День, когда «Сансет Инн» перестал быть скучным курортом.

      Прошла неделя. Семь дней жизни в «Сансет Инн», которые ощущались как семь лет на каторге с перерывами на обед. Алисия начала привыкать к новому ритму — странному сочетанию убийственной рутины и внезапных всплесков чистого, неразбавленного адреналина. Ее дни были расписаны по часам, как у образцового заключенного в тюрьме строгого режима, где главным надзирателем был голод, а смотрителями — страх и скука.       Утро начиналось с дежурства на стенах. Ее поставили в пару с мистером Досоном, пожилым джентльменом, который, судя по всему, считал зомби-апокалипсис досадной помехой своему пенсионному отдыху и вопиющим нарушением правил приличия.       — Видите вон того шатающегося господина у дуба? — говорил он, невозмутимо поправляя очки и смотря поверх бинокля. — У него откровенно неопрятный вид. И манера ходьбы совершенно неприличная. Развязная.       — Ага, — соглашалась Алисия, зевая во всю глотку. — И еще он, на минуточку, мертвый и хочет нас сожрать. Мозги, кишки, все дела. Это немного портит общее впечатление его манер.       — Это не оправдание для неряшливости, — фыркал мистер Досон. — В наше время даже покойники следили за внешностью. А этот… на него просто противно смотреть. И пахнет от него, простите, как от скотомогильника в августе.       После дежурства — завтрак. Та самая серая похлебка, которая уже стала нарицательным именем для всего понятия «еда» в новом мире. Алисия шутя предлагала дать ей название. «Тоска по говядине» или «Надежда с кусочками морковки». Ее не поняли. Один раз она, пытаясь внести разнообразие, бросила в котелок найденную на краю леса съедобную, по ее мнению, траву. Получилось еще зеленее и еще тоскливее. На нее смотрели с таким укором, будто она лично отравила родник с водой.       Потом — работа. Ее определили в группу по добыче воды. Скучнейшее занятие, заключавшееся в сборе дождевой воды в огромные бочки и ее очистке. Алисия стоически переносила это, развлекая себя мысленными диалогами и представляя, что каждая капля — это отдельная маленькая жизнь со своими проблемами.       — Ну что, Вода, — обращалась она к очередной капле, скатывающейся по желобу. — Где ты была? Что видела? Как поживают тучи? Небось, над Европой летали? Красиво там? Замки, поля… а мы тут, в заднице мира, сидим, тебя собираем. Не гордись. Ты всего лишь вода. Без тебя и так слюней хватает.       Ее напарником по этому увлекательнейшему занятию часто оказывался Кейден. Он молча таскал бочки, чистил фильтры и вообще делал вид, что Алисии не существует, а если и существует, то является крайне назойливой погрешностью в его и без того мрачном мире. Первые пару дней она пыталась его разговорить, используя всю мощь своего неукротимого оптимизма.       — Ну так что, Кейден? Как жизнь? Мечты? Планы на будущее? Где будешь через пять лет? Я, например, планирую стать профессиональным сборщиком дождевой воды. Это перспективно. Вечный спрос. Как на сантехников, только романтичнее.       Он бросал на нее взгляд, полный такого ледяного презрения, что казалось, вода в бочках вот-вот замерзнет, а лягушки в ближайшем пруду придут в криобезопасность.       — У меня нет времени на болтовню.       — А у меня есть! — радостно отвечала она, не смущаясь ни капли. — Я могу говорить за двоих. Я сейчас расскажу тебе про то, как в детстве училась играть на скрипке. Это очень длинная и нудная история. Там есть драма, слезы, разбитые мечты и соседи, стучавшие по батареям. Готов?       