Глава 18. Шаг назад

Как не ругать небосвод, отрекаться

Клетка реальна, свобода — абстракция

Боль неизбежна, страдание — выбор

Любовь безутешна, я себя бы выпорол

Образцово

Не видать мне счастья простого

Человеческого, так и быть

©pyrokinesis — диско элизиум

      Мальчик сидел на холодном полу ванной комнаты, прижавшись лицом к поверхности ванны. Он чувствовал отчётливую боль внизу и боялся пошевелиться. В коридоре было шумно.       Через пару секунд прозвучал громкий стук, заставивший мальчика захотеть сжаться в клубок, но он понимал, что не может этого сделать — будет больно, очень-очень больно, до слёз в глазах. — Ну ты чё там засел?! — раздался недовольный мужской голос за дверью.       Мальчик поежился и закусил губу, когда даже это простое движение вызвало невыносимую боль по всему телу. Он не ответил и мужчине это не понравилось.       Щелкнула дверь и Коннор зашел в ванную. Он бросил полный отвращения взгляд на сидящего на полу мальчика и подошёл, чтобы схватить того за локоть. За последнее время мальчик явно потерял в весе, поэтому Коннор приподнял его так же легко, как можно поднять с пола ненужную тряпку. — Долго ещё собираешься тут сидеть и хныкать как девчонка? Сам виноват. Снимай штаны, сучёныш. Вижу же, что грязные.       Мальчик покачал головою. Он уже пробовал прикоснуться к своим штанам и сморщил нос от отвращения, когда почувствовал на пальцах кровь и мочу — правда, кровь на ткани его штанов появилась раньше, чем пятно мочи. — Ты мне тут только не начинай показывать характер. Стягивай свои засранные штаны или я их с тебя сам сдеру, только за нытье получишь в морду.       Мальчик вновь покачал головою, хотя и сделал это с большей опаской. Коннор недовольно вздохнул. Его пальцы коснулись пояса спальных штанов мальчика и грубо потянули за него вниз. Мальчик громко захныкал, когда почувствовал, как испачканная ткань буквально отодралась с его кожи. Не церемонясь, Коннор стянул с него и трусы, заставив захныкать ещё сильнее — было невыносимо больно. Ничего не говоря, он схватил мальчика под мышками, приподняв его, и опустил ногами в ванну. Мальчик опасливо выпрямился. Внизу неприятно болело. — Ничего без своей мамашки не можешь, — бурчал под нос Коннор, взяв какой-то уж совсем старый кусок мыла с мыльницы. — Воспитала, блять, нюню. Ноешь как будто бы я тебе что-то повредил. Нечего было на глаза попадаться, гадёныш. Видел же, что опять шлюха попалась. Нет, вылез, блять, из своей норки мышонок. Ноги раздвинь, хуй чё помоешь.       Мальчик послушно постарался хоть немного раздвинуть ноги, несмотря на то, что из-за того боль превратилась в колющую. Ему пришлось приложить все усилия, чтобы не вздрогнуть, когда мыльная рука отца коснулась сначала его ног чуть выше колена, а потом грубо скользнула к попе. Коннор очень грубо тёр его кожу, пытаясь стереть с неё кровь. Сделать это было не так уж и просто, поэтому ему потребовалась некоторое время, чтобы добиться результата, который устраивал его.       Мальчик прижал ноги друг к другу, чувствуя себя неуютно, стоя перед папой с голой нижней половиной его тела. — Куда сдвинул ноги? Я тебе чё говорил? Балда, — Коннор отвесил мальчику подзатыльник. Мальчик зажмурил глаза. Только бы не заплакать… Только бы не зарыдать… — Раздвинь обратно. И сильнее. Не придуряйся. Не так уж и сильно я тебя. Да что же ты, блять, как дохлый, — почти прорычал он, раздвигая сыну ноги рукой. — Не прижимай обратно и не дёргайся. Обоссался как малый, так дай вымою тебе писюн. Сам же ты не можешь.       Мальчик захныкал, когда Коннор всё же коснулся его там, внизу. Схватил за «пи-пи» и ещё так больно и грубо… Тут же вспомнились слова мамы о том, что никому нельзя разрешать трогать себя там. Но что скажешь папе, который за любой промах отвешивает тебе такие подзатыльники, что чуть в глазах не темнело? Ничего не скажешь. — Заебыл ныть, — через время не сдержал свою растущую агрессию к сыну Коннор. Он перестал трогать мальчика там и вновь отвесил подзатыльник, в этот раз заставив бедного ребенка упасть и больно удариться коленями об ванну. Коннор сплюнул недалеко от мальчика и вышел из ванной, хлопнув дверью и бросив: Сам себя мой. Буду я ещё слушать твоё нытье, пока я делаю тоже самое, что твоя мамашка с тобою делала, сделав из тебя чёрти что, но точно не пацана.       