Глава 17. Правда о семье

Кто-то судьбы вершит

У меня только в горле першит

И я жив по ошибке

©pyrokinesis — люди хтонь небытие

Настоящее.

      У меня не получилось уснуть. Я не мог перестать думать о своем последнем разговоре со Спрингтрапом. Теперь мне уже было всё равно на то, что Скотт всё это время скрывал от меня факт работы в «Пиццерии Фредди Фазбера». К сожалению, я слишком устал от проблем в наших взаимоотношениях, чтобы находить оправдания за Скотта.       Мои мысли заняла попытка Спрингтрапа узнать что-то о моей настоящей семье. Это оставалось травмирующей темой в разговоре со мною. Я смутно помнил детали моего детства, но знал, что при бо́льшем желании могу вытащить эти воспоминания как и кучу других воспоминаний, что казались ненужными в моей «новой» жизни, из головы. Если так подумать, то сколько ещё я буду делать вид, что в моей жизни было не так уж и много травмирующих событий, повлиявших на то, каким я стал?       Все те дни, что я был «знаком» со Спрингтрапом, он задавал ощущение приятного друга, которому ты можешь довериться. Как будто бы это было нормально поделиться частью своей жизни с другом, который пока не воротил от тебя нос.       Думая об этом, мне невольно вспоминался Нил и я в очередной раз сравнял дружбу с ним с тем, что было у меня со Спрингтрапом. Нил был прямой частью общества — все его качества характера подходили под понятие «нормального» человека. После прекращения дружбы со мною ничего не мешало ему завести кучу новых друзей. У Спрингтрапа другая ситуация. Аттракцион — единственное место, где он сможет спокойно находиться. Никто нормально не отреагирует на ходящего по улицам аниматроника. Спрингтрап особо никому не нужен, как и я, что делает нас довольно похожими.       Спрингтрап для меня, как и я для Спрингтрапа, — спасение. Я могу доверить ему те секреты, которые не могу доверить никому другому.       Все эти мысли мучали меня не только при моих попытках уснуть, но и, когда я решил сходить в душ, чтобы не засыпать на ходу — мылся я обычно под прохладной водой, поэтому она должна была обеспечить мне бодрость на некоторое время.       Моей главной целью было просто заставить себя выглядеть живым, а не мёртвым, поэтому я позволил воде из душа течь так, как ей хотелось. У меня не было в планах мыться, смывая запах пота и общую грязь, которую не видно невооружённым взглядом, но на коже она есть. Максимум моих телодвижений — убрать волосы от лица, закинув их все на плечи и за спину. Я стоял сгорбившись и опустив голову, поэтому всё это время видел свои голые ноги.       Через время, когда всё же стали сложно терпеть, что по мне хлестала холодная вода, я всё же выключил напор воды. Тут же стало в несколько раз холоднее. Я закрыл глаза и мысленно убедил себя в том, что мне тепло. Это… помогло. В каком-то смысле. С самовнушением у меня было всё просто замечательно.       Я подошёл к стиральной машинке и поднял с её поверхности большое теплое полотенце и тут же начал вытирать своё тело. Пока я это делал, мой взгляд скользил туда-сюда по ванной комнате, пока не остановился на зеркале. Почти и забыл, что убрал волосы от лица, поэтому теперь приходилось наблюдать своё изуродованное шрамами и ожогами лицо. Оно всегда отталкивало людей. Да и я сам не был в восторге от этого зрелища. Честно говоря, я бы отдал всё, лишь бы больше никогда не видеть этот кошмар. Мне хотелось иметь нормальное лицо, но, увы… Даже если я был хоть немного красивым, эти отпечатки ужасов моей жизни перечёркивали все шансы на то, чтобы этот маленький факт делал моё существование лучше.       Я вздрогнул, когда раздался стук в дверь, но успокоился, стоило услышать знакомый (и единственный, что может звучать здесь)голос: — Майкл? Майкл, всё хорошо? Как-то ты слишком долго в ванной!       Я прижал полотенце к лицу и покачал головою. — Минуточку, Скотт. Сейчас выйду. Всё хорошо!       По крайней мере, в том плане, что интересовал Скотта, а я был уверен, что о моем самочувствии он спрашивал просто, чтобы сделать вид, что ему не всё равно.

