Часть 4

Лео делает четыре шага... четыре шага бегом, четыре шага с максимально длинными, насколько позволяют ноги, шагами — и чувствует, как ритм боя ускользает от него. Так быстро... и всё пропало. Он продолжает бежать. Больше он ничего не может сделать: стрела может изменить направление полёта с большей лёгкостью, чем он. Если он свернёт влево или вправо, один из его братьев останется без защиты, а если он остановится, они окажутся в узком проходе, будут зажаты друг к другу и уязвимы для одного и того же удара. Нет, он должен продолжать бежать, должен стучать ногами по мостовой. Если он остановится, они падут. Но осознание этого не мешает ему слышать, как шаги Усаги отстают от шагов его братьев и его собственных шагов всего на пол-удара. Им не нужен Усаги, им нужен Донни. Ему нужен Донни, идущий в двух шагах позади него, и тень Донни, падающая на его плечи. Они всегда были вчетвером в центре каждой битвы, четыре пары рук и глаз, связанных этим пульсом. Одно сердцебиение, четыре тела. Чтобы перейти улицу, нужно сделать десять шагов, десять шагов, которые растягиваются на час, на день — достаточно долго, чтобы Лео почувствовал отсутствие Донни и услышал, как справа от него что-то бессвязно кричит Раф. У него достаточно времени, чтобы увидеть, как в воздухе мелькнули нунчаки Майки, достаточно времени, чтобы почувствовать запах воздуха, выходящего из разрушенного дома, холодного и затхлого, как в мёртвом зимнем лесу. У него даже хватает времени, чтобы встретиться взглядом со Слэшем и поморщиться. Затем Слэш снова рычит, и Лео наносит первый удар левой рукой, а здания вокруг них сотрясаются. Почему никто никогда не просыпается? — думает он. - Никто ничего не слышит в этом городе. Замах Лео приводит его в зону досягаемости Слэша. Он промахивается, когда Слэш отклоняется влево и хватает Лео за ногу, но он не хотел бить Слэша. Это работа Рафа и Майки, и как только Лео уворачивается, позволяя своей катане направлять и поддерживать его во время движения, они врываются в образовавшуюся брешь, белоглазые и массивные. Неважно, что Раф почти на фут ниже Майки, они бьют Слэша рукоятками своих оружий по обеим сторонам головы, чтобы оглушить его и дезориентировать на время, достаточное для того, чтобы Донни подоспел и... Донни там нет. Есть Усаги. Усаги колеблется, прищурившись в раздумьях, и этого времени Слэшу хватает, чтобы обрести равновесие и увидеть Усаги. Этого времени Слэшу хватает, чтобы улыбнуться. Он чуть не убил Донни, — сказал Лео Усаги сразу после того, как они в последний раз видели Слэша — огромную тень, ныряющую под воду. Сколько лет назад это было? Семь? Восемь? Он избил Майки прямо на глазах у Рафа. Если он когда-нибудь снова появится… Лео пожал плечами и промолчал, наливая каждому из них по новой чашке. Ему следовало сказать больше, потому что возвращение Слэша больше не было условным. - Нет! — кричит он в тот момент, когда Слэш поднимает руку, и Усаги бросается вправо — неуклюже, да, но это движение уводит его из-под руки Слэша и делает недосягаемым. Лео сглатывает, чувствуя во рту привкус металла, и бросается в атаку. На этот раз Слэш готов к встрече с ним. Их приёмы изменились, теперь они сражаются вместе, но после того, как Раф спас его из мусорного бака, Слэш каждый день приходил в додзё и наблюдал за ними, запоминая, как они сражаются в одиночку и друг против друга. Лео знает, что Слэш ничего не забыл. Когда кулак Слэша врезается в его пластрон, становится чертовски больно, и на пять секунд перед глазами всё расплывается, он не может дышать, а в ушах стучит пульс. Слава богу, ему удаётся удержать катану — теперь он будет рад любой победе, большой или маленькой. Когда зрение проясняется, первое, что видит Лео, — это Караи, стоящую в стороне. Ветер развевает её волосы, а в руке она держит чёрную маску. Я не думаю, что ты так хороша, как тебе кажется. Смотри, как я докажу, что ты ошибаешься, — думает он и отрывается от земли. С ними нет Донни, Слэш вернулся. Это всего лишь ещё один бой, и они ещё не проиграли. Ему нужен план. — Усаги! — кричит он, убирая катаны в ножны. — На меня! Его друг беспрекословно подчиняется и встаёт позади Лео. Возможно, позже Лео сможет порадоваться тому, что Усаги следует за ним, но всё зависит от того, выживут они или нет. На самом деле бой ещё не начался. Услышав его голос, Слэш медленно поворачивает голову. Лео не обманывается на его счёт, он знает, что Слэш может двигаться со скоростью молнии, но так и хочется сравнить его с горой, такой же неповоротливой, как столетия. Улыбка Слэша тоже медленная, как трещина в старом фундаменте. - Всё ещё любишь отдавать приказы, — хрипит он. Когда Майки прыгает на него, вращая нунчаками, Слэш отмахивается от него, не глядя. Лео морщится, когда