На мальчика мигом накатили воспоминания о произошедшем несколько минут назад. Боль по всему телу отошла на другой план и он задрожал, давясь слезами… А через пару секунд мальчика обильно вырвало. Сжавшись, он никак не мог справиться с рвотными позывами. Через время на звуки из ванной Коннор всё-таки отреагировал, но, когда он уже пришёл, мальчика как раз перестало рвать.       Увидев кучу рвоты в ванной, мужчина недовольно забурчал что-то себе под нос. Он подхватил мальчика под мышками и из ванны поставил его на пол. Коннор начал смывать рвоту, а ноги мальчика тем временем не могли держать его дрожащее тело, поэтому раздался грохот, когда он свалился на пол. — Блять. как же ты меня заебал… — буркнул Коннор. Бросив смывать рвоту с ванны, он развернулся, чтобы грубо поднять мальчика. Он снял полотенце с вешалки и наспех вытер лицо и тело сына, после чего отнёс в комнату. Коннор грубо бросил мальчика на кровать. Вслед за самим мальчиком на кровать упали чистые трусы и другие спальные штаны. — Натягивай и спи. Только попробуй завтра хоть пискнуть. Убью тварь.       С этими словами Коннор вышел из комнаты сына и вернулся в ванную комнату. Привести ванну в порядок всё-таки стояло. А то приведёт завтра очередную шлюху, готовую прыгнуть на член первого мужчины, что увидит, а она увидит этот кошмар и решит, что никакого секса не будет. А секс Коннору нужен. Особенно после той мозгоёбки, что ему устроила Маргарет.       Мальчик тем временем вновь разрыдался. Коннор не стал проверять сына, поэтому у него было время побыть слабым. В памяти отпечатались совсем не отцовские касания Коннора — на затылке, шее, животе, бедрах и попе…       С горем пополам успокоившись, мальчик перевернулся на спину, полежал еще пару минут и только потом начал дрожащими руками надевать трусы и штаны. На это ушло больше времени чем обычно, поскольку мальчик никак не мог совладать со своими руками. Переодевшись, мальчик улёгся на живот и уткнулся лицом в подушку. Ему было очень больно и хотелось, чтобы кто-нибудь его пожалел, но это могла сделать только мама, которой больше не было.       Утром мальчик проснулся от того, что в глаза светило солнце — когда он успел перевернуться на спину, он вспомнить не мог. Он открыл, но почти сразу же закрыл глаза. Боль по всему телу не вернулась, а вот боль внизу — да.       Дверь в комнату грубо открылась и на пороге показался Коннор, уже готовый отправиться на работу. — Поднимайся, давай. Умыться, пожрал, оделся и в школу.       Больше ничего не сказав, Коннор ушёл из комнаты. По щеке мальчика потекла слеза, но он быстро стёр её — не дай бог ещё папа увидит, что он плакал, опять начнёт говорить, что он вырос тряпкой.       Умылся мальчик впопыхах. За завтраком пытался засунуть в рот хотя бы ложечку — несколько ложек усилием воли он всё-таки съел, а вот дальше наступало лишь ощущение рвоты и мальчику очень не хотелось, чтобы его вырвало. Оделся он с большим усилием — боль внизу продолжала напоминать о себе, заставляя кусать губу, чтобы уже не просто захныкать, а закричать. Как и во все остальные дни, в школу мальчик отвёз Коннор. У школы Коннор остановил машину и серьёзно посмотрел на сына. — Симулянт ты у нас тот ещё. Так что, если продолжишь этот спектакль с «мне больно» в школе, то хотя бы скажи, что больно, потому что с велосипеда упал. Впрочем, если расскажешь о чём-то другом, кто тебе вообще поверит? Короче, учись. И не позорь меня. Дуй в школу.       Мальчик кивнул, закинул на спину свой портфель и вышел из машины, направившись в школу.       