Глава 8. Секрет.

      В детстве я очень часто слышал о том, как плоха ложь. Для меня это всегда было понятным, но не мешало мне прибегать к лжи, если то было мне необходимо сделать. — … Твой отец знает о том, что ты пойдёшь домой из-за плохого самочувствия? — спросила у меня преподавательница математики, мисс Куинн Киллман, когда я спросил у неё, могу ли я пойти домой из-за больной головы (голова у меня, конечно же, не болела). — Да, мэм, — кивнув, солгал я. Мисс Киллман несколько секунд смотрела на меня недоверчивым взглядом, но всё же кивнула. — Хорошо, Майкл. Можешь идти. Надеюсь, тебе станет легче, как можно скорее. — Спасибо, мэм, — ничего не стесняясь, ответил я.       Когда я вернулся к своему столу и начал собирать свои принадлежности в портфель, это не мог проигнорировать Рон, даже если в данный момент он сидел рядом с одним из своих друзей и громко болтал. Рон повернулся в мою сторону, видно услышав, как я застегиваю молнию на портфеле. — Э-э-э, ты куда?! — тут же недовольно отреагировал он, так злясь из-за того, что я ухожу, что чуть не упал со стула.       Поднявшись и сделав вид, что стул не начал трястись, когда он спросил это, он подошёл ко мне. Я уже ожидал, что он схватит меня за ворот рубашки, чтобы вытрясти из меня всё, что только есть во мне, но Рон, к моему удивлению, пока ничего не предпринимал. Лишь недовольно смотрел на меня. — У меня болит голова, я отпросился с уроков, — спокойным голосом ответил я. Рон вопросительно поднял бровь. — Меня отпустили, — чуть придав голоса серьезности, дополнил я. — Ничего не забыл, Майки? — скрестив руки на груди, спросил Рон.       Я вздохнул и поставил портфель на стол, чтобы вновь раскрыть его. Достал из него несколько скреплённых листов и положил на стол. — Я вчера остался после уроков, чтобы подсмотреть, какая контрольная у нас будет по математике. Здесь — решение всех трёх вариантов, — я пододвинул листы ближе к месту Рону, а после вытащил ещё несколько скрепленных листов. — Это — наш проект, который мы должны сдать на следующем уроке. Я всё сделал. Просто прочитай это учителю. Не думаю, что это сложно. — Ты говоришь слишком живо для того, у кого болит голова, — недовольно и, как назло, правильно отметил Рон. В ответ я лишь пожал плечами и решил, что лучше ничего не говорить.       Что нужно было сказать, я уже сказал Рону и лишь надеялся, что завтра это не выльется в неприятную ситуацию, после которой Скотта опять вызовут в школу. Мне всё равно, если я получу в нос или даже если попытаюсь подраться с Роном, но мне не всё равно на возможность того, что Скотту опять придётся выслушивать ужасные вещи про меня. В последние дни он и так нервничает, потому что у него сложный пациент. Один раз, выйдя из кабинета миссис Лоуренс, чтобы быстро сходить в туалет, а после вернуться к рисунку, я даже услышал, проходя мимо кабинета Скотта, как тот недовольно ругается нехорошими словами.       Мне повезло, и Рон всё же позволил мне спокойно выйти из класса. Из школы я уходил мелкими шагами, чтобы теперь уже выглядеть, как ребёнок с больной головой.       У того, почему я решил сегодня соврать, чтобы уйти из школы, было несколько причин. Первая заключалась в том, что мне действительно не нравится сидеть вместе с Роном и быть для него справочником по всем школьным предметам, и сегодня мне хотелось хотя бы немного отдохнуть от неприятного времяпровождения рядом с ним. Вторая причина состояла в моей усталости от школы, хотя виной этому опять мог как раз таки оказаться Рон с его попытками задеть меня. На меня стали обращать слишком много внимания и это отнюдь мне не нравилось. Очень хотелось вернуться к временам, когда всем было всё равно на то, чем я занимаюсь и где я это делаю. Теперь другие ученики лезли ко мне с вопросами. Добавилось и издевок, которые мне стало намного тяжелее терпеть. Третья причина — просто желание побыть не таким уж и правильным ребенком. Я знаю, что Скотт такое не оценит, но я сделаю всё, чтобы он никогда не узнал об этом.       Остаток дня я провёл на площадке не так уж и далеко от школы, потому что мне всё равно стоило вернуться к зданию, чтобы вечером Скотт забрал меня на машине домой.       На площадке было спокойно. Я был единственным ребенком на ней, поэтому несколько часов я просидел на качелях. Я не раскачивался сильно, напротив, делал это медленно, время от времени поворачивая голову то в одну сторону, то в другую. Так было интереснее, так я пытался запомнить простоту данного момента, его лёгкость.       Вернувшись к зданию школы, мне удалось не попасться никому на глаза. Завтра Рон будет говорить о том, какой он молодец, словно он написал контрольную без моих листов с правильными ответами. Я буду кивать и говорить, что, да, это так — он самый настоящий молодец. Ему будет приятно, а я в мыслях буду добавлять разные ругательства (но не слишком сильные и грубые), выражая так своё настоящее мнение о нём.       