Глава 19. Правда в красках.

Если очень больно, надо просто подуть

Если очень плохо, надо просто уснуть

Надо просто, надо просто

Если очень больно, надо просто подуть

©WineSmoke — Подуть

— Скотт, я могу сегодня поехать в клинику с тобою? — утром я захожу на кухню, чтобы поймать Скотта прежде чем он уедет на работу и лишит меня самого простого способа оказаться в клинике. — Что-то случилось? — интересуется Скотт, пока делает себе кофе с помощью кофемашинки. Кажется, моя ложь Карлтону про то, что Скотт в последнее время очень сильно устаёт, была ложью не до конца. За последние пару дней он стал чуть ли не зависим от кофеина, что намекает на то, что Скотту явно каждый раз нужно хорошенько взбодриться. — Нет, всё в порядке, — качаю головою. — Просто меня там как-то давно не было… Хочу провести немного времени с Алисой Лоуренс. Может быть, у неё сегодня будет сеанс арт-терапии. Было бы неплохо поучаствовать. Каждый раз, когда прихожу к ней, она говорит, что была бы рада видеть меня на этих сеансах, даже если я не её пациент… Ну, и не пациент клиники в общем. — В таком случае, да, ты можешь поехать в клинику со мною, — соглашается Скотт. Он наконец отходит от кофемашинки и ставит свою кружку с кофе на стол. — Ты уже завтракал? Чувствую себя волчком, но при этом совершенно не поспеваю следить даже за тем, что происходит вокруг меня в обычной жизни. — Да, я уже завтракал, — вру я. Не думаю, что проведу в клинике целый день, поэтому ещё успею поесть. А так, я же знаю, что научился жить с чувством голода — научился этому за те дни, что пробыл на улице после пожара. Не привыкать. Да и живя первые дни со Скоттом, я к еде относился к опаской, поэтому не ел… А когда потихоньку начал есть, меня начинало тошнить и по итогу вырывало. — Выглядишь устало, Скотт, — решаю я поговорить как мог бы поговорить нормальный сын со своим отцом. — Что-то на работе случилось? — Именно так, — Скотт кивает. Со вздохом он садится за стол и делает первый глоток кофе. Я, приличия ради, сажусь за стол на ближайший к Скотту стул. — То, что сейчас происходит в клинике напоминает мне пинг-понг. Сначала мне дают пациента и говорят, что это точно мой профиль. Я начинаю сеансы с этим пациентом, но на каждом из них он молчит, совершенно не хотя обсуждать свои проблемы. Выше решают, что я не справился с пациентом и, может быть, так оно и есть — не мне судить. Хорошо, пациента отдают другим специалистам и кто я такой, чтобы с этим спорить? Но вот проходит время, никто так и не мог справиться с пациентом и знаешь что? Они возвращают его ко мне! И теперь я трачу на одного человека столько же времени, сколько трачу на нескольких, — он потирает лоб и тяжело вздыхает. — Не хочу накидывать тебя своими рабочими проблемами, Майкл… — Я же сам спросил, не случилось ли чего на работе, — я пожимаю плечами. Не понимаю, почему он видит в этом возможную проблему. — И, погоди… Ты снова проводишь сеансы с мисс Салмонсен?       Обычно я либо не запоминаю пациентов Скотта, либо не удосуживаюсь их увидеть вовсе, однако мисс Салмонсен я забуду ещё не скоро. Впервые она появилась в клинике три года назад. И, да, Скотт действительно был её первым психологом. Видел я её раза три точно и каждый из этих разов она была разной, но одно оставалось точным — она была действительно травмированной женщиной.       Поговаривали, что мисс Салмонсен стала такой из-за жестокого и грубого обращения её бывшего мужа, который после развода некоторое время жил с ней, не отстав от неё. — Да, с ней, — подтверждает Скотт. — Совершенно неподходящая мысль для психолога, но я удивлён, что она всё ещё не наложила на себя руки… Но прогресса так и нет. Она всё ещё молчалива, пуглива и порой слишком агрессивна, — только сейчас я замечаю небольшие царапины на щеке Скотта.       Мисс Салмонсен действительно могла из тихой женщины внезапно превратится в жестокое животное — и да, именно животное, потому что когда дело касалось её агрессивности она переставала вести себя как здравомыслящий человек — она рычала и царапалась. — Мне всё ещё её жалко, — шёпотом говорю я. — Поверь, нам всем её жалко. Однако, она действительно очень сложная пациентка и прогнозы не самые благоприятные, — Скотт кивает и допивает свой кофе. — Минут через тридцать поедем в клинику.       Теперь моя очередь кивнуть. Скотт оставляет меня на кухне одного, ведь ему ещё нужно подготовиться к своей рабочей смене. Я опускаю взгляд на пол. Мне действительно необходимо встретиться с миссис Лоуренс. С таким-то багажом всего навалившего на меня.