В школе мальчик вёл себя более отстранённо, чем обычно. Раньше он хотя бы немного разговаривал с девочкой, которая сидела с ним рядом. Её звали Эммой и ей очень нравились рисунки мальчика в черновой тетрадке, которую он всегда брал с собою и использовал на перемене вместо того, чтобы носиться по школьным коридорам и творить детский беспредел. Сначала мальчик стеснялся каждый раз, когда она что-то говорила по поводу его рисунков, а потом стал относиться к этому спокойнее. Эмма стала видеть всё больше его рисунков. — Ты сегодня какой-то совсем тихий и странный, — после второго урока шепнула Эмма мальчику. — Конечно, ты всегда тихий, но… М-м-м… У тебя всё хорошо? Ничего не случилось?       Мальчик сжал карандаш в руке. Как бы ему хотелось рассказать о том, что случилось вчера, но Коннор был прав, кто ему вообще поверит? Даже Эмма, его единственная подруга в классе, навряд ли ему поверит… Если он расскажет ей, то она скорее перестанет с ним дружить. — Просто вчера с велосипеда упал, теперь больно… — соврал мальчик, как сказал ему Коннор. — Ой, — Эмма сочувственно посмотрела на него. — Понимаю… Я как-то тоже с велосипеда упала… Мне даже писать было больно, — чуть тише сказала она, поправив очки на носу. — Ничего, я сегодня, когда спать ложиться буду, попрошу у Бога, чтобы у тебя поскорее всё зажило и тебе не было больно. — Спасибо, Эмма, — почти под нос ответил мальчик.       В середине третьего урока, мальчик, находясь как и во время других уроков где-то в себе и на автоматизме записывая что-то в тетрадь, почувствовал себя странно. Сначала ему показалось, что он хочет писать, потом ощущение сменилось на что-то неизвестное. Он напрягся. В глазах начало как будто бы темнеть…       Мальчик резко поднял голову и руку. Учительница заметила это. Он отпросился в туалет и, получив разрешение выйти, почти пулей вылетел из кабинета. В туалете мальчик дрожащими руками стянул школьные штаны и трусы и сел на унитаз. Он закрыл глаза и почувствовал, как что-то начало течь по унитазу. Внизу опять заболело. Он кусал губы до крови, лишь бы оставаться тихим. Через время мальчик поднялся с унитаза. Затем опустил взгляд на свои ноги и увидел то, что он боялся увидеть — кровь. Хотя спутать кровь с чем-то другим было сложно, мальчик коснулся своей кожи сзади. Когда он вытянул перед собою ладони, то убедился… На его пальцах была кровь. Ведь вчера папа его изнасиловал.       Я резко вскакиваю с кровати, но хотя бы из моего рта не вылетает никаких звуков. Сердце бьётся так, словно я пробежал марафон.       Закрываю рот и сглатываю — во рту скопилось очень много слюны. Я сажусь на кровать и закрываю глаза. Мои пальцы касаются волос у висков.       «Это сон, это сон, это сон, это сон», — мысленно твержу себе, — «а то, что было во сне, уже прошло… оно прошло, оно прошло, оно прошло…».       Я понимал те риски, на которые шёл вчера, рассказывая Уильяму о своём прошлом. Однако, не ожидал, что в первую же попытку уснуть после этого мне приснится что-то из неприятных воспоминаний о тех временах. Мне могло присниться что угодно, но приснился этот неприятный день после того, как отец впервые меня изнасиловал. В тот день я смог отсидеть все уроки, но уже не мог вытащить из головы кровь. Думал только о ней на моих руках. Тогда я впервые завалил контрольную по математике, но мне было всё равно. Даже пятерка не смогла бы сделать мне лучше. Что вообще могло сделать жизнь ребенка лучше после того, как его изнасиловал родной отец? Ничего. И я очень хорошо это понимал. Просьбы Эммы к Богу не помогли. Возможно потому что Бог давно от меня отказался.       Через пару мучительных минут, пока я пытался успокоить собственные мысли и вернуться к ощущению того, что на самом деле реально, я поднимаюсь с кровати. Пожалуй, сегодня тоже нужно принять душ, чтобы чувствовать себя не так дерьмово. Конечно, поможет ещё хуже, чем вчера, но хоть что-то…       А ещё сегодня произошло понимание чего мне просто необходимо добиться.

