День четвертый

Вот она, гильза от пyли навылет,

Каpта, котоpyю нечем покpыть,

Мы остаемся одни в этом миpе –

Бог yстал нас любить.

Я pассказал бы тебе все, что знаю,

Только об этом нельзя говоpить.

Выпавший снег никогда не pастает –

Бог yстал нас любить.

31 августа 2005 года.

      11 сентября 2005 года из Мемориальной больнице извлекут около сорока пяти тел. Часть из них погибнёт при эвакуации. Других не смогут эвакуировать. Но это будет позже… На рассвете нового дня, в четверг, на четвертый день после урагана «Катрина» я еще ничего об этом не знаю.        Я не вижу Майкла с самого утра. Просыпаюсь — его уже нет. Слишком много на нас свалилось. Уже не важно, кто есть кто, и у кого какие обязанности — врачи Мемориальной больницы превращаются в единый организм, который функционирует, чтобы как можно больше людей имели шансы выжить. Но врачи не боги. Пациенты начинают умирать, когда аппараты искусственной вентиляции легких отказывают один за другим. Тела оставляют в больничной часовне. «Ближе к Богу» — роняет кто-то (я уже не различаю лиц). Не уверена, что Бог нас слышит.       Карен глава комитета по этике в Мемориал, но именно она показывает нам, как переносить пациентов по лестнице вверх — как держать больничные матрасы и простыни, аккуратно идти по лестнице, если это вообще возможно на железных ступенях. Нас много — в моей голове «мы» звучит уже подразумевая не только про Майкла — думаю так про всех, с кем преодолеваем в сорокоградусной жаре один и тот же пусть. Пройти через этаж в другой коридор, обогнуть парковку, а потом наверх. На одного пациента уходит сорок минут времени и это невероятно много. Техническая служба ищет более короткий путь, но пока его нет. Вертолетов береговой охраны тоже нет. Мы с таким трудом доставляем пациентов наверх, абсолютно не понимая, что будет дальше. Когда все уже готовы поверить, что про нас забыли, первый вертолет все же опускается на площадку.         Маленькая передышка: сделать глоток воды и дать гудящим ногам немного отдохнуть. Останавливаюсь у окна, припадая к бутылке — за стеклом мимо по воде плывет женское тело, не подающее никаких признаков жизни. Я вижу их все утро и что самое пугающее — эти картины перестают ужасать. Много людей погибло, такова реальность. От слез и паники лучше не станет. Поплачу потом. А пока нужно идти, потому что на площадку уже сел первый вертолет береговой охраны.          Карен велит нам заканчивать и меняться с другими, когда кто-то едва не падает с лестницы. Спускаюсь с площадки, по пути встречаю Майкла, но мы можем позволить только короткий обмен взглядами — пациентов слишком много, эвакуация проходит невыносимо медленно. В отделении находиться невыносимо. Пациенты стонут и плачут — непрекращающийся звук страданий. Туалеты не работают, отовсюду запах фекалий. Поначалу от него выворачивало желудок, но правду говорят — человек ко всему привыкает. Кто-то из персонала с другого отделения пытается взять воду, но его прогоняют — воды совсем мало, каждая бутылка на вес золота. Идет слух, что на улице вода ушла и я иду туда — удовлетворить любопытство и получить глоток воздуха. Не то, чтобы чистого, но не такого спертого. На четвертый день я смотрю на обстановку вокруг через призму самоиронии, но все же находится то, что выбивает из колеи.       Вода опустилась ниже уровня аварийного пандуса, на улице ее тоже становится меньше и горожане тоже понимают это. Людей вокруг Мемориал все больше, больница для них как маяк во время шторма. Но охрана настроена решительно. Один из толпы ближе всех ко входу — мужчина стоит по пояс в воде и держит на руках ребенка.        «Умоляю, у нас ведь дети…»       Небеса содрогаются в безмолвном крике, когда звуки выстрелов разрывают тишину. Как и многие другие, я инстинктивно закрываю уши руками. Охранник убирает пистолет и уходит вглубь здания. Люди начинают отходить от больницы, осознавая, что здесь им не помогут.       