Увидев машину Скотта, я тут же побежал к ней. Не успел он и прикоснуться к ручке дверцы машины, как я уже залез внутрь машины и поудобнее уселся на заднем сидении. Даже не забыл пристегнуться.       В зеркале заднего вида я заметил, что улыбаюсь, искренней улыбкой… Искренней улыбкой самого настоящего лжеца, но Скотту это знать не обязательно. — Как прошёл сегодняшний день в школе? — поинтересовался Скотт, поправив очки. — Всё было хорошо, — соврал я и улыбнулся сильнее. Да, получилось уже неискренне, но откуда Скотту знать, что я соврал? — Я сегодня помог Рону с контрольной по математике. — Рону? — удивлённо переспросил он. Я заметил, как он на момент нахмурил брови, видно вспоминая ситуацию, из-за которой его в последний раз вызвали в школу. — Разве вы не… — Рон извинился, — не со зла перебил я Скотта. И вновь улыбнулся. Улыбка помогает довериться… или наоборот создаёт вопросы, но Скотт привык верить и мне, и этой лживой улыбке. — Я его простил. Теперь мы пытаемся стать друзьями. У нас получается — мы сидим вместе, проводим время, я помогаю ему со школьными предметами. Правда здорово? — Здорово, — согласился Скотт. Однако, он так и не улыбнулся, когда я закончил. — Хочешь сегодня побыть немного бунтарём и, прежде чем поехать домой, поехать в пиццерию?       Я кивнул. Часто за ложь я получал что-то хорошее. Эта ситуация — не исключение.       Вот теперь Скотт улыбнулся. Искренне. И усмехнулся. Прикоснулся пальцем к губам. Я сделал тоже самое и мы, смеясь, наконец-то отъехали от школы, чтобы поехать в пиццерию.       И почему говорят, что ложь — это плохо? Понятия не имею.       …Первым, что встретило меня, стоило мне проснуться, была головная боль. Неприятная.       Сначала я чуть приподнимаюсь на кровати и лишь потом касаюсь ладонью лба. Голова трещит так, словно я сильно перенервничал, что, конечно, странно. Утро ведь только началось. Не думаю, что это связано с моим сном, окунающим меня в более ранние годы, поэтому придётся списать это на что-то из разряда паранормального.       Я поднимаюсь с кровати, перед этим скомкав одеяло, и подхожу к столу, чтобы из шкафчика достать упаковку таблеток от головной боли. Вообще, все лекарства мы хранили в аптечке, что была припрятана в гостиной, но в восемнадцать я внезапно почувствовал, что не хочу волновать Скотта даже головной болью, поэтому вытащил одну из упаковок таблеток от головной боли и оставил её у себя в комнате. Скотт никогда в моих вещах не пытался что-то найти, поэтому и о таблетках в шкафчике до сих пор не знал. Мне же лучше.       Я быстро закидываю две таблетки в рот (потому что одна редко мне помогала) и запиваю их водой в оставленной бутылке. Однако, через пару секунд я качаю головою и добавляю к этим таблеткам ещё одну. После этого я остаюсь стоять у стола, подняв взгляд к потолку.       Та ситуация с ложью учительнице, Рону и Скотту, больше никогда меня не волновала. В те годы я часто врал и не чувствовал стыда, потому что понимал, что так надо.       Я вздыхаю и закрываю глаза, коснувшись ладонями края стола. Ничего не изменилось. Я продолжаю врать, но сейчас хотя бы чувствую за это стыд.       Мои пальцы проводят по поверхности стола, касаясь едва заметных крошек (не люблю есть в комнате, но иногда я всё же это делаю и почти всегда забываю убрать крошки вовремя).       После того, как я столкнулся с Освальдом и он похвалил меня за прекрасную игру в прятки, я старался не думать о произошедшем в той проклятой комнате и, могу уверенно заявить о том, что смог. Не думал и тогда, когда вернулся домой. Но, может быть, только по той причине, что почти сразу лег спать. Так лучше. Во сне не думаешь, мысли не сжирают тебя изнутри. Сейчас мне приходится вспомнить об этом. Не зря ведь мне приснился этот момент из детства.       Допустим, я не начал сходить с ума и вчера со мною разговаривал аниматроник. Такая мысль совсем не сходится со словами, что я не сошёл с ума.       Могло ли мне стать плохо? Возможно. В той комнате сильнее, чем в прошлый раз, воняло плесенью и сыростью. Я мог себе это придумать, пытаясь сделать из аниматроника что-то опасное.       Если же допускать мысль о том, что аниматроник действительно со мною разговаривал, то странно ли это в контексте того, что от меня требует полиция? Если я скажу это Карлтону и Альфреду, то как они отреагируют? Поверят или уже они начнут думать, что я сошёл с ума? Здесь проблема. Я их не знаю.       А если всё же попробую и расскажу… Он попросил меня не рассказывать никому о нашем разговоре. Тревожно? Тревожно.       Я качаю головою. Все мои размышления лишь сильнее путают меня, делают ситуацию только хуже.       Бред, бред, бред… Просто показалось. Просто придумал себе.       Пока лучше буду молчать. Чуть позже же попытаюсь придумать, что мне делать. К тому времени как я решу это сделать, думаю, соберу мысли в кучу и не совершу ужасной ошибки.       Я раскрываю глаза и убираю руки со стола. Надо возвращаться к более реальному. Первым делом сегодня нужно принять душ. Обычно это помогает мне успокоиться.