* * *

Сейчас уже и не скажешь, что до этого последнее чего мне хотелось — приходить в полицейский участок и о чём-то сообщать полицейским. Конечно, сегодня я зашёл не для того, чтобы о чём-то рассказывать.       Да и о чём я вообще расскажу?       Нахождение в аттракционе Уильяма так и оставалось самым странным, но теперь я точно понимал, что не расскажу о нём. Подозрений Уильям не вызывает. К тому же ему явно нужна компания — вот и всё, чего можно желать в его положении дел.       Только подойдя к кабинету Карлтона и остановив руку, сжатую в кулак, у двери я замечаю, что всё это время один рукав моей рубашки был закатан. Поэтому я уделяю несколько секунд тому, чтобы скрыть ненужные участки кожи тканью черной рубашки. Только после этого стучу в дверь. Мне разрешают войти почти сразу и я чуть ли не на пороге бросаю те слова, которые я сегодня подготовил для Карлтона: — Карлтон, я могу поработать в «Ужасах Фазберах» ещё неделю?       Карлтон отрывает взгляд от бумаг и удивлённо смотрит на него. — Во-первых, не говорить такое с порога же, — пытаясь придать себе привычный серьёзный вид, говорит он. Я захожу в кабинет, не забыв закрыть дверь. Сегодня в кабинете только Карлтон. Кажется, Альфреда тут сегодня совсем не было, потому что я даже пальто его не вижу. — Во-вторых, Майкл, это… неожиданно. Ты уверен, что хочешь поработать там ещё неделю? Мы договорились на две недели. — Да, я уверен, — пожимаю плечами. — Да и, если честно, то за прошлую неделю я только успел хоть немного привыкнуть к своим коллегам. Мне было не до поиска нужных вам странностей. — Ты обсуждал это со Скоттом? — интересуется Карлтон. Он не выглядит убеждённым моими словами и где-то в глубине души я этим очень недоволен. В чём вообще его проблема? Мысленно прошу себя успокоиться. Карлтон же имеет право относиться к любым моим словам с неуверенностью — наши разговоры все ещё не дают ему не думать поверхностно. Он имеет то, что видит… А видел он пока не очень психически стабильного молодого человека с клеймом в виде увольнения с работы на следующий же день по причине порчи имущества (всё ещё спасибо мистеру Эмили за эту маленькую ложь, она даёт меньше повода стыдиться). — Как ты помнишь, ты занимаешься этим только потому, что Скотт предложил нам тебя как помощника. Со Скоттом мы договорились на две недели… — Скотт не знает, — признаюсь я, но тут же перехожу к необходимой лжи: В последнее время он очень устаёт на работе, да и с моими сменами в аттракционе у нас не получается особо общаться. Счастье, если успеваем пожелать друг другу доброго утра или спокойной ночи. Однако, я уверен, что Скотта радует то, что сейчас я не сижу дома, занят работой, хоть я этого и не хотел, и даже провожу с кем-то время, будь это и просто коллеги, которым приходится со мною это время работать. И, наверно, он прав. Так лучше. Это лучше, чем сидеть дома перед телевизором и быть погруженным в свои мысли. Я хочу поработать ещё одну неделю. Может быть, дополнительная неделя поможет мне найти ту самую странность, что окажется полезной для полиции. — Я бы, конечно, хотел обговорить твоё желание со Скоттом, но, если ты говоришь, что в последнее время он сильно устаёт на работе, то лучше не стоит лишь раз его трогать, — Карлтон вздыхает. — Однако, ты так же должен знать, что на осуществление таких решений влияю не только я, и не я со Скоттом, а мистер Эмили. Мне нужно обсудить это с ним и, если он даст добро, то, хорошо… Ещё одна неделя будет твоей. Но только если мистер Эмили согласиться, хорошо? — Я понимаю, Карлтон, — успокаивающе киваю. — Мне прийти завтра, чтобы ты рассказал, получилось ли договориться? — Скотт на всякий случай поделился твоим номером. Я напишу тебе решение мистера Эмили. — Хорошо. Спасибо за понимание, Карлтон. Хорошего дня.