Желудок с утра пустой, но ощущение, будто его сжимает невидимая рука, невыносимо. Внутри меня будто лопается пружина, удерживающая эмоции в блоке. Бегу мимо людей, каталок, не зная куда, только бы остаться одной. Слезы душат, но и вырваться на свободу не могут. Понимаю, что в распоряжении никого не пускать имеется смысл. Чем мы может помочь людям, когда у самих вот-вот закончится еда, вода и медикаменты, которые могут храниться без холодильников. Только мертвых станет больше. Прислоняюсь лбом к стеклу — оно тоже кажется раскаленными, как и все вокруг. Перед глазами все та же картина: вода уносит горы мусора, мертвые тела горожан и нашу человечность.       Я нужна в отделении Майкла — эта мысль ведет обратно, только благодаря ей могу вернуться. Кто-то из пациентов недавно пережил серьезную операцию, а кто-то не дождался, когда ураган «Катрина» вмешался в нашу жизнь. Снова одни и те же действия: вода в пластиковой бутылке чередуется мокрой повязкой. Я как мертвец, но двигаюсь на автомате. Второй день после «Катрины» был полон надежды, а сегодня ее совсем нет.        Одна из пациенток совсем плоха — пожилая женщина тихо стонет из последних сил, словно каждый звук станет последним. Лоб горячий, а лицо бледное, словно она уже не жива.        — Что с ней?        — Тепловой удар, — откликается врач. Не помню его имени, но помню, что утром именно он раздавал нам еду, напоминая, что нужно экономить — с запасами все очень плохо.       — Но ведь можно что-то сделать? Обезболивающее еще есть?       Вы ведь врач, а мы в больнице…       Мужчина усмехается, будто читает мои мысли. Я хорошо знаю, что врачи не боги, но все равно надеюсь на чудо. Так наивно и глупо.       — Обезболивающее экономим для тяжелых случаев. Ее скоро эвакуируют. — Врач уходит прочь, у него нет времени, чтобы тратить на пустую болтовню со мной — далекой от медицины — а мне хочется скулить от отчаяния. Вначале инцидент у входа, теперь это. Неужели выхода совсем нет? Ответ известен, но все равно не хочется в него верить.       — Есть обезбол. — Анна Поу мой ангел-спаситель, спорит с мужчиной-врачом, не колеблясь, а потом уходит и возвращается со шприцом — морфий приносит женщине успокоение. Я помню мало имен, но Анна… ее вряд ли забуду.       — Иди, ты на ногах едва стоишь. Отдохни немного, скоро вторая волна эвакуации, — велит Анна, и она права — ноги гудят и плохо слушаются. Пустая и разбитая, я иду на третий этаж к уже знакомой двери.        Первая мысль: в кабинете Майкла побывал свой персональный ураган — бумаги раскиданы по полу, а среди них тонкие разноцветные полоски. Не сразу понимаю, что это, но подобрав одну, понимаю — браслеты. Майкл едва замечает мое появление, перед ним нетронутый бокал виски. Взгляд устремлен в никуда. Еще ни разу не видела его таким — даже когда рассказал о пациенте, которого потерял, и точной такой же операции, которую ему предстояло провести. Сейчас что-то другое… Все эти дни Майкл держался лучше многих, но глядя на него — страшно спросить. Среди бумаг мои рукописи с историями из приемного отделения, принимаюсь их подбирать, а заодно и все остальное, но вздрагиваю от звона разбитого стекла.        — Ты знаешь, что это такое? — Майкл падает на колени рядом со мной, вырвав из рук браслеты, что успела собрать. Догадываюсь, что это маркеры обозначения, но больше не знаю, поэтому склоняю голову в отрицании. — Это люди. Зеленый — человек здоров и может передвигаться сам; желтые нуждаются в помощи; красным необходим полный уход. Черный — безнадежные больные, которых можно не спасать. Этот хер из департамента здравоохранения заявил, что мы видите ли неправильно проводим подготовку к эвакуации. Зеленых и желтых нужно спасать в первую очередь. А пациенты с отказом от реанимации тоже относятся к черным. И в дом престарелых надо сообщить, а у них большинство «черных»… — Майкл замолкает, когда я крепко обнимаю его, подавшись вперед всем телом. Пальцы находят корни его волос и ласково поглаживают. Все это время он успокаивал меня, настал мой черед. Майкл не готов делить пациентов, чья жизнь важнее. Он не железный. Никто из нас не железный. Его руки смыкаются на моей спине и сжимают так сильно, что становится трудно дышать, но я боюсь даже пошевелиться. Ему нужно мое тепло, а мне — его. Так можно почувствовать, что мы еще не умерли среди ада — мы живы.        