Часть 5

Айзек закрыл «Атлас анатомии головного мозга» и отбросил его на стопку исписанных и разрисованных листов. Бросил взгляд на настенные часы. Стрелки показывали четверть третьего. Он потер глаза подушечками пальцев. Его собственный разум был перегрет, когнитивные функции замедлились. Ни одной путной мысли за последние полчаса. Пора было идти спать. За последние полгода у него появилась дурная привычка. Если они были дома на каникулах, Айзек после долгой работы в своей лаборатории заходил сначала к Фран. Бесшумно проскальзывал в ее спальню, тихо ложился рядом на кровать. Фран обычно спала на правом боку, поджав колени. Айзек прислушивался к ее дыханию, с осторожностью обнимал. В ту ночь, когда она обратилась, он позволил себе много больше, потому что его переживания за нее были еще сильны и потому, что мать сказала, что напоила Франсуазу седативным. Обычно Айзек проводил в ее постели в полудреме час или два, ждал, пока его беспокойный разум очистится, перестанет задавать вопросы и искать ответы, также бесшумно покидал ее комнату и шел к себе. Он жалел, что в Неверморе провернуть такой трюк не представлялось возможным. Айзек поднялся на второй этаж, скинув обувь в холле первого. Мягко прошагал по коридору к нужной двери, нажал на ручку и, приоткрыв дверь, понял, что на этот раз оплошал. Она не спала. Лампа, стоящая на прикроватной тумбочке, отбрасывала теплый круг света. Он успел уловить тяжелое дыхание, движение ее руки под одеялом, прежде чем Фран его заметила и коротко вскрикнула. Выдав короткое ругательство, она перекатилась на бок, а потом резко села, спиной к нему. Айзек заметил лежащий на одеяле обложкой вверх роман в мягком переплете, один из тех, что принято называть «бульварным». — Какого черта ты тут делаешь? — Я увидел свет под дверью, — не задумываясь, солгал Айзек. Он так и стоял, застыв на пороге. — Решил, что ты не спишь… — Уходи, — она вся сжалась, словно пружина, и Айзека вдруг пронзил страх, что она на грани обращения. — Фран… — Пошел вон, иначе я за себя не ручаюсь, — тихо и очень зло сказала она. На принятие решения у Айзека оставалось пара секунд, и он отступил. Вышел, притворив дверь, и прислонился спиной к противоположной стене. Он выждал не менее десяти минут, прислушиваясь к звукам в ее комнате. Но ничего не происходило. Ночь обволакивала его тяжелой тишиной и тягостным предчувствием новой ссоры. Если то, что случилось на озере, им два дня удавалось игнорировать, то об этом его ночном вторжении точно придется поговорить. Айзек вернулся к себе. Разделся, бросив одежду на пол, и упал на спину поперек кровати. Вспомнил, как все началось именно здесь. В его семнадцатый день рождения Фран разбудила Айзека стуком ноги в дверь и первыми строчками из «For He's a Jolly Good Fellow». Когда он крикнул «Заходи уже!», она локтем нажала на ручку и вошла, держа в одной руке коробку, перетянутую лентой, а в другой — блюдце с капкейком и горящей свечкой, оплывавшей на клубничную глазурь. Айзек послушно задул свечу, поставил блюдце на тумбочку рядом с кроватью, и Фран, пришедшая в плотной зимней пижаме, залезла к нему под одеяло. Шутки ради дотронулась своими ледяными ступнями до его теплых ног, фыркнула, когда он дернулся, и протянула коробку. — С днем рождения, старший. Люблю тебя, — ее улыбкой можно было осветить комнату. И если обычно эти слова мягко ложились на его сердце, в тот раз они прошили его тело и ударили в низ живота. Айзек опустил взгляд на подарок и долго возился с узлом банта, стараясь скрыть свою реакцию. Франсуаза всегда была самым дорогим, самым главным человеком в его жизни. Его константой, его опорой, его музой. Он не мыслил себя без нее. Присутствие Фран делало его более терпимым к людям вокруг, включая остальных членов семьи. Она вдохновляла его на решение самых сложных задач. Первый прототип своего механического сердца Айзек сконструировал с ее подачи. Идея пришла ему в голову, когда Фран, огорченная тем, что сказали доктора, робко спросила, есть ли иной выход, кроме донорства. Их связь всегда чувствовалась как нечто большее, чем просто братско-сестринские отношения. И вот тогда, когда Айзек благодарил ее за подарок, — мини-набор инструментов для наладки лабораторного оборудования в кожаном чехле — на него снизошло озарение. Он любил Фран, и любовь эта была выше запретов и доводов рассудка. Он не собирался мгновенно делиться этим открытием с ней. Айзек бережно взращивал ростки чувств под колпаком своей души, довольствуясь тем, что у них с Франсуазой было и так: длинные разговоры, тайные жесты, объятия и поцелуи в лоб. Их потребность в физическом контакте друг с другом всегда была выше среднего. Это было одновременно и благословением, и проклятием. Фран расцветала не по дням, а по часам. Проникала в его сны и фантазии. Пляж стал испытанием на прочность, которое Айзек с треском провалил. Сама Франсуаза, очевидно, тоже изучала свои желания и предпочтения. Короткая сцена в ее спальне всплыла в его памяти с фотографической точностью. Он сглотнул. Подумал, что