Он не отвечал, с еще большим усердием принимаясь за работу, словно пытаясь забить ее голос физическим трудом. Но Алисия — мастер спорта по невосприимчивости к игнору — заметила, что после ее очередной глупой шутки уголки его губ иногда непроизвольно дергались. Микро-победа. Почти как олимпийская медаль, только пахнет тиной и отчаянием.       Однажды, когда они чистили засорившийся фильтр, она поскользнулась на мокром полу и чуть не грохнулась в полную бочку с уже почти чистой водой. Он молниеносно схватил ее за руку, удержав от падения. Его пальцы были твердыми, шершавыми и удивительно сильными. Он тут же отпустил ее, словно обжегшись о ее кожу.       — Смотри под ноги, — буркнул он, отвернувшись и сделав вид, что с невероятным интересом изучает ржавчину на бочке. — Утонешь. Смешно будет.       — Спасибо, — сказала Алисия, потирая запястье, на котором остались белые следы от его пальцев. — А то я там наплавалась бы. Я ведь не умею. Утонула бы в бочке на два литра. Смехотворная смерть. В некрологе было бы стыдно писать.       Он ничего не ответил, но больше в тот день не рычал на нее и даже подал ей тряпку, которую она уронила. Прогресс. Настоящий, ощутимый прогресс. Скоро, глядишь, и за ручку подержит. Правда, скорее всего, чтобы швырнуть куда подальше.       Рыжая тем временем стала всеобщей любимицей и главным бездельником лагеря. Дети таскали ей объедки, а она с важным видом дарованного дворянства позволяла себя гладить и с умным видом «охраняла» их игры, периодически засыпая на посту и дергая лапами во сне. Она стала неофициальным талисманом и главным поставщиком блох. Алисия ревновала.       — Предательница, — ворчала она, глядя, как собака блаженно закатывает глаза, пока маленькая Эмми чешет ей за ухом. — Я тебя с того света лаской и добрым словом вернула, а ты за кусок вонючего сала меня променяла. Я тебе жизнь спасла! А она тебе — сало! Где логика? Где благодарность? Типично.       Но вечерами Рыжая неизменно возвращалась к ее порогу и ложилась на свой пост, глубокомысленно вздыхая. Это утешало. Значит, не все еще потеряно в этом мире подлых собак и вонючего сала.       Лори, больная женщина, пошла на поправку. Антибиотики подействовали. Алисию несколько раз приглашали к ним в номер — маленькое сообщество женщин, которые держались вместе, как стайка испуганных птиц. Лори оказалась молчаливой и грустной женщиной с глазами, в которых побывала вся боль мира. Она смотрела на Алисию с благодарностью, но в ее взгляде таилась какая-то бездонная печаль и вина, непонятная Алисии.       — Спасибо тебе, — говорила она тихо, сжимая руку Алисии своими холодными пальцами. — Ты спасла меня. Дал бы Бог, чтобы это того стоило.       — Да ерунда, — отмахивалась Алисия, чувствуя себя неловко. — У меня их, антибиотиков, целая гора была. Я их как конфеты ела. Шучу. Не ела. Они горькие. Как жизнь. Только жизнь еще и противная.       Шейн относился к ней с подчеркнутым, но несколько отстраненным уважением, как к полезному, но непредсказуемому инструменту. Он ценил ее смекалку, странное чувство юмора и то, что она не боялась работы и не ныла, как некоторые. Но доверия по-прежнему не было. Она все еще была чужой. Белой вороной в стае серых, испуганных ворон.       Однажды вечером у костра, после скудного ужина, зашел разговор о прошлом. О том, кем кто был до того, как мир рухнул и превратился в большую помойку с элементами боевика.       — Я был бухгалтером, — сказал Чарли, попыхивая самокруткой из какой-то дряни. — Считал чужие деньги. Скукотища смертная. Мечтал о приключениях. Ну, получил, жучилка. Теперь считаю патроны. Веселее, да.       — А я учительницей начальных классов, — добавила Джен, грустно улыбаясь. — Учила детей складывать два плюс два и быть хорошими. Теперь учу их складывать патроны в обоймы и быть живыми. Не знаю, что полезнее.       