Диану я застаю спорящей со Сьюзан — у департамента здравоохранения приказ не брать на борт ее пациентов.       — Вы своих эвакуируете, а нас бросаете умирать? Зачем тогда я составила этот чертов список? — Сьюзан не теряет самообладание и говорит с Дианой ровно, но дежурные фразы не помогают. Но Сьюзан просто-напросто нечего ответить.       Я как раз собиралась подняться на седьмой этаж, но поднимаюсь вместе с ней. Говорю о том, как сложно поднимать наверх больных, как мало людей вертолеты берут к себе на борт. Увидев браслеты в моих руках, Диана все понимает. Она тоже осознает, что у нее почти все «черные».       — Диана, подумай о себе, у тебя ведь малышка… вам надо выбираться отсюда.        Я не могу вот так прямо взять и сказать: брось своих пациентов. Но Диана догадывается: именно это имею в виду. Следую за ней до самого кабинета, но дверь захлопывается прямо перед лицом, но ее рыданий заглушить не может. Спускаясь обратно в больницу, сама с трудом различаю ступени — собственные слезы находят выход.        Нет времени на эмоции — еще так много пациентов нужно переместить наверх. На их руках браслеты, но мы не сдаемся. Руки немеют от тяжести, когда чужие ладони — широкие и по-мужски красивые — хватают ткань совсем рядом с моими. Майкл. Его присутствие придает сил и даже ступени кажутся уже чуть менее отвратительными.        На площадке небольшая передышка. Кто-то из пациентов прихватил с собой радио, и как раз время новостей. Мы буквально падаем на каменный пол и слушаем голос диктора.       «Самолет президента в небе над Новым Орлеаном, борт номер один следует в Вашингтон…»       — Смотрите! — кричит вдруг кто-то из медсестер, указывая рукой в небо и мы все видим его: один единственный самолет в закрытом воздушном пространстве. — Он даже не сядет? Он ничего не сделает?        Я слышу в голосах людей разочарование. Мы смотрели на одинокий «Air Force One» как дети на рождественскую елку: сейчас  сотни красивых огоньков загорятся и случится чудо. Но ничего не произошло, самолет президента скрылся в воздухе, беря курс на Вашингтон.       — Джейни, — Майкл зовет тихо. Пора спускаться, чтобы начать все сначала. На лестнице вереница людей в медицинской форме, они помогают пациентам подняться. Все это напоминает фильм-катастрофу, только катастрофа происходит на самом деле. Я уже едва помню свою жизнь, оставшуюся за порогом Мемориальной больницы в тот день, когда начался ураган на побережье.        Нам все же немного везет — находится более короткий путь. Сотрудники технического отдела проделывают в стене дыру, через нее можно попасть сразу на парковку, а том — на автомобиле сократить время до лестницы на пятнадцать-двадцать минут. Капля в море, но лучше, чем ничего. Очередной раз проходя там, слышу разговор двух врачей, что есть пациенты, которые не смогут уместиться в проеме — два пациента с ожирением и черными браслетами, их эвакуация будет проходить в последнюю очередь.        Кажется, что сердце болеть больше уже не может, но еще болит.        Когда на город опускаются сумерки, пользоваться лестницей становится опасно. Сьюзан зовет всех в холл первого этажа. Там вода на полу, но выше коридоры заставлены кушетками пациентов. Сьюзан говорит, что продолжать перемещение пациентов в темноте нельзя, это опасно. Но вертолеты береговой охраны летают и ночью. Молодая врач, что стоит рядом со мной, смахивает слезы. Все измотаны, но все хотят, чтобы наш ад поскорее закончился. Сьюзан просит персонал идти отдыхать, набираться сил, и люди разбредаются, кто куда. Многие спускаются на парковку к своим машинам, включают кондиционеры, заряжают телефоны, слушают музыку. Будь у меня машина, тоже пошла бы. Но вместо этого, пока все идут из холла, пробираюсь вперед, на встречу толпе.        