***

      Представляя себе лицо всё также недовольного Даниэля, я рассудил, что лучше будет начать свой новый рабочий день не с попыток держаться молодцом при этом засранце и Освальде, а направиться к тому, кому я в последнее время мог доверить хоть свою жизнь.       Конечно же, речь была о Спрингтрапе.       Когда я открываю дверь в «его» комнату, мне сразу бросается в глаза то, что освещение внезапно стало лучше. Из моего рта чуть не вылетел смешок, когда я заметил на потолке новые лампы. Ну, хоть на какое-то время здесь будет поуютнее. — Как дела? — зачем-то интересуюсь у Спрингтрапа я, привычно опустившись на пол недалеко от него. Не думаю, что дела у Спрингтрапа идут круто. На его месте я бы давно сошел с ума в этих четырых гадких стенах. Застрять в моей комнате на несколько лет и то лучше. Однако держать у себя аниматроника совсем бред. Особенно, если внутри него человеческий труп.       Спрингтрап не отвечает на мой вопрос, вместо этого задавая свой: — Как ты после вчерашнего? — Ну, — я быстро отвожу взгляд, но вскоре возвращаю его обратно на Спрингтрапа, — я спросил у Скотта, правда ли это, что он был менеджером в «Пиццерии Фредди Фазбера». Не то, чтобы я не поверил тебе, раз ты один из основателей первого заведения, но… — я замолкаю. В горле непонятно почему ком, поэтому мне приходится громко сглотнуть. Я продолжаю говорить, разведя руки в сторону, — мне просто хотелось услышать доказательства твоих слов из уст Скотта. И, да, он признался, что работал в пиццерии, а на мой вопрос, почему он ничего мне об этом не рассказывал, сказал, что есть вещи, о которых сложно говорить. И, хотя где-то внутри я злился на него из-за этого, я понимал, что… Ну, как бы это глупо не звучало… что я его как бы понимаю. Он прав. Есть вещи, о которых сложно говорить. Я сам такой же, много скрываю от него, но… — Я закрываю глаза и вздыхаю. — Я не знаю. Все те годы, что я жил со Скоттом, мне казалось, что он всегда честен со мною. Он ведь пытался добиться моего доверия. Я не знаю, что и думать. В последние дни всё навалилось на меня, как снежная лавина. — Я могу понять, какого тебе сейчас, Майкл, — выслушав меня, отвечает Спрингтрап. — Думаю, каждому хотелось бы, чтобы некоторое новые факты внедрялись в жизнь постепенно, но, увы… Жизнь не очень-то и хочет знать нашего мнения. Но это нормально. Тебе придётся это переварить и, как по мне, ты имеешь право делать это в своём темпе.       Сначала мне хотелось сказать, что он полностью прав, но вместо пустых слов, я просто киваю и, пожалуй, Спрингтрапу этого достаточно.       Некоторое время мы молчим. Это молчание, которое не заставляет тебя погрузиться в негативные мысли. — Знаешь, я тут подумал, — говорю, проведя ладонью по грязному полу. — Честно говоря, я никому не рассказывал правду о своей семье. Ну, настоящей. — Даже Скотту? — Тем более Скотту, — я хмурю брови. — С самого первого дня в его доме я понимал, что если скажу правду, то есть большая вероятность, что он от меня избавиться как избавляются от любой ненормальной вещи. Но за это небольшое время, что мы общаемся, как бы это не граничило с каким-то бредом, я чувствую, что мог бы рассказать об этом тебе. Мне кажется, что, рассказывая об этом тебе, мне будет не так сложно вытащить из головы всё то, что я так агрессивно запихал в самый отдалённый угол. Эти воспоминания иногда находят своё отражение в моих кошмарах, но их я почти спокойно игнорирую. Они не сильно мешают мне жить. — Что я могу сказать, Майкл… — Спрингтрап чуть сменил позу. — Мне приятно слышать, что ты готов поделиться правдой о своей семье со мною. Я понимаю, как трудно тебе будет это рассказывать, но и понимаю, что ещё труднее тебе было жить с этим. Знаешь, чтобы тебе было легче рассказывать об этом, я могу рассказать тебе о своей семье, не той, что я создал с Элеанор, а о той, благодаря которой я вообще появился на свет.