* * *

      Сегодня произошла крайне необычная ситуация: миссис Лоуренс приехала в больницу позже чем обычно. Когда Скотт решил поинтересоваться, что стало причиной её небольшого опоздания, она ничего не ответила и лишь сказала о том, что это были пустяки.       Алиса была готова уделить мне некоторое время, пока к ней не пришли пациенты на сеансы арт-терапии, и это было очень хорошо для меня.       Однако, сидя в кабинете миссис Лоуренс, мне так и хотелось задать тот же вопрос, что пытался задать ей Скотт. Она ведь действительно никогда не появлялась на работе позже начала рабочего дня. — Ну, давай, спрашивай, — усмехнувшись, говорит мисс Лоуренс, она остановилась совсем недалеко от меня. — Я же вижу, что ты хочешь спросить то, что уже спросил Скотт. — Почему вы сегодня приехали позже, миссис Лоуренс? — Уж не думала, что что-то подобное передастся тебе от Скотта! — Я не понимаю, о чем вы… — Скотт постоянно докапывается до правды. Я думала, что ты это заметил. Это часть его характера, — она махнула рукой. — Иногда это даже бесит. Он не успокаивается, пока не узнает причину того или иного события.       С каждым новым днём мне кажется, что я всё меньше и меньше знаю, какой Скотт на самом деле. Я такого за ним не заметил… По крайней мере, в отношении меня. Во многих вещах, что касались нас двоих, Скотт чаще всего принимал позицию «Ладно, не буду вопрошать слишком многое». — Так-так, Майкл, — миссис Лоуренс скрестила руки на груди, — что-то мне твой взгляд не нравится. — Нет, нет, я просто… — У вас со Скоттом точно все хорошо? — Да, — отвечаю я. Поняв, что я звучал не очень убедительно, я повторяю громче: Да! У меня и Скотта всё хорошо. Серьёзно, у нас всё просто замечательно. Лучше и быть не может. Слушайте, если вы не хотите отвечать почему вы приехали на работу позже, то так и скажите. Не надо разговаривать со мною о чем-то другом. — Майкл, спокойнее.       Я ничего не отвечаю на это, но мне действительно не нравится, как миссис Лоуренс через раз пытается влезть в мои отношения со Скоттом. Это были лично наши проблемы…       Через время я всё же успокаиваюсь. Кроме того, я и сам перестал понимать, почему так отреагировал на вопрос Алисы о том, в порядке ли у меня всё в взаимоотношениях со Скоттом. Всё-таки она переживала о нас двоих, поскольку Скотт был её лучшим другом, а я его приемным сыном, к которому миссис Лоуренс питала только положительные чувства. Однако, чтобы я не думал о произошедшем, я всё-таки не стал просить прощения. Вместо это я привлёк внимание миссис Лоуренс немного другим вопросом. — Это правда, что в творчестве можно проще всего выразить свои чувства по отношению к какому-то событию?       Миссис Лоуренс останавливается у стеллажа с книгами для работы и оборачивается, чтобы посмотреть на меня. ‎— Да, — миссис Лоуренс согласно кивает. — Иногда людям бывает трудно говорить о том, что произошло когда-то. Такие люди часто могут ловить себя на том, что они всё-таки хотят выразить свою боль по отношению к этому, но понимают, что словами они это навряд ли донесут. Тогда они обращаются к творчеству. Кто-то пишет книги, кто-то сочиняет песни, а кто-то рисует картины. Когда я училась в колледже, вместе со мною училась девушка, которая в стихах показывала свою боль из-за того, что большую часть жизни ей пришлось наблюдать за тем, как её отец ужасно относился к ее матери, а та, бедняжка, не могла ничего сделать. Эти стихи были её криком о помощи и… порой мне действительно жаль, что её слова не были услышаны даже через строки, которые она писала. Совсем немного внимания к себе эти стихи привлекли только тогда, когда она повесилась после самого ужасного момента плохого отношения её отца к матери.       