Майки падает на землю, но его брат почти сразу же вскакивает, слегка прихрамывая на левую ногу, но держась уверенно. - Ты всегда знаешь, что лучше, не так ли, Леонардо? — всё ещё улыбаясь, Слэш принюхивается. - Где Донателло? Не захотел выходить, чтобы его снова побили? Лео сдерживает горячие слова, которые так и рвутся с его губ. Он чувствует, что Усаги стоит у него за спиной, а по другую сторону от Слэша он видит Рафа рядом с Майки, оба с горящими глазами. Слэш переминается с ноги на ногу. - Вы стали лучше, — говорит он. - Сколько прошло, пять лет? Вы освоили кучу новых приёмов. - Как насчет семи лет, — огрызается Раф. - Семь лет ты проспал там, внизу, ожидая, когда тебя позовут, как собаку. Чувак, что тебе предложил Кабан? Вечную жизнь в качестве его питомца? Слэш вздрагивает, крошечный жест, казавшийся чудовищным из-за размера его плеч, и поворачивается к Рафу, ногти превращаются в когти. Лео ловит взгляд Рафа и кивает. Продолжай. Держи его внимание. - Я сразу понял, что это что-то стоящее, — говорит Слэш. — Кабан предложил мне... - Что, хорошего стоматолога? — Раф крутит свой сай. - Жаль, что твой пенсионный план полный отстой. Лео вздрагивает, а Слэш усмехается и качает головой. - Видел бы ты, что случилось с теми, кто сказал «нет», — говорит он. — Например, со Стокманом. Или с Ксевером. Краем сознания Лео замечает, как Караи прикасается к своему животу — едва заметное, потерянное движение. Лео всё равно. Сейчас самое время. Он бежит изо всех сил, размахивая руками, холодный воздух обдувает его лицо, и он оказывается прямо перед Слэшем. На этот раз Слэш не сжимает кулак, а растопыривает пальцы, на которых острые, как стрелы, когти. не думай об этом, не думай об этом, не думай ... и да, они так же легко рассекают его кожу, оставляя новые раны на каждой руке, потому что в последнюю минуту он поднимает их, чтобы защитить лицо. Слэш снова рычит от восторга, жаждая крови. Этот звук так знаком Лео, что он на мгновение забывает, сколько ему — двадцать пять или пятнадцать. И это не имеет значения, потому что боль такая же, когда другая рука Слэша снова врезается в его пластрон и отбрасывает его через дорогу. На этот раз он не теряет сознание, боль от удара и от того, что его держат на руках, не даёт ему отключиться, и это хорошо. Хорошо, потому что он ещё не знает, насколько сильно истекает кровью, и хорошо, потому что теперь он может увидеть свой план. Слэш забыл об Усаги, забыл о Майки, забыл обо всём, кроме своего глубинного инстинкта — сражаться с Лео и слушаться Рафа. Все эти годы, что он наблюдал за ними, воспитали в нём это, сделали их борьбу частью его души. И если они с Рафом до сих пор не могут поладить, то Лео воспользуется этим. Раф выбивает одну из ног Слэша, а затем врезается в него сбоку. Это не сбивает Слэша с ног, но даёт Майки возможность обмотать цепь кусаригамы вокруг шеи Слэша и оттянуть его голову назад, обнажив горло. А Усаги двигается, как вода — идеальная мысль, идеальная форма, — удерживая Слэша в равновесии, пока Раф приседает, готовясь к прыжку, чтобы нанести смертельный удар. Звук чьих-то хлопков заставляет их замереть на месте. Лео оглядывается, внезапно ощущая учащённое сердцебиение и привкус крови во рту, но Караи стоит неподвижно, как и несколько мгновений назад, положив руку на живот. Никто не двигается. Конечно же, никто, кроме женщины, которая хлопала в ладоши в конце улицы. Она продолжает хлопать в ладоши, приближаясь к ним, и каждый хлопок совпадает с её шагом. Её улыбка широкая и нежная, а густые чёрные волосы такой длины, что волочатся по земле, и платье у неё белое. Белое, как снег, белое, как кость, белое, как зубы в её улыбке. Лео с трудом поднимается на ноги. Какое-то абсурдное чувство подсказывает ему, что он должен встретить эту угрозу стоя — потому что это угроза, нацеленная прямо в сердце его семьи, и даже если он весь в крови, он всё равно будет противостоять ей. Я — огонь на горе, — говорит он себе и, потянувшись за катаной, преграждает путь Кабану. Он замирает на полпути, затем упирается ногами в землю и поворачивается к нему. Как и сказал Донни, он принимает облик красивой женщины с бархатистой кожей и шелковистыми чёрными волосами, но это не женщина. Лео не может позволить себе думать о нём как о женщине или обманываться его изяществом, ведь всё, что он чувствует — это презрение, исходящее от Кабана и направленное на него, лёгкое веселье и презрение. Он бы разорвал его на части одним взглядом, и если он этого не делает сейчас, то только потому, что у него есть какая-то другая цель. Лео прочитал эту историю. Он знает, что делает Кабан. Кабан ест. - Какой смелый, — мурлычет он, подходя на шаг ближе. Лео чувствует его запах — жасмина и пепла. - Всегда на страже, всегда как