герой? Слова принадлежат Караи, но в её голосе нет ни насмешки, ни резкости. Что-то произошло с ней с того последнего отчаянного момента, когда они виделись неделю назад, и до сегодняшнего дня; какая-то важная часть её личности исчезла. Лео заставляет себя дышать, хотя её запах окутывает его, душит, и улыбается во весь рот. Она думала, что он Чемпион. С этим он может справиться. - Кабан тебе не сказал? — его голос холоден, как ночной воздух вокруг них. - Я не думал, что эта информация секретная, Караи. Что случилось? Она вздрагивает. Для Караи любое проявление эмоций — неожиданность, но он задел её за живое, и на мгновение на её лице отражается настоящая боль. Лео испытывает дикое, незнакомое ему удовлетворение: он мог бы ранить её снова и снова, и ему бы это нравилось, и он бы ни на секунду не почувствовал себя виноватым. Будь чист, — предупреждает он себя, чтобы не поддаться искушению, и ждёт её ответа. - Он говорит мне только то, что мне нужно знать, — говорит она. Она останавливается в нескольких метрах от него, опустив руки. - Это больше, чем Бык может сделать для твоего брата. Ему придётся во всём разбираться самому. Мне почти его жаль. - Ты даже не представляешь как, — выплёвывает Раф, приближаясь к Караи. Лео протягивает руку, чтобы удержать его, но Караи лишь сухо и язвительно смеётся в ответ, не обращая на него внимания. - Жалость — пустая трата времени. Я сделала тебе предупреждение — видимо, даже этого было слишком много для тебя, Рафаэль, - она снова улыбается Лео, забыв о Рафе. Но Лео знает её, и хотя он никогда не видел Караи честной, он видел её застигнутой врасплох и знает, что она не так уверена в себе, как кажется. Она сломлена. Эта мысль вызывает у него что-то вроде горечи. Он ненавидит её, он в секунде от того, чтобы наброситься на неё и разорвать на части, но раньше она была совсем другой. Много лет назад она была почти королевой. Лео когда-то любил её так сильно, как она ему позволяла. - Что случилось? — спрашивает он. - Чувак, что ты делаешь? — шипит Майки. - Почему мы до сих пор с ней разговариваем? - Отличный вопрос, — говорит Усаги тихо, но яростно. - Она этого не заслуживает, Леонардо. Покончи с ней, и дело с концом. Караи смеётся. - Он может попытаться, — говорит она. — Но я здесь не для того, чтобы с кем-то из вас драться. У меня есть поручение, - она проходит сквозь их строй, почти задевая плечом Лео. Запах лилий пытается пробудить в его душе панику, густую, как грязь: треск выстрела, когда его панцирь раскололся под ногой Рахзара, острые осколки, пронзающие его, ярко-красные, запах собственной крови и, о боже, он ведь проглотил зуб, не так ли... Будь чист. Лео подавляет панику, он пережил этот ужас не для того, чтобы снова сдаться. Он победит его, как и любого другого врага. Ради своей семьи, ради своей гордости и ради того ребёнка, которым он когда-то был. — Я задал тебе вопрос, Караи. Она смотрит на него пустыми глазами. - Я же говорила тебе, - говорит она. - Кабан ест. Между ними повисает напряжённое молчание. Его первая мысль: «Я мог бы тебе помочь», но он безжалостно подавляет её. Он не может спасти того, кто стремится к разрушению, кому не нужно ничего, кроме сожжённых городов за спиной, и он не может спасти Караи ни сейчас, ни когда-либо. Она никогда не стоила затраченных усилий. Пора уходить. Он кивает остальным — рассыпаться, бежать, перегруппироваться в ближайшем укрытии — и Караи поворачивается к нему спиной, лицом к дому. Но она не молчит, Лео замирает на бегу, чтобы прислушаться. - Ты когда-нибудь задумывался, куда подевалось так много уродов после смерти Шреддера? - спрашивает Караи. - Не все они погибли в огне. Некоторые из них пытались сбежать. Не самый мудрый ход. Хотя этот. Он решил поменяться. Он умен, - низкий грохот сотрясает дом, что-то перекатывается далеко под фундаментом, вырываясь на свободу. - Но ты ведь и так это знал, не так ли? Он мой старый друг, - она достаёт из кармана туники тонкую рваную полоску чёрной ткани, и её концы развеваются на лёгком ветру. — Лео, — говорит Раф. — У неё его маска, — в его голосе слышится нарастающая тревога, от которой у Лео по спине бегут мурашки, но всё, что он может сделать — это подойти ближе и встать стеной между своей семьёй и опасностью. - Скоро проснутся все ваши старые друзья, — говорит Караи, полностью игнорируя Рафа. — Кабан спрятал их по всему городу. Думаю, он приберёг их для вас, - она смотрит на Лео и пожимает одним плечом. - Вам нужно было бежать ещё неделю назад, Лео. - Мы не убегаем, - он крепче сжимает катану и делает шаг назад, ближе к остальным. Он проведёт их через это, даже если ему придётся пожертвовать собой. Караи снова пожимает плечами. - Наверное, тебе от этого будет не легче, — говорит она, снова поворачиваясь к дому. В следующий раз она обращается не к Лео, а к тому, что ждёт внутри. - Пора просыпаться, урод. Стены дома издают короткий, пронзительный, как стекло, протестующий крик, прежде чем передняя стена рушится, и в темноте вспыхивает зелёный свет. Раф ругается, и его ярость мощной волной накатывает на Лео, заполняя всю улицу, но это та ярость, которую Лео может использовать, направлять и сдерживать. Тёмная фигура выползает из-под обломков на четвереньках, низко опустив голову. Лео чувствует во рту привкус желчи, вспоминает, как тяжёлая рука взметнулась в его сторону. Они могли бы бежать, должны были бы бежать — но это оружие, которое они сами вручили Кабану, когда не смогли закончить дело в первый раз. Теперь этому должен быть положен конец. Слэш принюхивается, опустив голову между лопатками. Лео точно знает, в какой момент он учует их запах: на его губах появляется ленивая улыбка, и он широко раскидывает руки. - Сейчас! — кричит Лео. Забыв о Караи, он бежит, и в его груди вспыхивает дикая радость, когда остальные следуют за ним. Наконец-то он встретил врага, которого знает.