— Но это ведь я должен рассказать тебе о своей семье… — неуверенно напоминаю я. — Вчера ты и так рассказал довольно тяжёлую историю. То есть, я не думаю, что у тебя было всё плохо в семье, но…— Майкл, это моё искреннее желание. Мы же друзья. Хочу, чтобы тебе было проще. Ну, так что, рассказать тебе о моей семье? А после ты расскажешь мне о своей. — Ладно, хорошо, — всё же соглашаюсь я. Значит, смогу собраться с мыслями… Но и Спрингтрапа постараюсь выслушать, не потеряв нить его повествования. Он мне тоже доверяет часть истории своей жизни. — Что же… — Спрингтрап делает небольшую паузу, после которой его голос становится чуть тише, чем до этого. — Честно говоря, я почти не помню свою мать. Она умерла от какой-то болезни, когда мне было четыре или типа того. А вот своего отца я помню слишком хорошо. Мой отец, Дик Афтон, был человеком довольно… сложным. Воспитывал он меня в строгости, ругал за любой проступок и порой был груб до скрипа зубов. Близки мы, понятное дело, не были. Что уж там, какую-то часть своего детства я прожил в полном страхе — шугался его, как мелкий котенок шугается здоровенного пса. У моего отца был домик в какой-то богом ненужной части Великобритании, я даже уже не помню, где именно. Обычно он приезжал туда летом. Одним из его увлечений была охота. Так как матери, живой, понятное дело, у меня не было, он таскал меня с собою. Домик был нормальным. На природе я увлеченно наблюдал за насекомыми. Иногда видел зверюшек, которых убивал, а порой и находил отец. А, когда мне было десять лет, увидал, как отец вместо животного пристрелит какого-то мужика. Он сказал мне, что люди умирают и послал в дом, чтобы я не путался под ногами. Идеальный отец, что уж там говорить. Повезло, что во время обучения в колледже мне не пришлось с ним жить. Мы в Харрикейне, понятное дело, не жили, хотя и переехали в какой-то момент в Америку. А вот колледж находился в Харрикейне… Тут, конечно, повезло. Когда мне было лет шесть, он женился на другой женщине, Линде, что стала мне мачехой. На какое-то время. Вот у неё я и жил. Линда была замечательной женщиной, любила меня, как родного сына, хотя родной сын у неё как раз таки и был. Не от моего отца, правда. От его брата. У них, оказывается, даже какой-то конфликт был из-за того, что оба были в своё время влюблены в Линду. Вот только моего отца тогда Линда, как говорится, продинамила и замуж вышла за Роберта. Дядю я тоже не помню, как и мать. После рождения сына, Винсент, он годик походил как в воду опущенным, а потом написал в своей манере романтично-меланхоличный стишок, в котором намекнул на свою судьбу, ну, и повесился. Почему — чёрт его знает. Линда несколько лет ломала голову над этим вопросом, в на второй год моего обучения в колледже рассказала мне об этом, когда меня как-то обдало грустью из-за того, что я свою мать попытался вспомнить, и попросила никогда об этом не говорить Винсенту. Не то, чтобы его это сильно волновало. Он странный был, но оно и понятно — аутист с синдромом Туретта, что с него взять-то. Линда с ним, как с младенцем носилась, такая вот она мать хорошая. Ну, а после окончания колледжа, как ты уже помнишь, у меня появилась семья уже с Элеанор. Не сказать, что идеальная, но всё же лучше, чем то, что было у меня в детстве. В общем, это-то и всё. Не шибко большая история.       