каменная стена. Но ты, милый мальчик, не тот, кто мне нужен, - он запрокидывает голову, оглядываясь по сторонам, и его улыбка превращается в ухмылку, когда он видит Майки и Рафа. - Где он? — спрашивает он. — Где Чемпион? Лео улыбается в ответ. - Я с радостью передам ему сообщение, — говорит он. — Но пока тебе придётся иметь дело со мной. Улыбка Кабана на мгновение исчезает, словно расплавленный воск, стекающий по стене. То, что Лео видит за ней, он не может назвать ни зубами, ни кровью, ни даже костями. Это больше похоже на лес, чем на настоящее лицо, но не совсем лес. Это... Он отгоняет эту мысль и, когда снова смотрит на Кабана, видит, что тот снова улыбается, а из-под волос на него смотрят тёмные глаза. - Никакого послания, — говорит он. - Но, мой дорогой мальчик, мой дорогой Леонардо, почему это был не ты? Такой сильный, такой храбрый и такой юный, это должен был быть ты, кто сразился бы со мной. Твой брат не может, но вот ты стоишь, вот ты противостоишь мне. Ему и его братьям не впервой сталкиваться со злом, они видели столько монстров, что уже сбились со счёта. Из всех монстров только Краанг Прайм был близок к существу, которое стоит перед ним и улыбается, настолько близко, что можно было бы дотронуться. Краанг Прайм ненавидел его и считал ничтожеством, вредителем, которого нужно уничтожить, но он никогда не излучал такой непринуждённой злобы. Кабан так легко впадает в ярость и так же легко улыбается... а почему бы и нет? Лео знает, что любое его сопротивление — это просто смешно, ведь что такое клинки против бога? И кто такой он сам? Он не чемпион. Несмотря на бешено колотящееся сердце, Лео с удивлением обнаруживает, что его ноги твёрдо стоят на земле, а руки крепко сжимают катану. Ему здесь комфортно, он — одинокая свеча, горящая на фоне ночного неба. Однако одного пламени достаточно, чтобы открыть путь свету, и пока он держится, Раф и Майки тоже держатся. Даже сейчас, когда Кабан делает ещё один шаг, Лео слышит, как Майки натягивает цепь на шее Слэша, а Раф упирается ногами, чтобы выдержать вес Слэша. В глубине души, вдали от страха и сомнений, он слышит, как двигается Усаги, и чувствует, как тёплая кровь стекает по его рукам. Он не Чемпион, но он всё равно их лидер. Он не сдвинется с места. - Думаешь, ты сможешь защитить его от меня? — спрашивает Кабан своим нежным, как шёпот, голосом. Лунный свет нежно озаряет его кожу, а изгибы его щёк блестят, как жемчуг, когда он широко улыбается. - Я не желаю ему зла, пока он... — До тех пор, пока он на это пишется, — говорит Лео, и его переполняет детское удовольствие от того, как Кабан хлопает глазами. Майки резко поднимает голову, его белые глаза расширяются от того, что Лео его перебил, и Лео заставляет себя улыбнуться. О да, я осмелюсь. - Он служит, мы живём. Старая песня. Выступать против так легко после всех этих лет борьбы в темноте. Всё, что они могут потерять — это свои жизни, как и всегда, но это не значит, что они легко расстанутся со своими жизнями. Если Лео падёт — если падёт его семья — то это будет не чем иным, как тем, на что они подписались. Но Лео теперь умеет читать своих противников, и бог или не бог, а Кабан здесь не для того, чтобы убить их. Если бы смерть была у него на уме, он бы уже раздавил их. Он здесь, чтобы оценить их и напугать. - Ты не получишь того, чего хочешь, — говорит он, и его пульс так учащён, что он с трудом ворочает языком. — Донни не сломается. Мы не сломаемся. Он выбрасывает отказ на улицу между ними, прекрасно понимая, как жалко это звучит. И он знает, как выглядит: чудовище, стоящее перед красивой женщиной, со сталью в руках. Об этом тоже ходят слухи, и любой, кто увидит это, подумает, что он и его семья — злодеи, те, кто ест. Кабан облизывает губы, его язык ярко-красного цвета на фоне белой кожи. - Ты так говоришь, — говорит он. — Но он сломается или умрёт. В этой игре для него нет другого выхода, какими бы храбрыми вы ни были. Таков закон игры: либо съешь ты, либо съедят тебя. Кем будет он? Слова Он будет Донни слетают с губ Лео, но рассыпаются и исчезают, когда Кабан протягивает руку с длинными пальцами и касается шрамов на его руке. - Я знаю, кто ты такой, Леонардо, — говорит ему Кабан. Он напрягается, готовый к боли, которую всё ещё испытывают его мышцы. И она действительно просыпается — скользкая, жгучая, холодная боль от игл Шреддера, которая смешивается с новой болью в его плечах и пластроне — но Кабан, понимает он, когда боль стихает и он прикусывает язык, чтобы сдержать крик, не интересуется его болью. Боль — это всего лишь путь к тому, чего он на самом деле хочет. Его унижение. За болью последовала горячая вспышка унижения, пробежавшая по его спине. Унижение. Смех, когда он пытался выкрикивать угрозы сквозь распухшие