Глава 7: Бамбуковая Хижина

      Меч Шэня Цинцю рассекал небесную гладь стремительно, как падающая звезда. Ветер свистел в ушах, а под ними проплывали облака, превращаясь в единое смазанное полотно. Шиба крепко держалась за его пояс, ощущая под ладонями тепло его тела, но что-то в самом полёте тревожило её. Ци лорда пульсировала неровно, то вспыхивая мощными всплесками, то внезапно замирая, заставляя меч слегка покачиваться.       «Отклонение ци?» — мелькнула тревожная мысль. Но она тут же прогнала её, вряд ли бы они вообще смогли подняться в небо, если бы это было правдой.       Пик Цинцзин встретил их тишиной, нарушаемой лишь шелестом бамбуковой рощи. Они приземлились прямо у порога изящного павильона, вдали от всех других строений пика. Архитектура дома была воплощением утончённости, изогнутые крыши с загнутыми краями, красные колонны, поддерживающие навесы, резные деревянные ограждения.       «И где здесь Бамбуковая Хижина?» — недоуменно подумала Шиба.       Шэнь Цинцю провёл её через резные двери в просторный зал. Внутреннее убранство поразило Шибу благородной простотой. Высокие потолки с тёмными балками, стены, украшенные свитками с каллиграфией и живописью. Вдоль стен стояли изящные вазы и курильницы, а пол покрывали циновки из тончайшего тросника. В глубине зала виднелись двери, ведущие в другие покои, а большие окна с резными рамами пропускали мягкий свет.       — Как красиво, — не удержалась Шиба, любуясь гармонией пространства. Каждая деталь была на своём месте, создавая ощущение покоя и величия одновременно. На стенах висели картины с изображениями гор и птиц, каждый мазок кисти дышал мастерством. — Это твоя работа?       — Да, — ответил он сдержанно.       Шиба переводила взгляд с одного свитка на другой, восхищаясь красотой. На низком столике из тёмного дерева лежали принадлежности для каллиграфии: кисти разных размеров в нефритовых подставках, тушечница из белого камня, свитки с безупречной каллиграфией. Над столом висел большой боевой веер с резной ручкой из слоновой кости, оружие и произведение искусства, на шелковой поверхности которого были изображены летящие ласточки.       Вдоль восточной стены тянулись полки библиотеки, где свитки и книги были аккуратно разложены по темам, от трактатов по боевым искусствам до сборников поэзии времён династии Тан. Шиба мягко провела рукой по корешкам, сдерживая желание раскрыть свитки.       В углу стояла цинь, её лакированная поверхность отражала свет, а натянутые струны словно ждали прикосновения. А чуть сбоку, совсем скромно стояла пипа, её изогнутый силуэт напомнил Шибе о днях в борделе, но здесь инструмент выглядел благородно, словно драгоценность в шкатулке учёного мужа.       Шиба не удержалась и с удовольствием коснулась струн пипы. Звук получился чистый, певучий — это был прекрасный инструмент, настроенный рукой мастера. Она подняла восхищённый взгляд на брата.       — Садись, — Шэнь Цинцю указал на циновку рядом с чайным столиком. Его движения были по-прежнему изящными, но Шиба заметила едва уловимую скованность, словно каждый жест давался ему с усилием.       Она опустилась на колени, правильно сложив руки. Он сел напротив, и между ними повисла тишина, не неловкая, а скорее ожидающая, подобная паузе перед первыми аккордами музыкального произведения. За окном шелестел бамбук, создавая природную мелодию, и эту гармонию так не хотелось нарушать словами.       — Позволь мне заварить чай, — тихо предложила Шиба.       Цинцю приподнял бровь, в его взгляде мелькнуло удивление.       — Не как ученица учителю, а как младшая старшему, — торопливо пояснила она, вспоминая традиции Цанцюн.       Лёгкий кивок позволил ей приступить к церемонии. Чайный столик из красного дерева был невелик, но изящен. На отполированной до зеркального блеска поверхности уже были расставлены принадлежности: селадоновый кувшин с водой, деревянная коробочка с чаем, украшенная резьбой в виде пионов, глиняный чайник цвета осенней листвы, две тонкие пиалы белого фарфора и маленький заварочный сосуд.       Шиба взяла чайник в руки, ощущая приятную тяжесть обожжённой глины. Движения её были плавными, отточенными, наследие долгих лет в борделе, где чайная церемония была частью искусства обольщения. Но здесь, в тишине павильона, в доме лорда Цинзцин, каждый жест обретал иной смысл.       