День третий

Всё вращается в этой вселенной,

Возвращается к нам, запуская круги на воде.

Ничего не проходит бесследно.

30 августа 2005 года.

      Я видела много фильмов о катастрофах, но кино не имеет ничего общего с реальностью — у него есть хронометраж, а в Мемориальной больнице время застыло, превратившись в бесконечность. Вчера мы думали, что все хорошо — ураган обошел нас стороной, светило солнце, уходила вода. Некоторые люди решились покинуть больницу. У Дианы родилась дочь, раньше срока, но мать и ребенок в порядке. Вчера в нас поселилась надежда, но сегодня все иначе — сегодня мы знаем, что в городе одну за другой прорвало несколько дамб и вода стремится к центру города. А еще, что у нас нет плана эвакуации на случай наводнения и что в больнице двести тяжелых пациентов, которым эвакуация нужна в первую очередь. Канализация не работает, продовольствие заканчивается, как и запасы питьевой воды. Имя урагану присвоено «Катрина», и когда я слышу его в новостях, с трудом сдерживаю смех — я назвала так героиню своей книги.         — У нас есть около четырех часов,— Майкл говорит со своей командой, не позволяя голосу терять ровный тембр. — Национальная гвардия обещала прислать несколько грузовиков, но это все, чем они могут помочь. Еще ждем вертолеты.          — Но вертолетной площадкой никто не пользовался уже лет восемнадцать? — звучит голос кого-то из его врачей. По моим нервам вопрос бьет удар тока, но Майкл остается непоколебим.         — Мы обследуем площадку. От вас требуется подготовить людей к эвакуации.          — Говорят, что грузовые лифты не подключены к резервной сети, это правда? — еще один вопрос, и снова Холл проявляет стойкость, которой я невольно завидую.          — Да, это так. Пациентов придется поднимать по лестнице.         Никто не знает, как все это будет происходить. Никто не знает, когда и в каком объеме придет помощь. Наш город вдруг превратился в богом забытый клочок земли, и мы должны как-то выжить. Но этого мало — мы должны сделать так, чтобы выжили другие.          На третий день медицинская форма больше не тяготит меня — превращает в невидимку, и я иду туда, где нужна помощь, на меня не обращают внимания, кажется, даже забыли, что я не сотрудник, а посторонний человек — рук не хватает.          На третий день мы больше не слушаем новости — вчера дикторы заверяли, что наводнения не будет, а сегодня только и говорят о прорыве дамб. В больнице становится тихо по сравнению с тем, как было последние несколько дней, и в этом есть что-то пугающее. Я столкнулась со смертью единожды и думала, что знаю о ней все, но теперь понимаю, как сильно ошибалась.          Диана просила меня поговорить с кем-то из врачей о ее пациентах. Не знаю, поняла ли она попытки объяснить, что я не работаю в Мемориал. Ей, кажется, все равно, и я могу ее понять. Поэтому иду за Майклом, пока он отводит своих пациентов, но разговор начать никак не удается. Все идет не так. В одной из палат медсестра по чьему-то приказу отключила кардиомонитор, и Майкл взбешен. Он спорит с незнакомцем и мне кажется, что вот-вот ударит его, но ничего такого не происходит. Второй врач уходит, а Майкл сам включает монитор. Я понимаю, что он чувствует — смерть уже стоит на пороге больницы и дышит врачам в затылок, а они понятия не имеют, какое решение будет правильным. Они привыкли спасать жизни, но разве кто-то мог представить себе такой ад?         Майкл идет так быстро, что я за ним едва поспеваю, он кажется, про меня забыл. Останавливается на высоком больничном крыльце, закуривает. Парковку уже затопило водой, она прибывает быстрее, чем мы рассчитывали. Где-то за ней автомобиль Майкла, а в нем ноутбук с моей книгой. Книга… это пустое. Никакого значения больше не имеет все, что я хотела в ней сказать. Записи, которые я делала вчера, намного важнее.          — Джейн? — Майкл смотрит на меня и его взгляд меняется. А я не знаю, как заговорить — в нем столько усталости.         — Диана беспокоится о том, как эвакуировать своих пациентов.         Я слышу, о чем перешептывается медперсонал: лифты не работают, одних нужно нести вниз, других наверх, на каталках — по лестницам. Знаю, что пациенты Дианы не могут передвигаться сами. Я понимаю больше, чем Майкл считает, но он пытается подбодрить, потому что, глядя мне в глаза, сказать «нет» не может. Твердый и холодный, даже жесткий — закаленный годами работы в больнице — Майкл Холл привык говорить людям правду, как она есть. Сухие медицинские термины. Но со мной он внезапно мягок, потому что не может отобрать надежду, которую видит в моих глазах.          — Мы что-нибудь придумаем, Джейни. — Я знаю, что он лжет, пусть и не осознанно, но делаю вид, что верю. Нет сил выдавить улыбку, но кое-что все же могу — сжимаю его пальцы в своих на несколько мгновений, прежде чем мы расстанемся, чтобы почувствовать его тепло. Холл уходит дальше заниматься подготовкой к эвакуации, я иду туда, где собрались остатки гражданских — среди них есть дети, которые оказались в больнице без родителей. Мы с Карой договорились присматривать за ними. Детей немного, и они почти уже не встают со своих мест, потому что устали, напуганы, им жарко. Хочу подбодрить их сказкой, но в голову ничего не идет, как на зло. Вчера моим двигателем была злость — я злилась на ураган, на национальную гвардию, которая не спешила эвакуировать больницу, но сегодня на злость нет сил.          Детям от двух до пяти, их десять. Имена путаются в моей голове. На третий день никто из них уже не зовет своих родителей — они такие маленькие, но уже столкнулись с жестокостью этого мира и усвоили урок. Стайкой ходят за Карой, с надеждой смотрят на меня. Ни одна сказка так и не вспомнилась, и тогда я говорю о маме. Впервые после ее смерти я говорю с кем-то о ней. О том, как мама по субботам пекла мои любимые блинчики, а по воскресеньям мы ездили в парк… как она катала меня на качелях, раскачивая высоко-высоко. В детстве мир был совсем другим: наполненным теплом ее рук. Хочется верить, что дети найдут своих родителей, но я не знаю… Мы застряли в больнице, умирая от жары, но утром диктор по новостям говорил, что город превратился в хаос — нападения, насилие, грабежи. Здесь хотя бы этого нет, но кто знает, что стало с семьями этих бедняжек.         Слова застревают в горле, голос вот-вот дрогнет. То и дело вбираю в легкие воздух, но даже это причиняет мне боль. Но расклеиться при детях — такого себе не могу позволить, я не имею на это право. Спасение приходит неожиданно. Поднимаюсь на ноги, заметив, что Майкл идет сюда. Он видит все и даже больше, чем доступно проницательному взгляду. Его голос звучит мягко, почти убаюкивающе, словно я сама ребенок.         — Джейн, внизу несколько военных грузовиков. Национальная гвардия заберет детей. И ты поезжай с ними. — «Что?». Он говорит на моем родном языке, но слова вдруг превращаются в звуки, неподвластные моему сознанию. — Садись в грузовик с детьми, эвакуируйся.          Я понимаю только две вещи: детей можно вывезти из больницы, и что окончание мне совсем не нравится. Майкл чувствует мое несогласие, пока дети вместе с Карой забираются в высокий грузовик, Холл отводит меня в сторону. Его ладони сжимают мои плечи — готов посадить в грузовик своими руками. Но я не готова.          — Джейн, тебе нужно уехать. Ты не представляешь, что здесь скоро начнется, тебе не нужно это видеть, правда. Ты помогала нам все эти дни, а теперь позаботься о себе и уезжай. — Даже, когда его голос звучит так тепло, Холл не терпит возражений. Я не хочу уезжать, волна протеста поднимается изнутри, но его пальцы сжимают меня под локоть, пока мы идем к машине, и нет шанса воспротивиться неизбежному. — Не спорь, Джейни. Пожалуйста, делай, как я говорю.         