губы, то, как легко Рахзар разгибал его пальцы, как тихо ломались кости, как он умолял их оставить его семью в покое, и как смех усилился и обрушился на него сокрушительной волной. - Есть так много способов сломаться, так много трещин уже появилось, — говорит Кабан, и его голос звучит почти как песня. — Боль — это один из способов, да, о да, храбрец, но есть и это. Его глаза, тёмные, как ежевика, встречаются с глазами Лео, который пытается отдышаться и собраться с мыслями. Боль — это реакция, удержи её в своём теле. Будь огнём на горе. Если он сломается, сломаются Раф и Майки, и тогда Слэш будет свободен, и они... - Ты рассказал своим братьям, что обмочился в темноте, пока плакал? — спрашивает Кабан. Песня в его голосе насмехается над ним, и это единственное унижение, которое он не может вынести: он был грязным и не мог сражаться. Лео сглатывает, подавляя боль и унижение. Они не принадлежат ему. Они его не определяют. - Заткнись! — кричит Раф, а Усаги издает возмущенный и яростный возглас. Нет, — беззвучно стонет Лео, когда рука Кабана падает с его плеча, а взгляд устремляется на Рафа. - Не ведись на это, Рафаэль... - Маленький, злой и испуганный, - выплевывает Кабан, с его лица не сходит улыбка. - Боишься себя, всего, что чувствуешь, боишься остаться позади, о да, да, это так, мальчик, потому что ты единственный, без кого они могли бы обойтись. Если ты умрешь, шрам между ними заживет, они снова научатся смеяться и забудут тебя. Нечленораздельный, сдавленный от ярости крик Рафа наполняет улицу, и Лео слышит за ним слова, такие же чёткие, как если бы Раф их выкрикнул: это неправда это не так не говори так это неправда пожалуйста пусть это будет неправда. У него есть несколько секунд, прежде чем Раф потеряет контроль и всякая надежда выбраться отсюда живыми исчезнет. — Стой! — кричит он, преодолевая боль, которая всё ещё пронзает его руки... Холодный металл вскрыл меня, и я почувствовал запах крови, и я обмочился, но это сделали со мной, и это не я это я ... со всей своей силой, всей своей волей. Он их лидер, его голос — высший авторитет для них. И Раф, развернувшись к Кабану и забыв о Слэше, замирает на месте. Он дрожит от едва сдерживаемой ярости, его кулаки сжаты, а зубы оскалены, но он держится. У меня есть только один шанс, — думает Лео, когда Кабан поворачивает к нему голову. Он думал о Кабане как о ещё одном противнике, с которым нужно сразиться, но сейчас он не в том состоянии. Кабан — хищник, голодный и зубастый, и если он не Чемпион, то он просто добыча. Добыча ускользает. Раф это возненавидит. Лео тоже не в восторге от того, что оставляет такое оружие, как Слэш, в руках Кабана, но на кону стоят жизни его семьи. Они разберутся со Слэшем позже. Он надеется. - Если ты закончил, — осторожно и спокойно говорит Лео Кабану. Теперь он должен действовать обдуманно, не как огонь в горах, а как лед, древний и обдуманный. - Тогда мы пойдём. Караи — о боже, он совсем забыл о Караи — издает сдавленный звук, который может быть смехом. Взгляд Кабана падает на нее, и Лео получает драгоценную секунду, чтобы взять себя в руки и успокоиться. Когда Кабан снова смотрит на него, Лео улыбается. Широко, до ушей, обнажая зубы. - Наслаждайся своим новым питомцем, — говорит он, кивая в сторону Слэша. — Жаль, что он подержанный, но, думаю, он ещё долго будет радовать тебя. Слэш рычит, бросаясь на Лео, но Кабан поднимает руку, и рык превращается в скулёж. С расстояния в три метра Лео чувствует замешательство Усаги и Майки и раздражение Рафа — и именно Раф нарушает тишину, как Лео и ожидал. - Ты серьёзно... что, чёрт возьми, ты творишь, Лео? Мы не уйдём... - Мы уходим, — говорит Лео, не глядя на Рафа. Он всё объяснит позже, когда они будут в безопасности, но ему нужно, чтобы Раф послушался хотя бы ещё несколько минут. - Отойди, - когда Рафа не двигается, Лео отрывает взгляд от Кабана и смотрит на брата. - Отойди назад, Раф. Кабан молча наблюдает за ним, больше не улыбаясь. На его морде застыло ужасное задумчивое выражение, а с щёк исчезло жемчужное сияние. Теперь его лицо похоже на посмертную маску, восковое и тяжёлое. - Уверен, мы ещё увидимся, — легко говорит Лео, и его улыбка гаснет. - Пойдём! Его последние слова, обращённые не к Кабану, а к его семье, звучат резко, как осколки льда, разлетающиеся в разные стороны. Он вставляет катану в ножны и отворачивается от Кабана, как будто на его пластроне нет крови, как будто каждое движение не причиняет ему боли. Не веди себя как добыча, — говорит он себе. - Не убегай. Майки подчиняется первым: он соскальзывает со спины Слэша на землю, длинная цепь исчезает, когда он убирает нунчаки за пояс. Затем Усаги, приподняв одну бровь, убирает клинок в ножны. Остаётся Раф — рычащий, непоколебимый Раф, который