теперь его будет преследовать не только образ Фран, висящей на его шее в воде, но и звуки ее дыхания, когда она стремилась достичь удовлетворения. Айзек перевернулся на живот, прижался щекой к матрасу и так и уснул. Разбудил его звук работающего пылесоса. Сегодня был день, когда к ним приходила горничная. Айзек подождал, пока ковер в коридоре будет вычищен, и с неохотой проделал путь до ванной комнаты на этаже. Приведя себя в порядок, он пошел к лестнице. Дверь в комнату Фран была открыта, там тоже недавно делали уборку. Не сумев побороть любопытство, он вошел и отыскал книгу, которую она читала ночью. «Огненный вихрь» был образцом дешевой эротики. Описание на обороте гласило: «Иви, ведьма из обедневшей семьи, встречает Роберта — отпрыска знатного рода, пирокинетика и красавца. Страсть, вспыхнувшая между ними, может уничтожить остатки ее репутации и его будущее…». Айзек пооткрывал книгу там, где уголки страниц были загнуты, и прочел несколько описаний того, как Иви и Роберт предавались «сладострастной любви». Неосознанно скривившись от пошлости увиденного, Айзек вернул книгу на место и спустился вниз. Найти Франсуазу не составило труда. Он услышал звуки фортепьяно, которое уже года два никто не трогал, и пошел в гостиную. — Привет. — Привет, — Фран не обернулась. Она пыталась по памяти подобрать мелодию, которую Айзек не мог узнать. Он пересек комнату и сел рядом, на краешек банкетки, стоявшей перед фортепьяно. Франсуаза подвинулась, освобождая ему место. — Помнишь, раньше мы часто играли в четыре руки, — начал Айзек осторожно, ища контакта. — Да, — коротко уронила Фран и убрала руки с клавиш на свои колени. На него она по-прежнему не смотрела, — Раньше мы много чего делали вместе. Знаешь, в других семьях сиблинги нашего возраста обычно не ладят, ссорятся и делят территорию. Но мы всегда были дружны и близки. Может быть, даже слишком. Может, нам давно уже пора установить границы. Айзек вдруг обратил внимание на то, во что она одета. Несмотря на продолжающуюся жару, на Фран были джинсы и свободная блузка с длинными рукавами. Его замутило. Мысль о том, что она больше не чувствовала себя в безопасности рядом с ним, и предпочла скрыть под одеждой ноги и плечи, причиняла почти физическую боль. — Фран, посмотри на меня, — взмолился Айзек. Он не смел прикоснуться к ней как раньше. Она повернула голову. Взгляд у нее был настороженный, ищущий. Айзеку показалось, что висевшее над ними Дамокловым мечом воспоминание об озере, отразилось в ее глазах. — Я всего лишь зашел, не стучась. Я ведь… — он запнулся. — Я ведь не хотел шпионить или типа того. — Ладно, — сказала она и снова поставила руки на клавиши. — Ладно? Что это значит, «ладно»? — его голос потонул в первых нотах вальса из Диснеевской «Белоснежки». — Это значит, что я не хочу разговаривать с тобой минимум три дня, — Фран сделала паузу, чтобы сказать это, и продолжила играть с того же места. Айзек потерял дар речи и продолжил сидеть на банкетке, как пришпиленный. Ноги и руки налились свинцом и отказывались служить. Фран доиграла «Однажды придет мой принц» и принялась подбирать «Que sera, sera», все это время делая вид, что он ей совершенно не мешает. Они никогда так не поступали. Ссорились, да. Чаще с подачи Фран, которая и до обращения бывала вспыльчивой. Но также быстро мирились. И уж точно не наказывали друг друга бойкотом. Это было по-настоящему мучительно. И, как считал Айзек, несправедливо. Мелькнула мелочно-мстительная мысль о том, что Фран сама не выдержит этих трех дней, и он дернул губой, но промолчал. Их отношения этим летом напоминали качели, которыми никто из них не управлял. Дом был достаточно большим, чтобы они могли не пересекаться, находясь внутри, но в последующие дни Айзек предпочитал вовсе уходить в рощу за лугом с запасом батареек для кассетного плеера, в котором по кругу играл последний альбом Depeche Mode. Неизвестность заставляла его беспокойный ум искрить и плавиться. Фран сказала «минимум три дня». Что будет по истечении этого срока, Айзек не знал. Фран, чьи чувства всегда были для него как на ладони, отводила взгляд, как только его видела. Только за ужином, на который собиралась вся семья, они делали вид, что у них все нормально. «Передай, пожалуйста, салат», — говорила она, и Айзек протягивал стеклянную миску. Мать, если и заметила охлаждение между ними, об этом не говорила. По крайней мере, с Айзеком. Отец же, для которого они существовали, только когда совершали ошибки и промахи, и вовсе ничего не видел. Он был в предвкушении отпуска, пребывал в хорошем расположении духа и по вечерам перешел на пиво вместо скотча. Даже предложил им вчетвером сыграть в карты. Усевшись в гостиной, они как большая и дружная семья из пятидесятых и правда разыграли несколько партий в Кинг. Не сговариваясь, Айзек, Фран и мать раз за разом позволяли отцу побеждать, зная, что в таком случае в выигрыше останутся они. Не будет ссор, брюзжания и обвинений, когда семья разойдется из-за стола. Шаткий мир в доме будет сохранен.