***

      После душа я ухожу на кухню и, подходя к столу, удивлённо моргаю, потому что на нём стоит тарелка с завтраком и небольшая записка. Я поднимаю её с поверхности стола и начинаю читать:

«Хотелось бы мне провести сегодня немного времени с тобою с самого утра, однако, иногда приходится вернуться к работе слишком рано. Сложный пациент. Забавно, да? Как будто у нас в клинике больше нет профессионалов, что справятся с такими кадрами! Им постоянно приходится отдавать таких пациентов мне. Знаешь, между нами: я терпеть не могу, когда меня отрывают от тебя. Правда. Я хочу проводить больше времени с тобою. Увы, не получается.

Мне пришлось готовить завтрак в спешке, но я надеюсь, что не сотворил уж совсем какое-то безобразие. Если же сотворил, то прости. Возможно, дело даже не в том, что я разрывался между заботой о тебе и клиникой. Может, я просто старею. Ну и бред, да? Вчера Алиса час доказывала мне, что я не старик. Ну, пятьдесят четыре — это не такая уж и маленькая цифра, как по мне. Знаю, получилось чертовски несмешно. Не суди своего старика строго.

Я написал слишком много для человека, что спешит, согласен? Просто не хочу уходить, но мне нужно это сделать. Прости. Иногда правда хочется выбрать тебя, а не работу. Когда-нибудь я это сделаю. Обещаю.

И напоследок,

Я люблю тебя, Майкл. Несмотря ни на что, люблю. Помни об этом».

      Я ложу записку обратно на стол. Раньше она вызвала бы у меня кучу эмоций. Сейчас же я сам себе напоминаю булыжник. Я всё ещё обижаюсь на Скотта. Но ведь записка милая.       Недостаточно.       Всё же недостаточно.       И завтрак уже холодный, а разогревать почему-то так лень.       Чертовски меланхолично.       Это, конечно, проблема.