никогда не выйдет из боя, если его не оттащат силой или если он не умрёт. У Лео нет времени на первый вариант, а второй он даже не рассматривает. Раф всегда будет с ним спорить, всегда, до тех пор, пока они оба не превратятся в пыль. Сколько бы он ни кричал и ни умолял, Раф будет стоять на своём... особенно сейчас, особенно из-за Слэша. Не веди себя как добыча. - С тобой или без тебя, Раф, - небрежно бросает он, не оглядываясь через плечо. Он знает выражение лица Рафа, неприкрытую боль в глазах Рафа. Мне жаль, - умоляет Лео, зная, что должен причинить боль Рафу и использовать страх его брата, чтобы вытащить его живым. - Мне очень жаль. Пожалуйста, пойми. Он делает первый шаг в сторону, чувствуя на себе взгляд Кабана. Тот наблюдает за ним, голодный, выжидающий, когда он остановится, чтобы наброситься на него. Один шаг. Второй. Майки и Усаги следуют за ним. Если у них и есть вопросы, они понимают, что лучше задать их сейчас, но шаги Рафа не следуют за ним. Давай, Раф. Один неверный шаг — и они мертвы. Кровь на улицах. Три шага, четыре. Лео полностью контролирует ситуацию, он — острый клинок, который он оттачивал всю свою жизнь, но его самообладание даёт трещину, когда шаги Рафа не раздаются у него за спиной. Он не может этого сделать, он не может оставить Рафа. Прошло всего три секунды, совсем немного времени, но без Рафа они все погибнут. Всегда было либо всё, либо ничего. Семья или смерть. Раф рычит. Лео едва не спотыкается от охватившего его облегчения. Он знает этот звук: капитуляция и обещание, что позже они подерутся. Он согласен. Это значит, что Раф с ним и они смогут выбраться живыми. Слэш что-то шипит, когда они доходят до конца улицы, но его слова прерывает очередной резкий вой, и Лео с железной уверенностью понимает, что Кабан не станет их преследовать. Они не похожи на добычу, они не бегут, они не боятся. По крайней мере, он не видет, а иногда достаточно просто внешнего вида. Ближайшее убежище находится на севере. Там он всё объяснит и заплатит за то, что сделал с Рафом. Но они будут в безопасности. Они будут живы. Этот трюк больше не сработает. Лео делает глубокий вдох, когда они поворачивают за угол, и считает шаги позади себя. Раз, два, три. Пора бежать.

***

Донни не просыпается, когда Эйприл встает, чтобы проверить Кейси, но, как только она ложится обратно в постель, он прижимается к ней и что-то бормочет. Если он и говорит что-то, то она не может разобрать, что именно. Поэтому она позволяет ему прижаться к себе и устраивается поудобнее, прежде чем снова заснуть. Что касается Кейси, то вчерашнего эпизода как будто и не было. Температура у него спала, и он ворчит на неё и отмахивается, когда она прикасается к его лбу. Эйприл жалеет, что в панике не сосредоточилась и не прикоснулась к его разуму, чтобы убедиться, что всё прошло, но этот шанс был упущен — нет смысла теперь ненавидеть себя за это. Она так и сделала: убрала волосы с его лба и проверила, полон ли стакан с водой на столе. В голове у Кейси было так же, как и всегда: тепло, шумно, обжитой и захламлённый дом, запахи сосны, воска и льда. Но что-то ещё промелькнуло в этих захламлённых комнатах и на несколько минут поселилось в его голове. Кабан. Теперь её преследует запах жасмина, а на ладонях остались следы. И снова её выделили как особенную. Донни сказал бы, что я всегда была особенной, — сонно думает она, поворачиваясь, чтобы положить подбородок ему на пластрон. Он всё ещё спит, его рот открыт, руки и ноги свободно лежат под одеялом, и нет ничего такого в том, чтобы лежать здесь, в его постели, что не казалось бы знакомым, безопасным или правильным. Его тело — прохладная, твёрдая масса над ней; его рука нежно лежит на её бедре. Он защищает её, но не претендует на неё. Она проводит рукой по его пластрону, нащупывая небольшой изгиб живота. По часам на прикроватной тумбочке Донни сейчас десять утра, в обычный день Донни уже встал бы четыре часа назад и выпил бы вторую чашку кофе. Он заслуживает того, чтобы поспать подольше — судя по кругам под его глазами, неделя сна была бы неплохим началом, — но им нужно поговорить, и она хочет знать, почему Лео и остальные до сих пор не вернулись. Она пытается дотянуться до телефона Донни, и это его будит, хотя ничто другое не смогло бы этого сделать. Он открывает глаза и тянется к ней, но потом спохватывается и опускает руку на кровать. Эйприл заставляет себя улыбнуться. Она знала, что это будет непросто, и в этом нет никого, кроме неё самой. - Эй, — говорит она, протягивая ему телефон и снова прижимаясь к нему. - Они ещё не вернулись. Нам стоит беспокоиться? — Э-э, — говорит Донни, беря телефон, не отрывая от неё взгляда. — Я вчера вечером разговаривал с Рафом. Он спрашивал о приютах, и.., его голос