Майкл следит за тем, как я забираюсь в грузовик, но кто-то зовет его. А я, глядя как его высокий силуэт, который скрывается в дверях больницы, понимаю, что делаю что-то неправильное. Дело вовсе не в том, что мир вокруг перестал быть безопасным — потому что его не будет рядом. Дело в том, что он не скала, не камень и не кремень, а обычный человек. И я ему нужна. Майкл молчит об этом, но его глаза говорят больше, чем он готов позволить своим словам.          Грузовик уезжает, а я остаюсь у больницы Мемориал. Другого шанса не будет. Военная вертушка забрала одного пассажира, самого тяжелого новорожденного, а больше вертолетов не было. Грузовиков тоже больше не будет — воды становится слишком много — об этом сообщили военные, уезжая.         Мне страшно — страх накрывает, когда двери больницы закрываются за моей спиной и тут же, померцав немного, гаснет свет. Это означает, что подвал затопило и генераторы вышли из строя — это означает обратный отсчет. Время больше не на нашей стороне, теперь время играет против нас. Майкл говорил, что в больнице что-то будет, я могу лишь догадываться. Сомнений нет — я поступаю правильно, но как же страшно.         Мамочка, папа, как же мне страшно…         Вокруг столько лиц, все сливаются в единую массу. Форма, — такая же, как моя — светлые проблески в полумраке слабых фонарей, вовсе не выглядит светом в конце тоннеля. Пациенты сидят в креслах-каталках, лежат на кушетках, многие из них уже слишком слабы, чтобы ходить. Они все выглядят одинаково: измученные лица — жара, голод, жажда воды, боль. Пот блестит на коже, а глаза… Я будто смотрю в пропасть снова и снова. Они просят пить, пальцы цепляются за бутылки, но ничего нельзя поделать. В отделении Майкла, как и везде, один и тот же приказ: экономить воду, еду, медикаменты. Все заканчивается слишком стремительно. Я не врач и могу совсем немного: дать воды, обтирать полотенцем. Кто-то смотрит в пустоту, кто-то находит силы, чтобы сказать: «спасибо». Кто-то включает радио, и звук кажется непривычно громким после угнетающей тишины.         В руки журналистов попала запись разговора с руководителями службы береговой охраны. Их просят эвакуировать больницу, но ответ лаконичный и холодный:  

«Мемориальная больница не является приоритетом для спасательных операций. Присвоена вторая степень важности».

        Медсестра спешит выключить радио и пореже включать новости — паника никому не нужна. Я даже не знаю, хочу услышать больше, или нет. Мои руки перестают чувствовать влажный холод полотенца.         — Волонтерите? — рыжеволосая доктор, над чьим чемоданом в ординаторской шутили в первый день — целую вечность назад — узнает меня, ее губы на мгновение изгибаются в улыбке, с которой никак не вяжется измученный взгляд — мы все здесь такие.          — Что-то вроде. Хочу сделать все, что могу. — Припоминаю, Майкл называл ее Анна.         — Не забывайте пить, не допустите обезвоживание, — благодарю ответной улыбкой, но разговор прерывает треск рации.         «Код синий, седьмой этаж», — звучит тревога — что-то случилось на этаже Дианы. Ноги несут туда, я ведь обещала…          На седьмом этаже впервые за дни в больнице меня настигает леденящая реальность смерти. Врачи пытаются реанимировать пожилого мужчину, но ничего не выходит. Писк медицинских устройств обрывается, и комнату заполняет давящая, могильная тишина. В спертом воздухе ощущается липкий запах пота, смешанный с резким запахом медикаментов. Вместе с ними врывается тошнотворный, удушающий запах из канализации, словно сама смерть источает зловоние. Этот смрад проникает в каждую мою клеточку, напоминая о хрупкости и уязвимости человеческой жизни. Мы никто — всего лишь вторая степень.         Диана вместе с малышкой еще занимают кабинет Майкла, но я застаю ее в дверях. Ей пока рановато вставать, а собралась преодолеть четыре этажа и это на следующий день после родов. Диана заверяет, что хорошо себя чувствует, но я с трудом ей верю.         — Был синий код. Кто?          — Прости, — качаю головой, потому что больше не могу ничего сказать. Я не запомнила имени и про исход сказать не могу. Что-то во мне заледенело — часть меня отказывает принимать реальность, как будто вес вокруг не настоящее — кино или компьютерная игра. Проносить вести о чьей-то смерти оказывается слишком тяжело, мне не по силам. — Идем, я тебе помогу.          — Есть такая пословица: все, что с нами происходит, случается именно тогда, когда нужно. Я не понимаю, для чего нам все это нужно? Люди здесь боролись за жизнь, а что теперь?         Теперь им жить ровно столько, сколько продержатся аккумуляторы у аппаратов искусственной вентиляции легких.          Я так же, как и Диана задаюсь вопросом: почему все это происходит с нами. Но оказавшись среди своих пациентов, она кажется, немного выдыхает. Те ругают ее за то, что осталось — надо было брать малышку и уезжать, но в их глазах становится чуть меньше страха.          Возвращаюсь в пустой кабинет Майкла — здесь все так, как сутки назад, когда мы провели вместе жалкий остаток ночи. И флешка все так же лежит на столе. Мир вдруг сужается до размера этой малюсенькой флешки. Я знаю, что делать: хватаю ее и спешу на улицу. Вечером наступает спасительная прохлада, но люди не спешат покидать стены больницы — вокруг небезопасно, особенно в темноте. Мне тоже не по себе. То и дело кажется, что случится что-то неотвратимое. За спиной раздаются негромкие шаги. Успев испугаться на мгновение, узнаю их. Но делаю то, за чем пришла — флешка летит в воду. Туда, где я ее не найду. От книги не осталось совсем ничего, она затеряется в водном потоке вместе с невинностью. На электронных страницах жила светлая, беззаботная девочка, но в ее истории больше нет никакого смысла. Возможно, когда все закончится, напишу другую. Если, конечно, смогу.         — Зачем? — Майклу не удается удержать дрогнувший голос. Впервые за эти три дня вижу в его глазах страх.          Зачем я делаю это с книгой? Или зачем осталась?          — Я? Или книга? — мне наоборот вдруг становится слишком спокойно. Потому что знаю ответы на оба вопроса.         — И то, и другое, — его голос звучит ровнее, но он как будто все еще не верит, что это в самом деле я стою перед ним. В доказательстве подхожу ближе и нахожу его пальцы своими — его ладони дрожат. Впрочем, как и мои. — Ты должна была уже быть далеко отсюда, в безопасности, созвониться с отцом, найти его… Так и знал, что не сядешь в тот грузовик, стоило только отвернуться, и что я вижу. — Он как будто злится, но не злится по-настоящему. По-настоящему, в его серых глаза как будто бы облегчение. Мне так нравится глубина его глаз, в них есть что-то, что заставляет верить в чудо, в то, что даже после самой темной ночи обязательно наступит рассвет.          — За время в больнице я осознала, что мой сюжет — сущая глупость. Слащавая история любви. А жизнь — жизнь совсем другая. — Мои губы произносят одно, а сердце — совсем другое. Сердце стучит быстрее. Даже посреди ада, но рядом с ним.         — Хочешь сказать, в жизни нет любви? — Майкл вглядывается в мои глаза в поисках ответов, сокращая расстояние между нашими лицами — так близко, что становится труднее не только говорить, но и дышать. Он знает, что вовсе не это я имела ввиду, потому что его взгляд лишен сомнений.          Он чувствует то же, что чувствую я.         — Нет, вовсе нет. Конечно, любовь есть. Ты знаешь, что нужно всего пять секунд, чтобы влюбиться? Я теперь знаю. Но все совсем не так, как в книге.          — Пять секунд? — он переспрашивает медленно, растягивая слоги, и я киваю, потому что больше не могу говорить — обхватив за талию, Майкл резко прижимает меня к себе, и воздуха не хватает. Воздух заканчивается, когда он целует меня — жадно и настойчиво, как в последний раз. Как будто завтра и в самом деле наступит конец света.         — И все-таки, зачем ты выбросила флешку? Ноутбук ведь остался в машине, больше нигде записей нет? — Майкл снова спрашивает о книге, когда мы сидим на широком подоконнике в пустующем коридоре, прижимаясь друг к другу. Эта ночь отличается от прошлой: больница замерла, затаилась в ожидании чего-то страшного — завтрашней эвакуации или разрядки аккумуляторов ИВЛ. В коридоре так тихо, как будто все вокруг вымерло.         — Я выбросила не книгу, а свою наивность. — Мне горько. Хочется увидеть лицо отца и остальных: Жанна, Ли и Ник, Томас… Если бы у меня была машина времени, вернулась бы в первый день в «Колыбели», чтобы прожить все заново.          — И все же лучше бы ты уехала. — Майкл перебирает мои волосы, как будто все еще не верит, что перед ним вовсе не мираж. — Но я рад, что ты здесь. Утром в день отъезда из «Колыбели» звонил Боб, мой юрист. Сообщил, что медицинское расследование установило: в смерти того пациента нет моей вины. Будто камень с души свалился, но что в итоге…          — Моя мама любила говорить, что даже в самые мрачные времена расцветают розы. Я не понимала ее слова очень долго, а вчера, когда увидела малышку Дианы, то поняла. А еще мама рассказывала легенду про принцессу роз. Слышал когда-нибудь? — Майкл отрицательно качает головой. Мне кажется, что он вообще не очень внимательно меня слушает – больше увлечен разглядыванием лица, что перед ним. Я не хочу впускать темные мысли в сердце, но все это выглядит так, словно завтра случится что-то плохое. Очередной ураган снесет больницу, или землетрясение превратил в пыль всех нас. Я гоню мысли прочь, вспоминая легенду, потому что — чтобы не случилось на рассвете — у нас еще есть немного времени только друг для друга, и я хочу запомнить эти мгновения.          «Когда возлюбленный умер на руках принцессы, она произнесла:         — Раз я не буду с любимым, значит, не буду ни с кем.       И в тот же миг она превратилась в белую, прекрасную розу, а её возлюбленный стал шиповником. Прекрасная роза по сей день радует нас своей красотой, её спутник – шиповник, чарует и околдовывает нас своей нежностью. Несмотря ни на что, роза и шиповник – как и прежде вместе, и так будет вечно».         Легенда звучит грустно и трагично, и мне уже жаль, что вспомнила ее, но Майкл слушает, переплетя наши пальцы в замок, поглаживая, то и дело касаясь моей кожи — ему все равно, что я буду говорить, достаточно слушать мой голос.         — А пять секунд? — он вспоминает о том, о чем сам не дал договорить, и я улыбаюсь. — Что это значит?         — Это значит, что нужно всего пять секунд, чтобы полюбить кого-то. Достаточно увидеть человека, взглянуть в глаза. Пройдет всего пять секунд, но внутри тебя что-то изменится, и ты уже не будешь таким, как прежде.         — Я ехал в отель, уверенный, что буду там один, думал, что нуждаюсь в одиночестве, а встретил тебя и жизнь с ног на голову перевернулась.          Майкл рядом. Я чувствую его тепло. Моя ладонь на его груди — там, где быстро бьется его сердце. В его глаза столько тепла, что можно растопить лед. И как я раньше считала его холодным? Мы находимся посреди катастрофы в месте, пропитанном смертью. Головной офис больницы отказывается искать вертолеты, потому что это слишком дорого — эвакуацией должна заниматься национальная гвардия. Национальная гвардия не справляется. Мы — все те, кто оказался в больнице перед ураганом — здесь совсем одни и должны сами бороться за жизнь. Смерть меня пугает, неизвестность тоже. Но когда он держит меня за руку, я найду в себе силы бороться. Ни за что не оставлю его одного посреди этого хаоса, мы пройдем все вместе.          В ту ночь я понятия не имею, что принесет завтрашний день, но так отчаянно хочется верить.