Все смеялись. Горький, нервный смех, который вот-вот мог сорваться в истерику.       — А ты, новенькая? — спросил угрюмый Марк, точа свой вечный нож о камень. — Кем была до этого всего? До того как все полетело в тартарары?       Все взгляды, как один, устремились на Алисию. Она почувствовала себя на экзамене, к которому не готовилась, да еще и в чужой школе.       — Я? — она сделала паузу для драматического эффекта, хотя внутри все съежилось. — Я была профессиональной бездельницей высшей категории. Ходила в школу, делала вид, что учусь. Сидела в интернете, смотрела глупые видео с котиками и падающими людьми. Мечтала стать знаменитой блогершей или космонавтом. Ну знаете, как все нормальные подростки. А стала… этим, — она широко взмахнула рукой, очерчивая вокруг себя весь лагерь, забор и мир в целом.       Ее ответ вызвал неоднозначную реакцию. Кто-то усмехнулся, кто-то покачал головой с видом глубокого сожаления.       — А теперь твои котики, наверное, ходят сами по себе, — мрачно пошутил кто-то из темноты.       — Ага, — кивнула Алисия с натянутой улыбкой. — И еще на меня обижаются, что я им больше не покупаю корм. Говорят, мертвечина — это не комбикорм. Привереды.       Она заметила, что Кейден, сидевший, как всегда, поодаль, в тени, смотрит на нее. Не с насмешкой или осуждением, а с каким-то странным, пристальным любопытством. Будто пытался разгадать сложную загадку, а она была этой загадкой. Живой, говорящей и крайне непонятной.       Позже, когда народ стал расходиться по своим конурам, он неожиданно материализовался рядом с ней, словно выплыл из самой темноты.       — Ты врешь, — тихо сказал он. Так тихо, что она чуть не подпрыгнула.       — По поводу чего? — насторожилась Алисия, делая вид, что проверяет шнурки на своих рваных кедах. — Насчет котиков? Нет, они правда обижаются, я чувствую…       — Не про котиков. Ты не такая, как все здесь. Ты не сломалась. Не ноешь. Не плачешь по ночам в подушку. Почему?       Алисия почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Он что, подслушивал? Или просто умел читать по лицам так же хорошо, как она — сочинять небылицы?       — А с чего бы мне ломаться? — она сделала вид, что поправляет рюкзак, который и так висел идеально. — Жизнь продолжается. Солнце встает, птички поют… правда, птичек уже почти не осталось, те, что есть — злые и кусачие. Но принцип тот же. Умер — встань, отряхнись и иди дальше. Мы же русские, у нас это в крови. Как водка и тоска.       Он посмотрел на нее еще секунду, его темные глаза казались совсем черными в ночи. Потом кивнул, коротко, почти невидимо, и растворился в темноте так же бесшумно, как и появился. Загадочно. Очень загадочно. И чертовски раздражающе.       На следующее утро лагерь взбудоражило происшествие. Ночью с поста сбежал тот самый пленный мародер, которого они притащили из гаражей. Он кого-то ударил по голове, связал и скрылся, как призрак. Исчезли также два пистолета, дробовик и часть припасов — консервы, сухари, самое ценное.       Шейн был в ярости. Бешеной, холодной ярости, которая была страшнее любой истерики. Он собрал всех на главной площадке и устроил разнос такой силы, что казалось, стены мотеля вот-вот рухнут.       — Как такое могло произойти? — гремел он, и его голос бил по ушам, как молот. — Кто был на посту? Как этот ублюдок умудрился уйти под самым нашим носом?       Оказалось, что на посту был один из молодых парней, который уснул, сморинный скукой и усталостью. Мародер, видимо, только этого и ждал. Он воспользовался моментом, обезвредил его и скрылся в ночи, прихватив с собой все, что плохо лежало.       — Он теперь знает, где мы! — кричал Шейн, и его лицо было искажено гневом. — Он знает наши силы, наше расположение, наши слабые места! Он приведет других! Он приведет их всех сюда!       В лагере повисла напряженная, густая тишина, нарушаемая только всхлипываниями испуганных детей. Угроза, которая раньше была абстрактной, стала вполне реальной и очень, очень близкой. Ее можно было почти понюхать. Пахла она потом, страхом и порохом.       — Нам нужно укреплять оборону, — сказал Чарли, его обычно спокойное лицо было серьезным. — Срочно. И быть готовыми к атаке. Они придут. Это вопрос времени.       — Или уходить, — мрачно добавил кто-то с толпы.       — Уходить? Куда? — парировал Шейн, сжимая кулаки. — Здесь у нас есть стены, есть крыша над головой, есть вода! В лесу нас перережут, как цыплят! Здесь мы хотя бы можем держать оборону!       Было решено усилить охрану в два раза и начать строительство дополнительных укреплений — баррикад, вышек, ям-ловушек. Напряжение в лагере росло с каждым часом, как вода во время прилива. Люди стали нервными, подозрительными, взвинченными. Шептались по углам, бросали косые, полные страха и подозрения взгляды на чужаков. В основном — на Алисию.       Именно она привела их в те гаражи. Именно из-за нее они столкнулись с мародерами. Именно она настояла на том, чтобы привести пленного. Логика толпы, испуганной и ищущей виноватого, была проста и беспощадна: ищи крайнего. И он нашелся. В лице русской девочки с глупыми шутками и слишком бойким языком.       Алисия чувствовала это на себе всей кожей. С ней стали меньше разговаривать, на нее косились, при ее приближении разговоры замолкали. Даже добрая Джен стала более сдержанной и холодной.       — Не обращай внимания, — как-то раз сказала ей Сара, мать Эмми, на миг присевшая рядом, пока девочка играла с Рыжей. — Людям нужно на кого-то свалить вину. Им так проще. Ты новенькая, ты… другая. Ты удобная мишень. Переживут это — успокоятся.       — Я знаю, — вздохнула Алисия, глядя, как Эмми пытается надеть на собаку венок из одуванчиков. — В школе то же самое было. Только там за двойку по математике травили, а тут за то, что не дала всем умереть. Прогресс, однако. Жаль, не тот, о котором мечталось.       Только Кейден, как ни странно, не изменил своего отношения. Он по-прежнему молча работал рядом с ней, и иногда его взгляд, тяжелый и изучающий, останавливался на ней. Как будто он тоже пытался понять, кто она такая, что ей здесь нужно, и почему она не сходит с ума, как все остальные.       Однажды, когда они вдвоем таскали тяжеленные мешки с землей для новой баррикады у восточного забора, он неожиданно нарушил тишину своим низким, безэмоциональным голосом:       — Тебе не страшно?       — Всегда, — честно ответила Алисия, с трудом удерживая непослушный мешок, который так и норовил выскользнуть. — Просто я это скрываю под толстым-толстым слоем сарказма и глупых шуток. Это моя броня. Неубиваемая, кстати. Пули отскакивают. Проверено.       — Они могут прийти. В любое время. Ночью. Днем. Когда мы будем есть эту чертову похлебку.       — Ну, пусть предупредят заранее, — сказала она, с трудом стаскивая мешок в нужную яму. — Я печенье испеку к их приходу. В смысле, похлебку сварю погуще. Шутка. Муки нет. Придется встречать чем-то другим. Например, радушным… ну, вы поняли.       Он покачал головой, но в его глазах, самых что ни на есть угрюмых во всем этом угрюмом мире, мелькнула тень, подобие, отблеск улыбки.       — Ты странная.       — Спасибо! — искренне обрадовалась Алисия. — Это лучший комплимент, который мне делали за последнее время. Обычно говорят «ненормальная» или «самоубийца». «Странная» — это мило. Почти как «красивая», только правдивее.       