Только, когда Спрингтрап заканчивает свой рассказ, я понимаю, история о его семье так сильно удивила меня по непонятным мне причинам, что всё это время я просидел с открытым ртом. Почему-то я ожидал, что более… позитивное? Я не ожидал, что Спрингтрап (Уильям, чёрт возьми, мне стоило называть его настоящим именем. Как точно такой же человек, как и я, он этого просто заслуживал, а не обращения «Спрингтрап») жил в такой обстановке — что его отец был ужасным (кто вообще будет говорить своему ребенку, что люди умирают… по голосу Уильяма в тот момент было понятно, что его отец говорил точно так же безэмоционально и это было ужасно) человеком, а свою мать он даже не помнил, потому что та умерла слишком рано… — Мне жаль, — тяжело вытаскиваю я из себя хоть какие-то слова. — Всё это просто ужасно и… — Всё в порядке. Последнее, что делает мне больно, это то, что мой отец моральный урод. Он не первый и не последний отвратительный человек в моей жизни. Если обращать внимание на любого такого, то можно просто сойти с ума. — Наверно, ты прав, — слегка покусав щеку изнутри, говорю я. — Это… хорошая и умная позиция, хоть и сложная.— Ты тоже прав, Майкл, — раздаётся тихий щелчок, когда Уильям вновь меняет свою позу, в этот раз прижавшись спиной к стене. — Итак, теперь твоя очередь рассказать мне о своей биологической семье.       Я киваю, но не спешу с рассказом. Понимаю, что у меня есть ещё какое-то время на то, чтобы передумать и отказаться от этой затеи. Но тогда это будет безумно нечестно. — Мои семья, она… — я понимаю, что, несмотря на попытки подготовить себя к этому разговору, не могу подобрать нужных слов. — Она… — вторая попытка такая же неудачная. Я чувствую, как к горлу подкатывает ком, из-за которого во мне начинает расти тревога. Почти не замечаю, как мои пальцы скользят к волосам, сжимая их до слёз в глаза. — Чёрт, я даже не знаю, как начать рассказывать! — Эй, эй, Майкл, — успокаивающим голосом начинает Уильям. Он наклоняется и аниматронный руки касаются моих запястий, — спокойнее. Понимаю, тебе тяжело вытащить эти воспоминания из головы, но не стоит паниковать. Посмотри на меня.       Я резко открываю взгляд от пола и смотрю на Уильяма, как он и сказал. Лицо аниматронного костюма находится очень близко к моему, заставив меня невольно вздрогнуть от такой близости. — Вот так, Майкл. Правильно. Смотри на меня… И отпусти свои волосы, тебе же больно. Его слова каким-то чудесным образом действуют на меня успокаивающе и уже через пару секунд я прижимаюсь ладонями к полу. Мои руки опущены — как он и сказал. — Сейчас ты будешь медленно вытаскивать эти воспоминания из своей головы. Давай начнем вот с чего. Скажи, Майкл, как звали твоих родителей? Работали ли они кем-то и если да, то кем? Родители любили друг друга? А тебя, они любили тебя? Только вспоминай осторожно. Понимаешь? О-сто-ро-жно. — М-мой отец… он… — я мотаю головой. — Мою маму звали Маргарет. У неё была подруга, тётя Фрэнсис, и она часто говорила, что мы с ней похожи — внешностью, чем-то в характере. Она… Она вроде как нигде не работала. Мама постоянно была дома, выходила из него только за покупками и иногда, чтобы забрать меня из детского сада. — А что насчёт твоего отца? — Его звали Коннор. Он работал на стройке и… Честно говоря, он был ужасным человеком. Он постоянно кричал на маму и бил её — сначала она пыталась это скрыть, но я всё это видел, после… после отец начал избивать её при мне. Он не видел в этом ничего плохого, постоянно говорил, что так с женщинами и нужно поступать, мол, они этого заслуживают. Мне кажется, между моими родителями не было любви… То есть… Нет, мама, конечно, любила отца, несмотря на то, что он её избивал, а вот он… Мне кажется, он её не любил. Может быть, когда-то и любил, но при мне доказательств этого так и не показал. Он редко когда вёл себя нормально. Отец много выпивал. Мне везло и меня папа не избивал, но мне всегда хотелось защитить маму, но разве я, маленький мальчик, мог что-то сделать? В общем, нам с мамой приходилось всё это терпеть, а потом… — я замолкаю. Нет, нет, нет… Если сейчас я вспомню, что произошло потом, то пути назад точно нет. Даже мой детский мозг отказывался это принимать, какое-то время я жил в надеждах, что это неправда — что всё хорошо. — Что случилось потом, Майкл?       