***

      Придя в аттракцион, я первым же делом направляюсь к явно проклятой кем-то и когда-то комнате. Мне нужно проверить, бредил ли я вчера или что-то здесь явно не так.       Повезло, что Освальд и Даниэль ещё не пришли на смену, поэтому не увидят как я шастаю по коридорам. Интересно, знают ли они или вообще кто-то из сотрудников аттракциона о том, что находится в этой комнате? Будет отвратительно, если окажется, что никто и знать не знает об аниматронике и только мне приходится скрывать этот факт ото всех.       Наконец, я подхожу к нужной двери, но у неё неуверенно останавливаюсь. Я и так совершил ошибку, зайдя в неё снова. Не делаю ли я уже третью ошибку, связанную с этой комнатой? У меня ведь ещё есть шансы просто уйти и сделать вид, что ничего не было.       Я качаю головою и касаюсь ручки двери. Открываю её и сразу захожу. Аниматроник находится на том же месте, что и вчера. Я подхожу к нему и тут же сажусь на колени. Моя рука тянется к голове аниматроника, но в этот раз я взглядом пытаюсь найти что-нибудь, что может объяснить, почему эта штука может разговаривать, если это и правда происходило. Ничего не найдя, я спускаюсь пальцами ниже, задевая шею аниматроника, но планируя больше рассмотреть его плечи, чем шею. — У тебя очень интересные способы поприветствовать своего нового друга, Майкл.       Я вздрагиваю, прижимая руки к себе, когда из аниматронного рта звучит голос, а мой взгляд цепляется за моргание аниматронных глаз. Я пытаюсь не вскрикнуть от удивления, поэтому лишь отстраняюсь от аниматроника, всё ещё сидя на коленях. — Я не… — Расслабься, Майкл. У всех свои способы поприветствовать друзей… Просто о таком лучше предупреждать при первой встрече, а не сначала делать это. Другим может быть некомфортно.       Отлично. Этот аниматроник действительно разговаривает… И только что дал мне совет по общению с новыми знакомыми… или людьми в общем. Если бы вчерашний Я услышал об этом от Меня сегодняшнего, то точно бы задумался о том, не сошли ли Мы (всё же я) с ума. — Я не пытался так поприветствовать тебя, — всё же говорю я, пытаясь говорить без дрожи в голосе. — Да? — удивлённо спрашивает аниматроник. Как же он там назвал себя вчера… Точно, Спрингтрап. Странное имя. Но ещё страннее кажется называть аниматроника Уильямом, поэтому я даже не пытаюсь это сделать. — Что же ты тогда пытался сделать? — Понять, что заставляет тебя говорить, — не стесняясь, признаюсь я. Не думаю, что эта штука опасна, ведь аниматроники созданы для детского счастья, хотя этот и выглядит просто отвратительно. — У тебя была хорошая попытка, Майкл, — задумчиво произносит Спрингтрап. — Но вот проблема. Ты даже близко не приблизился к месту, где нужно искать. Ну, ничего страшного…       Я опускаю брови против своего желания, а через пару секунд закрываю лицо ладонями, борясь с желанием просто закричать в них, как в детские годы, когда меня заставляли думать о чем-то слишком сложном для меня. — Чёрт… Я точно не брежу? — Так вот, что ты пытался понять… Тебе хотелось узнать, игра ли это твоего воображения или нет. Ну, думаю, ты всё равно нашёл ответ.       Только после ответа Спрингтрапа я понимаю, что сказал это вслух.       Если же подумать о том, что он сказал… Наверно, он прав. Это не похоже на бред. Как и моя сегодняшняя головная боль это из разряда паранормального. И это ненормально. Но даже это не отменит моего желания помолчать некоторое время. Я хочу попытаться понять в чем тут дело сам. Потом уже передам это дело профессионалам. — Я не думал, что ты вернёшься сюда так скоро, — возвращает внимание на себя Спрингтрап. Я отстраняю ладони от своего лица. — Почему? — просто спрашиваю я. Сложные вопросы совсем не подходят к такому заявлению. — Ты ведь пришёл вчера сюда просто, чтобы одержать победу в прятках. Сейчас никаких игр нет. Ты пришел сюда по своему желанию. — Откуда ты знаешь про прятки? — не скрываю удивления я. Я точно помню, что ничего об этом не говорил ему вчера. Этот вопрос искренний. — Твой друг очень громкий. Сложно было не услышать, как он хвалит тебя за победу. Кстати, поздравляю.       Мне хочется сказать «Да, Освальд такой» с улыбкой на лице, но я говорю совсем другое: — Он не мой друг.       Как хорошо, что Освальд никогда не узнает с какой интонацией это вылетело из моего рта, потому что, будь я им, это разбило бы мне сердце, особенно после явных попыток подружиться. — Не друг? — переспрашивает Спрингтрап. — Мне показалось совсем иначе. — У меня нет друзей. — Очень жалко.       Спрингтрап говорит это слишком спокойно, поэтому мне начинает казаться, что он пытается поиздеваться над этим. Впрочем, ничего нового. Такое происходит постоянно. Мне ещё повезло, что об этом не высказался Даниэль как явный мастер издевок над кем-то вроде меня. — Да, очень жалко, — спокойно соглашаюсь я. Спрингтрап ничего не говорит об этом, просто молчит.       