Он снова покачал головой и потащил свой мешок, оставив ее одну. Но напряжение между ними, то самое, что висело с первого дня, немного ослабло. Появилось что-то вроде хрупкого, невысказанного понимания. Двое странных, не от мира сего людей в мире, который окончательно поехал кукухой.       Вечером того же дня Алисия решила проведать Рыжую. Собака пропадала где-то весь день, что было нехарактерно для нее — обычно она предпочитала валяться на солнышке и копить силы для бесполезного лая на ничего не подозревающих жуков. Она нашла ее на заднем дворе, у самого забора, в том месте, где баррикада из машин была пониже. Рыжая сидела, уткнувшись носом в щель между двумя ржавыми грузовиками, и тихо, но злобно рычала, ощетинившись вся.       — Что там, девочка? — спросила Алисия, насторожившись и подходя ближе. — Кошка? Белка? Очередной покойник с плохими манерами и желанием познакомиться поближе?       Она присела на корточки и заглянула в щель. Снаружи было темно, но лунный свет выхватывал из мрака силуэты деревьев и кустов. Ничего особенного. Тишина и мрак. Но Рыжая не унималась. Она была явно чем-то взволнована, ее холка была напряжена, а хвост поджат.       Алисия присмотрелась внимательнее, вглядываясь в полосу темного леса метрах в ста от забора. И вдруг ей показалось, что в самой гуще деревьев, совсем неглубоко, мелькнул крошечный огонек. Словно кто-то прикурил сигарету и сразу же затушил ее, испугавшись быть замеченным.       Ледяной комок страха, знакомый и противный, сдавил ей горло. Она резко отпрянула от забора, прижавшись спиной к холодному металлу машины. Сердце застучало где-то в висках, громко и неровно.       — Чует кошка, чье мясо съела, — прошептала она, пытаясь отдышаться. — А в нашем случае — чье мясо хотят съесть. Причем в самом прямом смысле.       Она осторожно, затаив дыхание, выглянула еще раз, стараясь не шуметь. Огонька уже не было. Была только непроглядная, зловещая тьма, которая, казалось, дышала и шевелилась. Но она знала — что-то было не так. Кто-то был там. Кто-то наблюдал. Выжидал.       Бросив последний взгляд на темный, молчаливый лес, она схватила Рыжую за ошейник и потащила ее назад, в лагерь, стараясь идти быстро, но не бежать, чтобы не привлекать лишнего внимания. Ей нужно было найти Шейна или Чарли. Нужно было предупредить их. Кричать «караул» не хотелось — паника сейчас была хуже любого врага.       Но по пути она почти лоб в лоб столкнулась с Кейденом. Он шел с обхода постов, его винтовка была наготове, а глаза привычно сканировали темноту.       — Что случилось? — сразу спросил он, увидев ее бледное, испуганное лицо и взъерошенную собаку. — Опять на жука напала?       — Там… в лесу… — она сглотнула комок в горле, пытаясь говорить спокойно. — Я видела огонек. Совсем близко. Рыжая чует что-то. Кто-то там есть. Смотрит на нас.       Его лицо стало серьезным, каменным. Он молча кивнул, одним движением снял с плеча винтовку и бросился к забору. Ловко, почти беззвучно, взобрался на крышу ближайшего фургона, лег на живот и замер, вглядываясь в темноту в бинокль.       Алисия осталась внизу, сжимая в руке ошейник рычащей, напряженной собаки. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в ушах. Она чувствовала себя героиней самого дешевого фильма ужасов, которая вот-вот крикнет: «Кто здесь?!» — и тут же получит топором в лоб. Очень не хотелось быть статисткой в этом плохом кино.       Спустя несколько минут, которые показались вечностью, Кейден спрыгнул вниз. Его лицо было мрачным, как ночь за забором.       — Ничего не видно. Темно. Но твоя собака не глупая. И ты… — он посмотрел на нее, — не из тех, кто паникует на пустом месте. Не та у тебя порода.       — Значит, они там? — тихо спросила Алисия, чувствуя, как холодеют пальцы. —Скорее всего, — он кивнул, и его челюсть была плотно сжата. — Разведка. Прикидывают силы. Считают стволы. Готовятся к атаке. Скоро будут.       Они посмотрели друг на друга. В его глазах не было страха. Была холодная, жесткая решимость. И впервые — не просто доля, а целая буханка уважения к ней. Она не наврала. Не испугалась до истерики. Сообщила. Как равная.       — Идем к Шейну, — сказал он коротко. — Расскажешь ему все. Только без истерик. Четко и по делу.       Но когда они нашли Шейна в его «кабинете» — бывшей кладовке отеля — и Алисия, стараясь говорить четко и без эмоций, рассказала ему о своем наблюдении, он отнесся к этому со скептицизмом, граничащим с раздражением.       — Огонек? — он усмехнулся, отложив в сторону карту. — Может, это светлячок? Или тебе померещилось? Устала? Нервы? Люди на взводе, всем чудятся враги за каждым кустом.       — Но Рыжая… — начала Алисия, чувствуя, как закипает возмущение. — Она никогда так не ведет себя просто так!       — Собака есть собака, — перебил он ее, махнув рукой. — Может, она барсука учуяла. Или енота. Не будем сеять панику на ровном месте. Охрана удвоена, этого пока достаточно. Идите отдыхать.       Алисия открыла рот, чтобы возразить, привести еще десяток доводов, но Кейден тихо, но властно тронул ее за локоть. Знак — молчи. Не сейчас. Она сжала зубы и замолчала, чувствуя, как гнев и обида комом встают у нее в горле.       Когда они вышли от Шейна в прохладный ночной воздух, она взорвалась:       — Почему ты меня остановил? Он не верит! А они там! Я точно знаю! Я видела!       — Я знаю, что ты знаешь, — спокойно, почти тихо сказал Кейден. — Но Шейн не будет менять все планы и поднимать на уши весь лагерь из-за предположения шестнадцатилетней девочки. Даже если она права на все сто. У него своя логика. Логика выживания многих, а не одной.       — Так что же делать? Сидеть и ждать, пока они нападут? Ждать, когда они перелезут через забор и начнут резать всех подряд?       — Мы будем готовы, — сказал он. Его голос был тихим, но твердым, как сталь. — Я тебе верю. Я буду дежурить вечером. И еще кое-кто. Тихо. Без лишнего шума.       Эти слова — «Я тебе верю» — значили для нее в тот момент больше, чем все приказы и упреки Шейна. Кто-то ей поверил. Он, угрюмый, нелюдимый Кейден, поверил ей на слово.       — Спасибо, — выдохнула она, чувствуя, как напряжение немного спадает.       — Не за что, — он пожал плечами, и в его глазах мелькнула искорка того самого странного юмора. — Просто если ты окажешься права, я буду первым, кто скажет Шейну «я же говорил». А это, поверь, бесценное чувство.       Она не смогла сдержать улыбки. Даже в лицо неминуемой опасности он сохранял своеобразное, сухое чувство юмора. В этом они были похожи.       Ночь прошла в тревожном, поверхностном сне. Алисия почти не спала, ворочаясь на своем потрепанном матрасе и прислушиваясь к каждому шороху, каждому скрипу за дверью. Рыжая лежала у порога, время от времени поднимая голову и настораживая уши, издавая тихое, низкое рычание, от которого по коже бежали мурашки.       Под утро, когда силы окончательно оставили ее, она все же сомкнула глаза. И ей приснился странный, яркий и очень страшный сон.       