Майкл, Анна, Сьюзан и еще несколько докторов из руководства больницы говорят о том, что запасов почти не осталось. Кто-то выдвигает идею добраться до ближайших магазинов, мысленно соглашаюсь, мне кажется это разумным.        — Исключено, — твердый голос Майкла режет воздух. Он снова собран и сосредоточен, как будто вспышки отчаяния и вовсе не было. — Копы стреляют во всех, кто пытается заниматься мародерством. — Майкл замечает меня, но я застываю на месте. Мерещатся звуки выстрелов — как утром.        У нас заканчивается еда и вода, лекарства, но если попробуем раздобыть, копы — которые бросили нас на произвол судьбы — будут стрелять и убьют нас.       Мысль слишком больная, слишком тяжелая, чтобы ее вынести. Ноги подкашиваются, хочется кричать от отчаяния так громко — чтобы все услышали. Но ничего не происходит. Я все еще стою на своих двоих, а дрожащие губы сомкнуты. Майкл обнимает за плечи, наплевав на посторонних, и ведет прочь. Знаю, что мы направляемся в его кабинет, но даже если бы повел прямиком в ад, я бы пошла. Хуже, чем в Мемориальной больнице, нигде быть не может.       Мир вокруг как будто замедлился, все органы восприятия замылились, ощущение смазались. Чувствую мягкий диван, но не замечаю. Слышу ласковый голос, но не разбираю слов. Майкл привлекает к себе, прислоняя голову к своей груди. Прикрываю глаза. Запах его пота перемешался с моим. Его сердце стучит быстрее, а тепло его тела согревает изнутри и лед тает. Я устала настолько, что не могу пошевелиться. Его руки скользят по волосами и спине. Замираю. Тепло и хорошо, и кажется, что жизнь стала чуточку лучше.       — Что будешь делать, когда все закончится? Напишешь новую книгу? Останешься с отцом? — Вопросы застают врасплох. В моей голове вообще нет этого «когда все закончится». Кажется, что наши мучения будут вечными.        — Надо остаться с папой. — Образ отца встает перед глазами. Где он сейчас? Что делает в эти минуты? Надеюсь, у него все хорошо. — А книга… не уверена, что захочу, что-то писать.        — Напиши, не бросай это дело.        — Ты ведь не читал меня. Может, я ужасно пишу. — Так странно, но находится минутка для шутки, поднимаю взгляд к лицу Майкла, чтобы увидеть его улыбку.        — Уверен, ты делаешь это так же хорошо, как и все остальное. — Мне хочется касаться его лица, повторить линии и изгибы. Пальцы мягко касаются теплой кожи, запоминают каждую черточку. Как будто нам предстоит попрощаться.       Какие же глупости лезут в голову. Что может с нами случиться? Мы ведь выберемся отсюда в любом случае.        Майкл касается моих губ ненавязчиво, бережно, совершенно не торопясь и не требуя ничего взамен. Стремится сохранить этот момент в памяти. Словно мы и впрямь скоро расстанемся. Страх зарождается во мне, но вскоре вытеснятся его теплом.       Громкий голос заставляет вскочить на диване, выпрямляясь — мы так и заснули в объятиях друг друга — но спросонья не могу ничего понять, даже источник звука.       Что-то случилось?! Беда? Ещё один ураган, что?..       Звук идет через громкоговоритель. Диктор объявляет, что прибывают лодки, просит людей собраться внизу с минимумом вещей первой необходимости.       Где-то здесь мой паспорт и рукописи… стоп, что?       — Джейни, милая. — Майкл тоже слушал внимательно, а теперь опустился передо мной на корточки и от его ласкового взгляда никуда не деться. Отчего-то он вдруг напоминает отца. — В прошлый раз не вышло, но сейчас тебе действительно нужно сесть в лодку. Ты помогла нам очень, но на этом хватит, пора. Больше не нужно здесь находиться. Выберись, разыщи отца. Сделай это для меня, мне будет гораздо спокойнее знать, что ты в безопасности.        