Пока Спрингтрап молчит, я пользуюсь возможностью наконец-то подняться с пола. Правая штанина как назло испачкалась из-за лужиц на полу. Хорошо, что хоть пятно небольшое и штаны мне не нравятся на самом деле.       Так, пользуясь возможностью уйти из этой комнаты и оставить всю эту ситуацию позади себя, я отхожу от двери, но голос Спрингтрапа заставляет меня остановиться. Моя рука застывает в паре миллиметров от дверной ручки. — Знаешь, даже если ты не хочешь считать своего шумного коллегу, своим другом, а значит навряд ли горишь желанием общаться с ним на более личном уровне, то ты всегда можешь прийти ко мне и поговорить. Я могу тебя выслушать. — Хорошо, — слабо кивнув, отвечаю я. — Спасибо.       После этого я точно выхожу из комнаты, громко закрывая за собою дверь.       Хорошо, теперь моя мысль, что это не было бредом, является более реальной, чем все остальные. Однако, это не мешает мне задаваться вопросом, что мне делать дальше. Я не нашёл ничего, что могло бы указывать на причину, почему этот аниматроник умеет спокойно разговаривать — не думаю, что его создатель мог бы вписать в программу подобные фразы. По виду этой штуке очень много лет, а значит в те годы, когда она была создана, у робототехники не было таких же огромных возможностей как сейчас.       Этот аниматроник — странность.       Но насколько он странный, чтобы сообщать об этом Карлтону и Альфреду, всё ещё остаётся главным вопросом. Если Даниэль или Освальд знают об этом аниматронике, то значит всё в порядке. Остаётся только спросить и уже с новой информацией думать, что делать дальше.       Теперь я точно ухожу в офис, где уже сидят Даниэль и Освальд, только закончив о чём-то говорить, когда моя правая нога коснулась плитки офиса охранника. Даниэль тут же отвлекается от Освальда, чтобы взглянуть на меня, после чего с крайне недовольным выражением лица (а он умеет придавать своему лицу что-то другое, когда он находится рядом со мною?) и поднимается со стула. — Пойду покурю, — непривычно спокойным голосом говорит он, но его лицо говорит всё само. Ему неприятна моя компания и навряд ли когда-нибудь будет.       Я едва успеваю отойти от выхода из офиса, чтобы Даниэль, выходя, не задел меня локтем или плечом. Когда он уходит, я закатываю глаза, вовсе позабыв об присутствии Освальда в офисе, но он не реагирует на это плохо. Он вообще не реагирует на моё ответное недовольство, но уже из-за отношения Даниэля ко мне. — Он может хотя бы попытаться сделать вид, что моя компания ему немного, но всё же нравится? — шёпотом бормочу себе под нос. — Уверен, Даниэль скоро прекратит себя так вести, — тут же отвечает мне Освальд. На самом деле, я не желал услышать его ответа, потому что это значит, что он услышал мои слова. Что-то внутри меня не прекращает сомневаться во всех людях, даже в таких хороших как Освальд, и я боюсь, что он «передаст» мои слова Даниэлю, чего я очень не хочу. — Ему просто нужно время…       Я киваю. Вот только обычно таким людям, как Даниэль время не помогает, но уже эти слова я оставляю мыслями в голове, иначе могу нарваться на неприятности.       Мысленно я возвращаюсь к тому, что сейчас наиболее важно. — Слушай, Освальд… — начинаю я, но, стоит Освальду с интересом посмотреть на меня, вера в преемственность такого вопроса напрочь пропадает. Но, если уж я начал говорить, то придётся продолжить чем-то другим. — А почему ты решил работать здесь? Просто интересно. — Скажем так, — Освальд отводит взгляд, — я проиграл один спор с сестрой и она, чтобы поиздеваться надо мною вдоволь, сказала, чтобы я нашёл себе работу. Работа в этом аттракционе первой попалась мне на глаза и я подумал: «Почему бы и нет?». К тому же здесь работал и работает Даниэль. Грех отказываться от места, где мы можем проводить время вместе. А ты? — А? — Почему ты решил здесь работать? — поясняет Освальд. Я убираю одну руку за спину и сжимаю ладонь в кулак. Плохая была идея спрашивать это. — Мне… Мне друг посоветовал работу здесь. Он тут не работает, но… эм… сказал, что мне должно понравиться здесь, — вру я. Надеюсь, то, что я не смог сразу ответить целым предложением, не заставит Освальда думать о том, что я соврал. Надеюсь, он просто спишет это на мою неуверенность и даже, возможно, что нервозность. — И как тебе? Твой друг оказался прав? Тебе здесь нравится? — заметив мои опущенные брови, Освальд тут же дополняет свои слова: Если забыть про отношение Даниэля к тебе. — Ну, — я быстро кусаю себя за губу, — думаю, мне тут нравится.       «Какая же жалкая ложь…» — шепчет неприятный голос.