Она стояла на краю обрыва, а внизу, в долине, бушевало море огня. Горел «Сансет Инн». Языки пламя лизали стены мотеля, вырывались из окон, черный дым столбом поднимался к кроваво-красному небу. Крики людей смешивались с треском пламени, взрывами и далекими, беспорядочными выстрелами. И сквозь дым и хаос она увидела знакомое лицо — лицо того мародера, которого она ударила в гараже. Он стоял по другую сторону огня, смотрел прямо на нее и улыбался широкой, довольной улыбкой. Потом он поднял руку, медленно провел пальцем по горлу. Развернулся и растворился в дыму, как призрак.       Она проснулась с криком, вся в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, которое готово было выпрыгнуть из груди. За окном занимался рассвет, серый и безрадостный. Было тихо. Слишком тихо. Не слышно было ни утренней возни, ни голосов, ни привычного скрипа колодца.       Она подошла к окну, отодвинула доску и выглянула наружу. Лагерь медленно просыпался. Ничего необычного. Все было на своих местах. Но чувство тревоги, леденящего, тошнотворного предчувствия, не отпускало. Оно сдавило грудь стальными тисками.       «Это всего лишь сон, — пыталась убедить себя Алисия, обнимая себя за плечи. — Просто нервы. Просто стресс. Нафантазировала».       Но глубоко внутри, в самом нутре, она знала — это не просто сон. Это было предупреждение. Приговор, который уже вынесли и осталось только привести его в исполнение.       Она посмотрела на спящий лагерь — на хлипкие стены, на людей, которые цеплялись за жизнь из последних сил, на детей, которые еще могли улыбаться и верить в чудо.       И поняла, что все это — вся эта хрупкая, едва налаженная жизнь — вот-вот рухнет. Рассыплется в прах и пепел. И она ничего не сможет с этим поделать. Ничего.       Осталось только ждать. Ждать и готовиться к концу. Своему ли, чужому ли — это уже было неважно.       Она опустилась на кровать и взяла в руки свой потрепанный блокнот. Рука дрожала, и буквы получались корявыми и прыгающими.       «День… какой-то. Настроение: предгрозовое. Очень предгрозовое. Погода: пока тихо, но пахнет жареным. И не шашлыком. Завтрак: будет ли? Обед: будет ли? Ужин: большой вопрос. Видела сон. Плохой сон. Очень плохой. Мама всегда говорила, что сны сбываются наоборот. Надеюсь, она была права. Но что-то мне подсказывает, что в этом мире даже сны работают против нас. Как и все остальное. План на сегодня: выжить. План на завтра: если доживем — выжить снова. План на будущее: его нет. Есть только настоящее. И в этом настоящем пахнет порохом, смертью и глупостью людской».       Она закрыла блокнот и прижала его к груди, словно этот клочок бумаги мог защитить ее от надвигающейся беды. Снаружи прокричал первый петух — тот самый, последний герой, что чудом уцелел в этом аду. Его крик, обычно такой жизнеутверждающий, сегодня звучал как похоронный марш по миру, который они все потеряли.       Алисия не стала снова ложиться. Она оделась, взяла свою верную, уже ставшую легендарной, монтировку (простите, без нее никак) и вышла из номера. Рыжая тут же вскочила и пошла за ней, тесно прижимаясь к ноге.       Лагерь постепенно оживал. Люди занимались своими обычными делами, но в воздухе висело то самое напряжение, которое чувствовала она. Люди двигались чуть быстрее, говорили чуть тише, взгляды были чуть бегающими.       Она увидела Кейдена. Он стоял у главных ворот, разговаривая с одним из дозорных. Увидев ее, он кивнул ей коротко, почти незаметно. Знак: «Я помню. Я настороже».       Алисия кивнула в ответ и направилась к костру, где уже готовили завтрак — ту самую вечную похлебку. Сегодня она пахла особенно тоскливо.       Она села на свое обычное место, погладила Рыжую по голове и приготовилась ждать. Ждать бури, которая уже была на горизонте. Она знала — сегодняшний день будет последним для «Сансета». И для многих из тех, кто сейчас еще жил, дышал и надеялся.       Осталось только дождаться начала конца.