затихает, когда он переключает внимание на свой телефон и слегка хмурится. Она гладит его по лбу, пока он читает, стараясь не надавливать, но чувствует, что он колеблется, прежде чем закончить мысль. — Они задержались допоздна, так что на сегодня они остановились в приюте. Они вернутся сегодня вечером. Беспокоиться не о чем, но Лео хочет, чтобы все были дома и поговорили с ним, когда он вернётся. — А мы разве не на карантине? Донни пожимает плечами, глядя в потолок. - Это спорный вопрос, учитывая, что нас трое. Мы никуда не пойдём, - он не отошёл от неё, но и не приблизился. Чёрт возьми, Донни. Эйприл подавляет желание прикоснуться к его разуму. Она в равной степени чувствует его растерянность и тоску, а также тихое недоверие. Её пальцы продолжают осторожно поглаживать его лоб, прогоняя растерянность и выжидая, пока он перестанет сомневаться. По крайней мере, от тоски у неё есть лекарство. Как только Донни откладывает телефон в сторону, она обнимает его за плечи и целует в щёку. - Ты хорошо спал? — спрашивает она, почти касаясь губами его кожи. Донни вздрагивает, но она замечает это движение. Это не плохая дрожь, ни в коем случае. - Довольно неплохо, — говорит он. Он теребит одеяло, решительно хмурясь, и Эйприл становится не по себе от того, что она знает, что он скажет, и от того, что это первое, что приходит ему в голову. - Эйприл, ты... - Я хочу быть здесь, — перебивает она его как можно мягче. — Я повторю это столько раз, сколько тебе нужно. Но, Донни, ты хочешь, чтобы я была здесь? Он смотрит на неё, и решимость сменяется недоверием. - Ты еще спрашиваешь? - Это важно, — говорит она ему, приподняв бровь, — быть точным. Один очень умный человек однажды сказал мне это. На самом деле не один раз. Почти каждый день с тех пор, как я его знаю. Донни запинается, разрываясь между возмущением и смехом, и пока он раздумывает, Эйприл притягивает его голову к себе и целует. Это далеко не лучший её поцелуй, не такой, какого заслуживает Донни. Она всё ещё учится, как их губы должны соприкасаться, но этот процесс обучения слишком приятен, чтобы она обращала внимание на трудности. Особенно когда Донни целует её так, как умеет, полностью сосредоточившись на ней после лёгкого удивления. Такое внимание, такая сосредоточенность — это опьяняет и немного пугает. Во всём, что он делает, столько любви: от того, как он поправляет руку, которой обнимает её, до того, как он спит, прижавшись к ней, между ней и дверью. Так было всегда. Когда ей было шестнадцать, это её пугало. Теперь, в двадцать шесть лет, она всё понимает. Каким-то образом она снова оказывается на спине, а Донни нависает над ней, опираясь на локти. Ей хочется притянуть его ближе и забыть, что их тела все еще полузажиты. Он такой тяжёлый и большой, такой надёжный, и она хочет получить от него как можно больше. Его поцелуев — медленных, нежных, исследующих поцелуев, от которых она забывает дышать, — недостаточно. Закрыв глаза, она отстраняется, чтобы перевести дыхание. Он будет винить себя, если я потеряю сознание, — думает она, и эта мысль кажется ей бессмысленной, она почти смеётся. Прежде чем она успевает снова поцеловать его, Донни прижимается губами к изгибу её шеи, его губы обжигают её ещё тёплую после сна кожу. - Оу, — выдыхает она. Это… неожиданно, но Донни тщательно прокладывает путь вверх по её шее лёгкими поцелуями и едва заметными прикосновениями языка, от которых замирает сердце — имитация её собственного маленького трюка прошлой ночью. Она так давно не чувствовала подобных прикосновений, так давно, что от каждого его поцелуя её пронзает дрожь. Нет, это неправда. К ней никогда в жизни не прикасались так, как сейчас. С такой заботой и такой близостью. Донни знает её тело, Донни доверяет её телу. Возможно, это не осознанное знание, а просто то, что развилось за столько лет, проведённых бок о бок, но когда он прижимается губами к тонкой коже у неё под ухом, ему кажется, что он делал это уже тысячу раз. Но это не мешает Эйприл сделать ещё один вдох, который, если честно, больше похож на стон, чем на вздох. Донни замирает, а затем поднимает голову. Его глаза такие же тёплые, как и губы, зрачки расширены, и он изо всех сил старается не выглядеть самодовольным. - Мне казалось, ты сказала, что мы не должны ничего торопить, Эйприл, — говорит он. Она подавляет в себе новое желание — на этот раз желание по-настоящему его задушить — и смеётся незнакомым хриплым смехом. - Да? Я идиотка. Он снова целует её, почти прежде, чем она успевает что-то сказать. Им нужно поговорить, и поскорее, если не сейчас, но Эйприл не торопится прерывать поцелуй. Она наконец-то поняла, как её губы соприкасаются с его губами, а настоящий учёный всегда проверяет, можно ли воспроизвести полученные результаты.