***

      Я уверен, что мистер Эмили согласится. Если он позволил мне работать в аттракционе (хоть и на полицию) после моего позорного увольнения, то и позволит поработать на одну неделю больше.       Интересно, когда я расскажу об этом Уильяму на следующей смене, он обрадуется? Думаю, да. Теперь мы действительно друзья — потому что знаем гадкие детали жизни друг друга. Вот только Уильяму не приходится гадать, как теперь жить… Но, если так подумать, то есть шансы, что он мне поможет с этим.       На этой рабочей смене я решил выйти в люди, поскольку вчера просто ушёл из аттракциона раньше времени после правдивого рассказа о моей семье Уильяму и провёл некоторое время сидя на автобусной остановке и думая, как мне дальше жить (не придумал… я никак не мог заткнуть неприятный голос в голове, который, конечно, с самого первого дня, как тот появился, был голосом моего отвратительного мудака-отца). — Подумать только, кто объявился живым! Наш миленький и любименький мальчик Майки! — не успеваю я толком зайти в офис охранника, как Даниэль уже находит способ максимально быстро испортить мне и без того поганное настроение. — Что ты вообще имеешь в виду? — недовольно вздохнув, спрашиваю я. Хочу пройти, однако Даниэль, быстро покрутившись на офисном стуле, поднимается и встаёт, не давая мне пройти. Его попытки задеть меня имели бы ещё больший негативный оттенок, не будь Даниэль таким низким по сравнению со мною. — Здесь нет никакого потаённого смысла, наша мрачная принцесса, — фыркает Даниэль. — Всё кристально чисто. Несколько дней ты ходил с такой миной, словно ты ребёнок и на твоих глазах собака загрызла твоего любимого котёнка. И тут, бац, вчера тебя не было, хотя ты должен был прийти. Начинаешь думать, не устроил ли ты дома танцы с веревкой и мылом. Но какой счастье для нас, что ты жив. Правда, Освальд? — Даниэль поворачивается, чтобы посмотреть на него, но Освальд сидит, скрестив руки на груди, и совершенно не разделяет настроя Даниэля. — Прекрати донимать Майкла, Даниэль, — недовольно говорит Освальд. — Ему же неприятны твои тупые шутки. — И как всегда никто из вас двоих не может понять, что такое чёрный юмор, — драматично вздыхает Даниэль. Так и хочется сказать ему, что театр давно уехал. — Скучные вы. Пойду покурю. И то веселее занятие, — с этими словами он засовывает руки в карманы своей толстовки и выходит из офиса. В помещении тут же становится легче дышать. Вот бы он там где-нибудь ногу сломал и некоторое время я его вовсе не видел — сразу работать легче стало бы.       Пользуясь тем, что Даниэль вышел из офиса, я назло ему подхожу к стулу, на котором он восседал, когда я только пришёл, и сажусь на него, после пододвинув его поближе к Освальду. Хотя Уильям и сказал мне, что не стоит всецело доверять ему, поскольку Освальд пытался быть и на моей стороне, и на стороне Даниэля, я должен был признать, что компания Освальда была… неплохой. И даже становилось грустно без его весёлого нрава. — Извини, Даниэль всё ещё ведёт