Шиба оттягивала тяжелый разговор, погрузившись полностью в чайную церемонию. Лёгким касанием ци она подогрела воду до нужной температуры, взяла чайник и ополоснула его горячей водой, прогревая глиняные стенки. Затем насыпала щепотку изумрудных листьев в заварочный сосуд. Чай был высшего качества, каждый листочек свёрнут спиралью, как нефритовые завитки.       Контролируя температуру воды подушечками пальцев, она первым делом омыла листья, смывая пыль долгого пути с горных плантаций, и тут же слила эту воду, она служила лишь для пробуждения спящего в листьях аромата. Залив воду во второй раз Шиба наблюдала, как листья медленно раскрываются в горячей воде, словно бутоны, пробуждающиеся к жизни.       Считая удары собственного сердца, она дала чаю достичь совершенства, не передержать, чтобы не появилась горечь, но и не поспешить, лишив напиток глубины вкуса. Затем аккуратно перелила настой через тонкое бамбуковое ситечко в другой сосуд, оставляя раскрывшиеся листья в первом чайнике. Только после этого, разлила золотистый настой по тонким пиалам, любуясь тем, как свет играет в прозрачной жидкости.       Аромат зелёного чая наполнил воздух, свежий, травяной, успокаивающий. Она бережно пододвинула одну пиалу брату, любуясь, идеальным цветом чая.       Шэнь Цинцю сидел неподвижно, чуть прикрыв глаза и лениво обмахиваясь веером. В борделе, в скромных чайных домах, даже в благородных, везде благодарили за поданный чай хотя бы кивком, несколькими дежурными фразами о качестве настоя или мастерстве церемонии. Но брат молчал, не проявляя ни капли благодарности, требуемой этикетом.       «Или он специально меня игнорирует? Считает ли он мою подачу чая столь худой?» — подумала Шиба.       Она осторожно прислушалась к течению его ци, но находясь на расстоянии, не могла уловить тонкости её движения, лишь чувствовала общий фон, неровный и тревожный, как грозовые тучи на горизонте.       — Цинцю-гэ, — начала Шиба осторожно, не дождавшись ответа, — я хотела бы поговорить с тобой о своём будущем.       Он поднял на неё взгляд, неторопливо взял пиалу и отпил чая.       — Говори, — голос звучал ровно, но Шиба, обострённо чувствительная к малейшим изменениям в интонации, уловила едва заметное напряжение.       — Я хотела бы стать ученицей Му Цинфана, — слова вырвались быстрее, чем она планировала. — Искусство врачевания... после всего, что произошло, это всегда было тем чем я хотела заниматься. Видеть, как люди страдают, умирают и не уметь помочь — это невыносимо.       Пиала замерла у его губ. Солнечные лучи играли на его лице, но глаза оставались в тени, нечитаемые, как глубокие воды горного озера. Он поставил чай обратно с такой осторожностью, будто боялся, что фарфор разлетится на куски от одного неверного движения.       — Му Цинфан, — повторил он медленно, словно пробуя на вкус каждый слог. — Понятно. Шиба почувствовала холодок, пробежавший по спине, но продолжила, понимая, что отступать уже поздно:       — В Таньи мы изучали изготовление талисманов для защиты мирян, проведение различных ритуалов, приготовление простых снадобий от болезней. Но Таньи, не школа целителей. Там мы лишь касались поверхности искусства врачевания. А Му Цинфан — лучший целитель в Цзянху.       — Это всё? — голос его оставался ровным, но в воздухе запахло грозой.       Шиба глубоко вдохнула, собираясь с духом.       — Он может исцелить мои ступни, — тихо сказала она. — Только он обладает достаточными знаниями и навыками для этого.       Воздух в комнате словно сгустился.       — Значит, ты уже всё решила, — произнёс он, и в голосе прозвучала нота, которую сложно было определить.       Шэнь Цинцю встал и подошёл к окну, опираясь ладонями о резную раму. В саду ветер шелестел листьями бамбука, создавая мелодию, которая еще мгновения назад успокаивала, но сейчас казалась тревожной.       — Тогда уходи.       «Так просто? Я думала, он будет настаивать на Цинцзин», — удивилась Шиба, но, осмелев, продолжила:       — А ещё... я хочу принять предложение Лю Цингэ. На время, пока слухи не утихнут. Когда наступит подходящий момент, мы разорвём помолвку. Это поможет мне восстановить репутацию, развернуть гуляющую историю в свою пользу. С такой защитой вряд ли кто-либо осмелится злословить и причинять мне вред.       — Лю Цингэ, — повторил он так тихо, что она едва расслышала. — Конечно.       Шэнь Цинцю замер у окна, спиной к ней, и Шиба видела, как сгорбились его плечи ломая весь облик гордого лорда.       — Значит, так... — его голос дрожал, несмотря на все попытки сохранить спокойствие. — Сначала ты бежишь к Му Цинфану за исцелением. Потом, к Лю Цингэ за защитой. У тебя на всё есть план, не так ли?       