Я понимающе киваю. — Я немного порисую, можно? — спрашиваю я почти сразу после этого. И, если можно, то не могли бы вы дать мне вместе с карандашами краски, — я на момент замолкаю: Краску, — поправляю я сам себя. — Красную. — Через два часа у меня сеанс с новым клиентом, — предупреждает меня миссис Лоуренс, перед тем как она села за свой рабочий стол, чтобы немного почитать. ‎— Понял.       ‎На всякий случай я достаю из кармана штанов свой телефон и ставлю таймер на два часа. Кто знает, вдруг я слишком окажусь увлечён рисованием… Мне не очень хотелось бы мешать Алисе работать с её пациентами.       ‎Убрав телефон обратно в карман штанов, я раскладываю перед собою три листа, но потом, ещё немного подумав, ложу четвёртый. Я сразу определил для себя то, что мне хотелось нарисовать.       ‎Иногда бывает сложно рассказать о каком-то событии.       ‎«Действительно собираешься рисовать свою плаксивую историю, Майки?» — спрашивает неприятный голос в голове.       Я игнорирую его и вытаскиваю первопавшийся карандаш из коробки. Розовый… Пойдёт. Я пожимаю плечами и наношу первую линию на ближайший лист. Это была лишь проверка того, как цвет карандаша будет выглядеть на листе, буду ли я доволен такому рандомному подбору цвета. Я киваю сам себе. Розовый карандаш неплохо выглядит на бумаге.       ‎Я также определил для себя, что на этих рисунках я специально буду повторять стиль своих детских рисунков. И даже не тех, которые первыми нарисовал в кабинете миссис Лоуренс. Нет. Мне захотелось повторить рисунки, которые я рисовал ещё тогда, в своём доме. Делал я это не так часто, но рисование отвлекало от плохих мыслей и время от времени позволяло не обращать внимания на громкие стоны из комнаты родителей.       ‎Рисовать в своём детском стиле оказалось не так сложно. Раньше это давалось мне сложнее. Возможно, причина состояла в том, что сейчас я действительно хотел порисовать в нём. Этот стиль, по моему мнению, подходил лучше всего к моей задумке.       ‎На первом рисунке не было ничего плохого. Я нарисовал себя и своего отца. При этом оба нарисованных человечка стояли близко друг к другу, только на лице маленького меня не было улыбки.       ‎На втором рисунке всё ещё не было ничего плохого. Я нарисовал маленького себя в маминых туфлях. Одежда была единственным, что напоминало мне об умершей маме. Не осталось даже фотографий, хотя я почему-то был уверен, что когда-то их было очень много, просто отец в один момент сжёг их к черту. Немного подумав, я рисую ещё кое что. Фоном рисунка был плохо нарисованный дом нашей семьи изнутри. Там, где была дверь в комнату родителей я рисую вешалку, а на ней пальто. Я помню, что в тот день, когда я бегал по дому в маминых туфлях, приведённая отцом женщина была в пурпурном пальто.       ‎Я отвлекаюсь от своих рисунков на время и поднимаю голову, чтобы проверить, что делает миссис Лоуренс. Она всё ещё читает и не обращает внимание на то, что я делаю       ‎Я возвращаюсь к рисованию.       ‎На третьей рисунке всё уже было не так прекрасно. На рисунке всё ещё фигируровал маленький я. На этом рисунке он сидел не в самой удобной позе. Вместо лица был лишь черный круг. Но, пожалуй, главной деталью было то, что на нарисованном человечке было платье моей мамы. Я плохо помнил, как оно выглядело, поэтому, возможно, платье ничего не имело общего с тем, что было на самом деле.       ‎Я поднимаю с пола баночку красной краски и открываю, почти сразу запуская пальцы в краску. Многим детям нравится рисовать собственными пальцами. В детстве я мог только мечтать о том, чтобы сделать так. Красок у меня не было. Были только карандаши. Поставив банку обратно на пол, я начинаю пальцами добавлять красную краску на рисунок, особое внимание уделяя подолу платья — на нём было больше всего красной краски. Чуть меньше было на полу, где сидел нарисованный человечек.       ‎— Миссис Лоуренс, можно я возьму белую краску? — спрашиваю, поняв, что на рисунке не хватает ещё кое-что. Она ничего не отвечает, но я решаю, что она не возражает.       Я поднимаюсь с пола и приближаюсь к небольшому столику с оставленными упаковками красок и карандашей. К своим листам я возвращаюсь с белой баночкой краски. Как и в красную, я засунул туда свои пальцы. К красным пятнам на платье присоединились белые.       Я начинаю чувствовать как у меня начинает щипать в глазах и быстро провожу чистой ладонью по лицу. Слезам здесь не место.       ‎Перейдя к четвертому листу, я перестаю думать о том, что рисую. Неожиданно для самого себя в один момент я то схватывал карандаши, то вновь засовывал пальцы в банки с красками, даже начав игнорировать то, что цвета красок начали перемешиваться. Игнорировал я и слезы, которые всё-таки начали течь по лицу, но при этом я не издавал ни одного звука, что мог намекнуть на то, что я плачу. Мои слёзы попадали на лист, но я игнорировал их, понимая, что на этом рисунке они просто необходимы.       ‎Я резко перестаю рисовать, когда я сильно надавливаю на чёрный карандаш и тот ломается. Я тихо вздыхаю и наконец вытираю слезы. Смотреть на свой рисунок у меня желания нет. Я поднимаю голову и вновь смотрю на миссис Лоуренс. Она как раз закончила читать книгу. — Закончил? — интересуется она. — Я, наверно, пойду, — неуверенно говорю я.       Я быстро поднимаюсь с пола и, не дожидаясь какой-то реакции миссис Лоуренс, выхожу из её кабинета, только уже на выхода из больницы вспомнив про то, что оставил листы слишком показушно лежать на полу.       ‎«Вот чёрт», — тут же проносится в мыслях. Я не был готов показать эти рисунки сегодня… Возможно, не был готов показать их вовсе. Однако, возвращаться в кабинет поздно. Миссис Лоуренс явно заподозрит что-то не то.       

***

      Алиса бросила взгляд на закрытую дверь в свой кабинет. Она покачала головою.       «В этом мальчишке ничего от Скотта», — подумала она.       Алиса поднялась из-за стола, оставив на его поверхности книгу, которую она на самом деле не читала, а лишь делала вид, что читает, чтобы обсудить с Майклом его новые рисунки (она была уверена, что им есть что обсудить насчёт них).       Медленными шагами Алиса приблизилась к рисункам Майкла и присела, чтобы поднять их. Её взгляд задержался на последнем рисунке Майкла.       Алиса неуверенно подняла каждый из разрисованных листов. Она начала медленно сменять один рисунок на другой.       Алиса нахмурилась, когда поняла насколько отличались первый и последний рисунок по настроению. Последний выглядел очень тревожно.       — Должна ли я показать всё это Скотту? — вслух спросила Алиса.