***

После спальни Донни кухня кажется слишком светлой. Здесь не прохладнее, чем в остальной части логова, но Эйприл дрожит, пока, а затем обхватывает руками кружку с кофе. Она медленно потягивает его, пока Донни рассказывает свою версию событий, не двигаясь и не произнося ни слова. Это не занимает много времени. Донни не хочет рассказывать об этом, как и Эйприл не хочет рассказывать о своей стороне истории, но он не тратит время и слова впустую. Он говорит кратко, почти сухо, учитывая, что он рассказывает о том, как Кабан играет в его голове и превращает кошмары в оружие. Лишь однажды его голос дрожит: - Я не смог добраться до вас вовремя. Я знаю, что это было не по-настоящему, но... я не смог вас спасти.., - Эйприл не пытается заполнить его короткое молчание. Она просто протягивает руку через стол, кладёт её в его ладонь и позволяет ему сжать её. Мысль о собственном мёртвом теле её не беспокоит. А вот вторжение в мысли Донни оставляет горький привкус во рту. И в мысли Кейси тоже, если это тоже был Кабан... а интуиция подсказывает Эйприл, что так оно и было. Она знает, каково это — когда у тебя крадут контроль. Это история её жизни, эта кража повторяется снова и снова, и она с радостью убьёт — да, убьёт — любого, кто попытается сделать то же самое с её семьёй. Она подавляет свой гнев, чтобы он не мешал ей, когда понадобится. Пока в ней теплится огонёк, она может разжечь из него пламя и сжечь своих врагов. Но не сейчас, не тогда, когда ей ещё нужно рассказать свою историю. Это занимает даже меньше времени, чем у Донни: тихая лаборатория, сгорбленная, шаркающая фигура, старое горе другого Донни и его горькое отрицание. Она не вспоминает о его руках, она так мало может сделать, чтобы защитить Донни, но она может сделать вот что: она может быть единственной, кто помнит сломанные, неуклюжие пальцы, так похожие на те, за которые она сейчас цепляется. Она искренне благодарна за то, что они провели несколько часов в тишине, прежде чем начался этот разговор. Нет, не просто благодарна, а ещё и с облегчением вздохнула. По крайней мере, он поспал, по крайней мере, он знает теперь. Если бы она подождала, то ничего из того, что она могла бы сказать, не смогло бы развеять чувство вины, в которое погрузился Донни. Это не просто чувство вины, это презрение к самому себе, к тому, что, по его мнению, он не смог сделать. Эйприл вздрагивает, когда её пронзает острая тревога. Он будет терзаться чувством вины и думать о своих неудачах, и не будет иметь значения, что они ненастоящие, что он никого не подвёл. Пока Донни будет так думать, он будет ходить с опущенными плечами и мрачным взглядом и не позволит ей помочь ему. Донни свободной рукой играет с сахарницей, его кофе стоит нетронутый. - Значит, ты меня видела, — говорит он. В его голосе нет ни тени того, что творится у него в голове. Эйприл прикусывает щеку изнутри, чувствуя, как её переполняет чувство вины. Он так хорошо скрывает внешние проявления своих эмоций, что она привыкла не заглядывать глубже. Ленивая, Эйприл, ленивая. - Прости, — добавляет он, делая небольшую паузу после этих слов, прежде чем продолжить. - Тебе не следовало это видеть, ты не.., - он пожимает плечами и ещё больше съёживается. За этим столом и так достаточно чувства вины для них обоих. У неё было достаточно времени, чтобы накрутить себя. Как бы ни было приятно наконец-то поговорить с Донни о том, что его ранит, он по-прежнему несёт это бремя. Он не откажется от него добровольно, потому что Донни считает, что заслуживает его, каждую каплю, но Эйприл — куноичи, и она знает, что делать: не отвлекать, а перенаправлять. - Значит, ты думаешь, что это возможное будущее? — спрашивает она. Она проводит большим пальцем по его костяшкам, наблюдая сквозь ресницы, как чувство вины в его взгляде постепенно сменяется размышлениями. - Или это какая-то другая вселенная? Как с Краангом, но эта вселенная... - Всего в нескольких решениях от наших собственных? — Донни хмурится, глядя куда-то ей за левое ухо. Эйприл опускает голову, чтобы скрыть улыбку. Дайте Донни задачу, которую нужно решить, и он потратит всё, что у него есть, чтобы найти ответ, даже ту энергию, которую он тратит на самобичевание. Она отпускает его руку — Донни нужно сосредоточиться — и встаёт, чтобы наполнить их кружки. Когда она возвращается к столу, прихрамывая, Донни качает головой. - Что бы это ни было, это не самая насущная проблема, - он подпирает подбородок рукой и потягивает кофе, но не похоже, чтобы он его пробовал. - Если предположить, что всё это правда — а это большое, большое предположение — то мы по-прежнему сражаемся без какого-либо эффективного оружия. Мы даже не знаем, каков будет финал и когда он наступит, - он начинает постукивать пальцем по столу. - Слишком много условий. - У нас есть миф, — говорит Эйприл, не отрываясь от кружки. Донни рассеянно кивает, и она продолжает. - У нас есть видения, за неимением лучшего термина, у нас есть зуб и вот это, - она поднимает левую руку, на которой до сих пор видна белая полоса. Им следовало поговорить об этом неделю назад, в то утро, когда миф ворвался в их жизнь. Вместо этого они работали бок о бок, но не вместе. Именно в этом Донни нуждается в ней как в опоре. У неё нет его способности соединять точки; если она и гений, то гений практичный, методичный, в отличие от молниеносного Донни. Он озаряет, она раскапывает. Десять лет борьбы с Краангом и «Фут» не подготовили их к этому. Как сражаться с мифом? У сонной католички в голове и не такой уж сонной ирландки есть ответы на этот вопрос: со святой водой и