Даже на расстоянии, Шиба почувствовала, как в воздухе запульсировала его ци, неровно, с опасными всплесками.       — Уходи, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, одной рукой сжимая край оконной рамы. Дерево под его пальцами затрещало. — Сейчас же.       — Но...       — Я сказал — уходи! — голос сорвался на крик, и в тот же миг его тело содрогнулось в конвульсии.       Шэнь Цинцю схватился за грудь, его лицо исказилось от нестерпимой боли.       Шиба бросилась к нему, не думая об опасности. Он уже не мог контролировать своё тело, оно клонилось в сторону, словно подрубленное дерево.       Её первым порывом было пустить свою ци по его меридианам, но она удержалась. Нетренированному человеку нельзя вмешиваться в циркуляцию ци другого — это могло только усугубить отклонение, превратив его в смертельное.       Девушка знала лишь одну технику из медицинских трактатов Таньи: при отклонении ци необходимо было освободить заблокированные меридианы резким, точным ударом по точке Шэньчжу, между позвонками, где скапливалась разрушительная энергия. Затем ещё один удар, в точку Лингтай, где застоявшаяся ци сковывала меридианы. Это болезненно, но эффективно выводит застоявшуюся кровь и восстанавливает нормальное течение энергии.       — Прости, — прошептала она, занося ладонь над его спиной.       Резкие удары между лопатками заставил его тело содрогнуться. Он закашлялся, изо рта хлынула тёмная кровь.       — Ложись, — приказала она, осторожно поддерживая его плечи. — Сейчас же, на пол.       — Не... трогай меня... — Цинцю пытался оттолкнуть её слабеющими руками, но сил уже не хватало даже на это.       — Молчи! — Шиба помогла ему лечь на циновку, осторожно подложив его голову на свои колени. Кровь продолжала течь, признак того, что опасные скопления в лёгких прорвались и начинают выходить наружу.       — Я вызову целителей!       — Не смей, — он сжал её запястья с силой, способной оставить синяки, глядя прямо в глаза. В его взгляде плескался отчаянный страх, смешанный с яростью. Его ци забушевала ещё сильнее. — Не смей.       — Хорошо, хорошо, — поспешно согласилась она, понимая, что споры сейчас лишь ухудшат его состояние.       Вместо этого Шиба осторожно потянулась к его причёске. Она сняла серебряную корону лорда. Длинные чёрные волосы рассыпались по циновке водопадом, обрамляя его бледное лицо и делая его неожиданно юным, почти беззащитным.       «Прости, я виновата и я недостойна», — болезненное осознание пронзило её сердце. Внезапное появление в его жизни, все хлопоты и скандалы, что последовали за этим, всё это могло стать каплей, переполнившей чашу терпения его и без того неустойчивого внутреннего равновесия. А её слова о лорде пика Байчжань... Шиба даже не подумала как следует, просто выплюнула необдуманный вариант, желая увидеть его реакцию. И теперь расплачивалась за свою глупость.       — Что ты делаешь? — прохрипел он, пытаясь отстраниться.       — Расслабься, — тихо сказала она, начиная медленно гладить его по голове лёгкими, успокаивающими движениями. — Просто расслабься.       Её пальцы скользили по волосам, нежно массируя кожу головы круговыми движениями. Она знала эту технику, древний способ снятия напряжения, который применяли даосские монахи при головных болях и нервном истощении. Ногти мягко проходились по скальпу, находя болевые точки и осторожно их разминая, словно рассеивая узлы накопившегося стресса.       Шиба не знала поможет ли это, но не могла сейчас вызывать помощь. Единственное, что её успокаивало, у него не началось кровотечение из семи отверстий, а кожа под её ладонями оставалась прохладной. Это означало, что отклонение ци не достигло критической стадии, когда внутренний жар начинает сжигать меридианы изнутри.       Постепенно дыхание Шэня Цинцю стало ровнее. Судороги отступили, мышцы расслабились. Ци постепенно возвращалась в нормальные русла, словно горная река после схода лавины.       Шиба начала тихо напевать мелодию, что-то из прошлой жизни, простую колыбельную про сверчка, что спрятался за печкой. Голос её был негромким, но мелодичным, сильно отличавшийся от древнекитайских традиций исполнения.       Её пальцы продолжали свой успокаивающий танец по его волосам, а мелодия плыла в воздухе, заполняя павильон тёплой гармонией. Постепенно черты его лица смягчились, напряжение ушло, дыхание стало глубоким и ровным.       Шэнь Цинцю закрыл глаза и погрузился в сон.