Я не хочу соглашаться с ним, но Майкл прав, а у меня совсем нет сил ним спорить.       В просторном холле приемного отделения собираются все, кто может передвигаться сам. Нас так много, что яблоку негде упасть. Больше, чем казалось пока все расходились по разным углам огромной больницы. Я сжимаю руку Майкла так крепко, как могу, чтобы поток людей не разделил нас. Толпа становится все плотнее и дышать в ней сложнее. Запах пота и смрада режет нос.       «Где же лодки? Почему нет лодок?»       Паника рябью бежит по толпе, но все стоят. Все ждут лодки, но ничего не происходит. Нас снова забыли, бросили. Ничего не остается, кроме как возвращаться обратно. Майкл скрипит зубами от разочарования, а я не знаю, что чувствовать. Хочу выбраться из этого адского места, очень. Хочу узнать, что нормальная жизнь... она где-то еще есть. Но расстаться с ним — это выше меня. И часть меня рада, что можно не отпускать его руку.       — Майкл? — Внезапная мысль вдруг пронзает как удар током, заставляя остановиться на месте. — Люди с черными браслетами — что с ними будет? Их ведь тоже спасут?        Майкл смотрит на меня так долго, что становится не по себе. Вопрос задала, но услышать ответ страшно. Его молчание приносит облегчение. Не хочу думать... слишком пугающе.       — Я бы очень хотел, чтобы ты сейчас была как можно дальше отсюда, — его голос звучит ровно — слишком ровно. Это действительно его самое большое желание.        Мимо проходят несколько врачей, и Майкл оттесняет меня, привлекая к себе — не позволяет им задеть. А я… мой взгляд скользит по рукам, сжимающим оружие. Страх снова распускает свои липкие щупальца. Помню про пистолет Майкла и знаю, что он тоже носит с собой оружие. Но ему я доверяю, а этим людям нет.        Когда мы поднимаемся на третий этаж, видим, что дверь в кабинет распахнута. Вещи перевернуты, как при обыске, пропала пара бутылок вина и виски, а больше ничего ценного здесь нет. Но сам факт — плохой знак. Майкл мрачнеет все больше, он думает о том же. В больнице становится не безопасно. Люди измучены жарой и изнуряющей усталостью. Пока что ничего такого не произошло, но не удивительно, если у кого-то поедет крыша.        Главное, не оказаться этим «кем-то».       Мне страшно. Впервые со дня урагана становится страшно за свою жизнь. Больница превращается в ловушку. Стены давят, будто сговорившись лишить последней капли воздуха. Нет ни единой лазейки — только выйти на улицу и пойти, куда глаза глядят, но это еще хуже. Сердце сжимается от ужаса, это место вдруг стало безжалостной западней, не дающей надежды на спасение. Выхода нет, и впервые мне кажется, что все это навсегда — что мы заточены здесь навечно.  Я ненавижу всей душой это проклятое место.       Впереди будет то же, что и вчера: вертолеты заберут малую часть больных. Станет еще меньше воды и еды. Случатся новые смерти. Выхода нет. Мы как будто проживаем снова и снова «день сурка» в фильме про катастрофу.        — Джейн? — Майкл зовет меня по имени, но тело окаменело, налилось свинцовой тяжестью и не могу пошевелиться.        Я хочу выбраться из этого ада. Мама… папа… Господи, помоги…        «Джейн?», — его голос пробирается издалека, слух с трудом различает его. А потом кто-то выключает свет.       Прихожу в себя на больничной койке среди множества других таких же. На лбу полотенце, успевшее нагреться. Вокруг стоны отчаяния. Мне некогда здесь прохлаждаться. Но тело не слушается, даже привстать на кровати не могу.       Слабачка. Какая же я слабачка.        Усталость кажется бесконечной — такой же, как поток воды, не желающий выпускать Новый Орлеан из своих жадных объятий.        Совсем рядом тихо бормочет женщина. Прислушиваюсь только потому, что тишина ещё более невыносима. Женщина шепчет вопрос и в её голосе плескается море отчаяния. Каждое слово отпечатывается в моей памяти, выжженное человеческой болью как клеймо.

«Такое может быть где-то в странах третьего мира, но не здесь. Как они допустили такое?»