себя как придурок, — вздохнув, говорит Освальд, слабо похлопав меня по плечу. — Честно говоря, с ним такое впервые. Да, Даниэль довольный солёный парень и бывает такое, что он к кому-то привяжется, да так, что даже самый умный человек на земле не поймёт, почему Даниэль к этому бедному человеку прикопался. Но так долго он с пренебрежением к людям не относился. Максимум, переходил на недовольства шёпотом. — Значит я особенный, — закатываю я глаза. — Может быть, подарить ему медальку? За то, что такое долгое время ведёт себя как мудак по отношению к другому человеку. — Майкл, я понимаю, что ты злишься на него. Это очень неприятно, но Даниэль, он… — Да-да, он такой человек и всё такое. Освальд, это не первый раз, когда ты мне это говоришь. Я уже понял, что в характере Даниэля говорить какую-то ерунду людям, которых он лично знать не знает. Но это всё ещё его не оправдывает. Ему нужно меняться. — Ты прав… — И тебе жаль, что всё выглядит так, словно ты его оправдываешь. Освальд, между нами уже был такой разговор. И я об этом тебе уже во второй раз за сегодня только говорю. Я отношусь к Даниэлю так, как он своими действиями заставляет других относится к нему. — Честно говоря, я пытался с ним об этом поговорить вчера… — Он, наверно, вчера чуть ли не от радости прыгал, ведь я не пришёл на смену. — Не буду скрывать, что и так понятно. Вчера Даниэль пошутил ещё грубее касательно твоего отсутствия. Хорошо, что ты это не слышал, это было ужасно. Я решил поговорить об этом с Даниэлем, но, честно говоря, он повёл себя вчера как полный кретин и осёл. Я уже это говорил, но, честно, Майкл, за всё то время, что мы с Даниэлем дружим и встречаемся… — Ты встречаешься с Даниэлем?       Освальд внезапно замолкает и отводит взгляд. Очень непривычно видеть, как на его щеках проявляется слабый румянец. — Чёрт, — шепчет себе под нос Освальд. — Ты… Ты удивился тому, что мы как парни встречаемся или тому, что я встречаюсь с Даниэлем? — зачем-то спрашивает он. — Э-э-э… ну… наверно, второе…? — Только не говори Даниэлю, что я рассказал об этом. И вообще никому не рассказывай. Он немного стесняется этого, — шёпотом просит Освальд.       После это мы оба замолкаем, а через пару минут в офис возвращается Даниэль, будь он неладен. — Сваливай с моего стула, — подходя ко мне, говорит Даниэль. — Нет. — Даниэль, здесь есть ещё один стул, — указывает Освальд на третий стул, который всем своим видом показывает, что садится на него не стоит. — Да вы издеваетесь, — как-то слишком быстро капитулируется Даниэль, бурча себе под нос. Он садится на стул и мы с Освальдом вместе сдерживаем смешок, когда он с грохотом с него падает. В итоге, с моего рта вылетает тихое фырканье. Явно недовольный Даниэль вновь уходит курить.       Даже если меня раздражает Даниэль как и я его, сейчас нужно признаться, что возвращение к «вынужденным коллегам» немного спасает от того, чтобы медленно сходить с ума из-за правды. Хорошо Даниэлю и Освальду, что моих секретов они не знают.