серебром, с мечами со дна озёр и чашами, наполненными кровью, с солью и шалфеем, горящими на подоконниках, с выворачиванием рубашек наизнанку, с холодным железом и проточной водой, с мисками молока и мёда, расставленными под луной. Всё это Донни отвергнет, потому что Донни упрям и горд, и если он не может найти решение с помощью науки, то уж точно не примет его с помощью веры. - Этого едва ли достаточно, — бормочет Донни, отвлекая Эйприл от её размышлений. Он продолжает постукивать пальцем по столу. - Но если то, что мы видели, действительно было другой вселенной или даже возможным будущим, то нам нужно увидеть это снова. — Что? — Эйприл в замешательстве откидывается назад. — Как, чёрт возьми, мы это сделаем? Попросим Кабана... о. Вау. Портал, - она не разбирается в науке, но время и пространство складываются в гротескные, болезненные формы, но Донни понимает это и, что ещё важнее, понимает алгоритмы прогнозирования, позволяющие отслеживать, где откроется портал. Где и когда. — Боже мой, Донни, — шепчет она. — Это блестяще. Даже для тебя это блестяще, - она перегибается через стол и целует его, едва касаясь губами, и он едва сдерживает удивлённый возглас. — Прости. Я просто… должна была это сделать. Продолжай. Донни лучезарно улыбается ей, его щёки краснеют. - Э-э, ну... тут особо не на что опереться, но... но если говорить о гипотезах, то бывало и похуже. Я могу задать параметры поиска по биометрическим данным, которые соответствуют текущим шаблонам, а затем мы можем исключить строки, не соответствующие этим событиям. Работы будет много, но мы можем сузить круг возможных совпадений и найти... - ... Найди нити, ведущие к Кабану, и экстраполировать провоцирующие события, — торопливо перебивает Эйприл, мысленно перебирая варианты. Часть её содрогается при мысли об использовании технологий Краанга, и нет никаких сомнений в том, что впереди их ждёт чудовищно объёмная работа, которая может оказаться напрасной, если эта гипотеза не подтвердится. Однако вид улыбающегося Донни, чьи глаза горят надеждой, а всё тело напряжено от едва сдерживаемого интереса, оправдывает все усилия. - Мы увидим, что пошло не так. Пропустите неудачные попытки — найдите то, что работает. — Именно, — говорит Донни. — Это большое «если», но я не против, если ты не против,— он опускает взгляд на их соединённые руки, и к нему возвращается румянец. Эйприл высвобождает свои пальцы из его, затем обходит стол, встаёт перед ним и обнимает его за шею. Он лишь на мгновение замирает, а затем осторожно кладёт руки ей на талию, широко раскрыв глаза и не до конца веря в происходящее. - Я в игре, — говорит она. — Давай приступим к работе.

***

В другом месте. - За ночь мы потеряли ещё троих, — говорит Элис Леонардо. Он не перебивает её и не смотрит в её сторону, поэтому она воспринимает это как разрешение продолжать разговор. - Никаких признаков болезни или травмы, они просто не проснулись. Мы кремируем их на закате. Там будет раввин, который скажет несколько слов. Кейси подумал, что было бы неплохо, если бы… - Ты когда-нибудь думаешь о них? — спрашивает Леонардо. Он отодвигает чашку с чаем в сторону и складывает руки на коленях. - О Донни и Эйприл? Это отвратительно до невозможности — радоваться тому, что он почти слеп, но это значит, что он не увидит её гримасу. Только не это. После визитов Майка Леонардо всегда задаёт этот вопрос, и ей надоело на него отвечать. - Мне нужно рассказать тебе гораздо больше, — говорит она. - А потом мне нужно переделать расписание патрулей, а потом я должна убедиться, что Кейси не изображает из себя мученика — снова — а потом я должна убедиться, что Рафаэль и Майк не кричат друг на друга при всех, а потом я должна придумать, как двигаться на юг. У меня нет времени думать, Леонардо. У меня слишком много дел. - Это не ответ, Элис, — говорит он, поворачиваясь к ней лицом. - Ты когда-нибудь... Он хочет знать, оплакивает ли она их так же безутешно, как и все остальные, есть ли в её душе незаживающая рана. Какой бы она была дочерью, если бы не было этой раны? Элис — ужасная дочь. Она не оплакивает их должным образом. Их воспоминания — последнее, что у неё осталось в жизни, и если она будет слишком часто их доставать, они разрушатся, и тогда у неё ничего не останется. Этот мир умирает, он весь в дыму и отравлен, и скоро Шреддер найдёт их и спустит на них гончих, и тогда они станут пищей для зверя. Она знает эту историю. Когда этот день настанет, она хочет, чтобы эти воспоминания были достаточно яркими, чтобы её родители хоть ненадолго почувствовали себя живыми. - Я не могу, Леонардо, — говорит она. — Если бы могла, я бы уже сдалась. Это вызывает у Леонардо улыбку, более яркую, чем та, которую она видела за все годы, проведённые в клетке. Не думай об этом. Выброси это из головы. - И ты не сдашься, — говорит он, протягивая руку и крепко сжимая её плечо. - Они бы тоже не сдались. Элис закрывает глаза, чтобы не видеть ничего, кроме одного воспоминания: её мать смотрит на мёртвые поля, стиснув зубы. - Он вернётся, если сможет, — сказала Эйприл. - Даже если нет, мы не перестанем бороться. Пообещай мне. - Я обещаю, - говорит Элис. Она сдержала это обещание, несмотря на то, что их больше нет, несмотря на то, что они никогда не вернутся. Она не думает о них, но хранит это обещание в своём сердце, и с каждым днём оно становится всё ближе. - Мне нужно поработать, — говорит она, открывая глаза и убирая руку Леонардо. - Поспи немного. Он вздыхает, когда она уходит, но не пытается её остановить. В конце концов, она такая же упрямая, как и её родители.