Я сглатываю.Пути назад нет. Я сам это начал. — Он убил её. Прямо на моих глазах.       На несколько секунд я замолкаю и этого достаточно, чтобы по моим щекам начали беззвучно течь слёзы. Хотелось тут же начать тереть лицо, чтобы следов от слёз не осталось, но я не мог пошевелиться. Я закрыл глаза и продолжил: — Ему постоянно казалось, что мама кого-то приводит в дом, когда он на работе. Но это было не так. Как она вообще могла это сделать? Она из-за него не могла никуда толком уйти. Но отец логикой не обладал. В итоге, он разозлился и… Уверен, он не хотел её убивать, но у бутылки в его руках были свои планы. Отец убил маму. А я это видел. Но не сразу это принял. Отец ничего толком не сделал с её телом, только додумался положить его на кровать в их комнате. Некоторое время я думал, что маме просто плохо. В последнее время она часто болела и мой детский мозг воспринял её состояние как тяжёлую болезнь. Иногда я даже приносил в комнату чай. Думал, что он поможет маме скорее встать на ноги. Наивность датского восприятия мира… — А как твой отец отреагировал на это? — Какое-то время он этого не видел. Но один раз я всё-таки «попался». Он посмотрел на меня как на идиота и сказал, что я " такой же чокнутый, как и мамаша». А через время он труп всё-таки убрал, но перед этим… ну… Отец был пьяным и он заставил меня трогать бедра трупа мамы, говорил, что женщина должна быть красивой и что мама такой была, только ещё и «шлюхой, приводящей сюда всяких мужиков, оказалась». Вот. А на следующий день после этого трупа уже не было. Отец сказал, что мы спокойно будем жить и без мамы. Вот только без мамы он как раз таки жить и не мог. Скучал по ней. Тогда он начал приводить в дом всяких женщин. Некоторых из них он просил остаться больше, чем на одну ночь, и тогда эти женщины пытались стать заменой моей мамы, но обязательно творили какую-то хрень, из-за которой отец их из дома выкидывал, а мне говорил, что «эти шлюхи её не заменят никогда». Только сам он как будто бы этого не понимал… А ещё, когда эти женщины уходили, недовольный ими отец напивался, после чего избивал меня, словно это я был во всём виноват. Так, один раз, когда он был зол и пьян, а я в это время сидел на полу на кухне, ничего не подозревая, ведь пил он обычно на диване в гостиной, отец пришёл с бутылкой, разозлился на меня и… разбил бутылку. Стекло, понятное дело, разлетелось во все стороны. Ну, и… — я неловко растёгиваю пуговицы на запястьях рубашки и поднимаю ткань выше, чтобы показывать Уильяму шрамы от порезов (правда не все они от той бутылки)на руках, а потом дёргаю головою, чтобы убрать с лица волосы, показывая, что такие шрамы есть у меня на лице. — Сам видишь.       Я останавливаю свой рассказ, чтобы посмотреть реакцию Уильяма на мое уродство, но он, к моему искреннему удивлению, не выглядит, как все остальные люди, что увидели этот ужас. Взгляд его глаз невероятно спокоен. — Продолжай, — без эмоций говорит он. — У тебя получается рассказывать это без слёз. — Отец, конечно, попытался это всё обработать, но лишь делал мне больнее, чем реально помог. После этого надо мною начали издеваться в школе, называя меня уродом. Некоторые мальчишки решили, что это мне так досталось из-за того, что я мямля. — Дети жестоки. — Да, пожалуй, так оно и было, — соглашаюсь. — А потом произошло то, после чего побои от отца казались скорее подарком, чем чем-то ужасным. — Что случилось? — Мой отец, он… — я тяжело вздыхаю. Вытаскивать это воспоминание из головы тяжело, но мне нужно это сделать. Уильям услышит всю правду, потому что он заслуживает знать обо мне что-то, он ведь мой друг… — Пьяный отец изнасиловал меня, когда мне было десять лет. Женщина, которой он пытался заткнуть своё чувство одиночества и тоски по маме, была слишком плоха по его непонятным параметрам, поэтому досталось мне. Это было ужасно. Но что ещё хуже — он повторил это со мною несколько раз. Потому что я был похож на маму. Потому что я «заставил его это сделать своим видком». Он считал, что я этого заслуживал.       Мне становиться так тяжело от этого воспоминания, что я делаю единственное правильное решение, чтобы не случилось истерики — замолкаю. Опускаю взгляд и чувствую как дрожат мои руки и плечи. — Чёрт, чёрт, чёрт… — недовольно шепчу я, чувствуя как по лицу текут слезы. — Зачем, зачем я это вспомнил?! Я ненавидел его за это! Ненавидел, чёрт возьми! Он бил мою маму, убил её, избивал меня, а после изнасиловал. Господи, я несколько раз вскакивал посреди ночи с отчётливым желанием прикончить его кухонным ножом! Мне было одиннадцать, когда я был близок к этому. Он облевал весь пол и уснул на диване весь перепачканные блевотой, как свинья, и я… Я мог его убить. Мог. Одиннадцатилетний ребенок. Я бы мог наконец отомстить ему за то, что он делал с мамой, но я был ребёнком. Ребёнком, который хотел жить. И мне приходилось выживать. Приходилось.       Боль довольно быстро сменилась явной агрессией, которую я уже давно не чувствовал. Она сочилась во мне, пытаясь найти свой выход, но что я мог сделать сейчас? Ничего. Точно также, как и в эти попытки прикончить отца годом. Ничего. — Хочешь обнять меня? — не обращая внимания на мою злость, спрашивает Уильям. — Говорят, это очень помогает от плохих мыслей. Дети в пиццерии обожали обнимать аниматроников, думая, что это лучшая терапия в плохой момент. Я, конечно, не подушка для объятий, но могу подойти не хуже.       Я резко поднимаю голову, посмотрев на него, не понимая, шутит ли он или нет. Уильям сидит, раскинув руки для объятий. Его глаза наполовину прикрыты. — Давай, Майкл… Тебе это нужно.       Из моего рта вырывается громкое рыдание, когда одного его ласкового тона голоса хватает, чтобы и злость куда-то улетучилась. Я принимаю предложение Уильяма об объятьях и прижимаюсь телом к аниматронному костюму.       Не знаю, сколько времени я так просидел, но, когда я отстранился от Уильяма, у меня болело горло от того, как громко я рыдал всё это время. Уильям всё это время ничего не говорил и этого было более чем достаточно. Слова были лишними. Мне нужно было, чтобы кто-то попросту обнял меня и позволил побыть слабым, по-настоящему слабым, но вместе с тем таким живым и эмоциональным — разве можно было оставаться камнем с таким пережитым ужасом в жизни? Кто-то, конечно, может таким и быть, но это уж точно не про меня. — Расскажешь, что было дальше? — не давая мне извиниться за моё поведение в этот момент, спрашивает Уильям. — Однако, если ты чувствуешь, что не можешь, то не стоит себя заставлять. Ты рассказал достаточно подробно о том, какова была твоя жизнь в биологической семье. — Я… Я, пожалуй, расскажу до конца.— Хорошо, — Уильям кивает. — Тогда, что же было дальше? После того, что сделал твой отец и продолжал делать ещё несколько раз. — Один раз он позволил женщине, которой он привёл в дом, трогать меня там, где не следовало. Я смотрел на него с надеждой, что он остановит её, но увидел лишь, как он улыбнулся, когда она засунула руку мне под пижаму. Это было мерзко. На следующий день он, видно поняв, что он позволил кому-то другому лапать меня, изнасиловал меня, говоря, что я это заслужил тем, что не брыкался, пока эта женщина делала это. Хотя я брыкался. Но, впрочем, не стоило удивляться словам моего отца. Иногда мне казалось, что он существует в какой-то другой реальности, где отец был прав, а все остальные нет. Алкоголь не давал думать разумно. — Возможно, у тебя есть ещё много подобных воспоминаний, но я спрошу у тебя кое-что другое, Майкл. Как ты рассказал мне вчера, ты приёмный сын Скотта фон Гая. Так, как так вообще получилось, что ты оказался «свободен» от своего отца?       Я открываю и закрываю рот. Каждое моё воспоминание о прошлом неприятное, но воспоминание об этом скорее пугает меня, чем вызывает отвращение (хотя и этому есть место в правде). — Случился переломный момент. Наконец, в один из разов, когда отец хотел меня изнасиловать, я не ограничился попытками достучаться до него просьбами. У него была привычка затыкать мне ладонью рот, когда я умолял его, поэтому, когда он протянул к моему рту, своё мерзкое ручище, я укусил его. Отец был зол как никогда. Я, честно говоря, даже сейчас могу лишь смутно вспомнить, что произошло тогда. Кажется, он пошёл на кухню, чтобы взять нож и пригрозить мне им. Что точно произошло тогда я не помню, помню лишь последний момент этого кошмара — мёртвый отец и воткнутый в его тело нож. Со мною произошло тоже, что и в тот день, когда отец убил маму. Я не мог принять смерть отца. Где-то три дня я жил на автоматизме и надеялся, несмотря на все ужасы моей жизни с ним, что отец скоро проснется. На четвертый день моя вера погасла, но я всё ещё не принимал факт того, что отец мёртв и что, вероятнее всего, виноват был в этом я. Не думаю, что отец мог бы так попасть по себе ножом, а это значило, что это сделал кто-то другой — в доме был только я. Я убил своего отца. — Он это заслужил, — серьёзно говорит Уильям. Я неуверенно смотрю на него. — Твой отец — моральный урод и он заслуживал смерти. — Узнай об этом кто-то другой, он назвал бы меня убийцей… — Ты был жертвой. И остаёшься ею, поскольку от этого невозможно отмыться. Ты считаешь себя грязным и ничтожным, — не спрашивает, а утверждает он и я должен признать, что он прав. Именно таким я себя и считаю. — Итак, твой отец оказался мертв, заслужив такой конец своими ужасными поступками. Но это ведь ещё не всё? Тебя кто-то нашел? Ты ведь как-то попал в приют, после чего тебя усыновил Скотт. — Я не попадал в приют, — я качаю головою. — Скотт нашёл меня на улице. На четвертый день, когда я начал понимать, что отец не придёт, я всё же продолжал вести себя как в тумане. Я лёг спать, но через время проснулся, видно, захотел попить чаю и поставил чайник на плиту… Наверно, рядом с плитой была тряпка. Зачем-то я пошёл в комнату и снова уснул. Проснулся, когда понял, что пахнет дымом и… Мне чудом удалось спастись из дома, но, как ты видел, у меня осталось много ожогов, которые, вместе со шрамами, сделали мою внешность ещё страшнее. Я выживал на улице, очень боялся, что меня заберут плохие люди. Скотт нашёл меня в самый последний момент. Думаю, не найди он меня, я бы умер. Но, честно говоря, с каждым годом жизни со Скоттом, я всё меньше радуюсь этому. Наверно, было бы лучше, умри я тогда на улице… — Это ненужные мысли, Майкл, — не соглашается со мною Уильям. — Любая жизнь ценна. Всегда нужно находить хорошие стороны ситуации. Например, у тебя теперь есть я. — Это прозвучит грубо, но тебя недостаточно, чтобы жизнь заиграла для меня красками, — я качаю головою. — Извини, мне… Наверно, мне нужно побыть немного одному. Спасибо, что выслушал.       Не дожидаясь от ответа Уильяма, я поднимаю с пола, отряхиваю штаны и направляюсь к выходу. — Спасибо, что поделился со мною своей правдой, — кидает Уильям, когда я выхожу из комнаты.       Мне приятно, что он выслушивал меня, однако, я не в восторге от того, что вспомнил это. Этим я открыл ящик Пандоры. Теперь мне придется искать новые способы жить с правдой, которую я так боялся вспоминать.