Глава 2: Выше, выше, пылающие крыши.

      Воздух в Неверморе застыл, напружинился, словно перед ударом грома. Но грозы не предвиделось — лишь тяжёлое, липкое ожидание церемонии Костра Основателей. Я стояла у своего окна, наблюдая, как студенты стайками тянутся к месту действа. Их возбуждённый гул доносился до меня искажённым, как плохая радиопередача — клокотание праздного любопытства, подёрнутое страхом перед скукой.       И сквозь этот шум я услышала другой звук. Тихий, ядовитый, целенаправленный. Шорох на пороге.       Не физический — энергетический. Кто-то только что нарушил священное пространство чужой комнаты.       Моё собственное сердце, обычно холодное и ровное, сделало один громкий, тревожный удар. Уэнсдей.       Я вышла в коридор как раз в тот момент, когда её дверь распахнулась.       Она стояла на пороге, застывшая, как изваяние. В её обычно бесстрастном лице читалось нечто новое — ледяная, сконцентрированная ярость. В руке она сжимала листок бумаги, и я почувствовала, как от него исходят волны чужого, злорадного удовлетворения.       Она подняла на меня взгляд. Глаза — два угля в пепле. —Кто-то был здесь, — произнесла она, и это не был вопрос. — Очевидно, — я кивнула, скрестив руки на груди. — И судя по звуку, который он оставил после себя, он наслаждался своим визитом. Тихий, но очень... грязный смешок.       Она протянула мне листок. Я взяла его, избегая прикосновения к её пальцам. Бумага была шершавой, текст вырезан неровными буквами, словно в спешке или притворяясь под чью-то руку. «Выше, выше, выше, пылающие крыши, я демон огня – бойся меня».       Я прочла вслух, и слова зазвучали в тишине коридора как настоящее заклинание. Они пахли серой и дешёвой театральностью. —Мелодраматично, — холодно заметила я, возвращая ей листок. — Любитель эффектных жестов. Он боится тишины, поэтому заполняет её вот таким дешёвым грохотом. — Он украл рукопись, — голос Уэнсдей был низким, опасным. — Новый роман. Он собирается сжечь его.       В её голосе не было боли — лишь чистая, незамутнённая жажда мести. Это было куда страшнее. — Тогда он не просто хулиган, — заключила я. — Он стратег. Бить по самому больному. Для кого-то это сердце, для кого-то — творение. У вас есть план, Аддамс?       Она уже поворачивалась, чтобы уйти, её плащ взметнулся позади неё. —Найду. И заставлю его съесть пепел. С бальзамическим уксусом.       Я не усомнилась ни на секунду.       Мы вышли на площадь, где уже собрался почти весь Невермор. Костер, сложенный в виде уродливой башни, возвышался над толпой, как языческий идол. Дорт метался вокруг, сияя натужной улыбкой. Его голос, громкий и фальшивый, резал слух.       Я заняла позицию в тени аркады, откуда могла видеть всё. Я не искала поджигателя. Я слушала. Я отфильтровывала гул толпы, визгливое волнение Энид, напыщенную важность Дорта, скучающее бормотание учителей.       И тогда я услышала его. Тот самый звук, что висел в комнате Уэнсдей. Приглушённое, но ликующее шипение. Звук человека, который наблюдает, как сбывается его план, и не может сдержать удовольствия.       Он исходил не из толпы. Он шёл сверху, с балкона библиотеки. Я присмотрелась. Там, в глубокой тени, стояла фигура. Невзрачная, серая, почти невидимая. Но её торжество было громким, как набат.       Я двинулась вдоль стены, чтобы получить лучший угол обзора, но в этот момент Дорт объявил Уэнсдей почётной студенткой и показал ту самую картину. Воздух взорвался от возмущения, удивления, аплодисментов. Шумовая завеса стала непроницаемой.       Я видела, как Уэнсдей, поймав мой взгляд, едва заметно кивнула в сторону костра. Она получила свою подсказку. «Попасть под костер».       Её исчезновение внутри конструкции было стремительным и призрачным. И тут же фигура на балконе замерла. Его ликование сменилось настороженным, хищным вниманием. Он ждал.       Энид, заметившая исчезновение подруги, метнулась к костру. Её страх за Уэнсдей был громким и чистым, как колокольчик. Но её отвлекли.       Дорт, сияя, поднёс факел. Пламя с жадным треском принялось пожирать сухие дрова.       И тогда я услышала это снова. Тот самый звук. Тихий, сдавленный смешок с балкона. Победа.       Я уже сделала шаг, чтобы броситься туда, но всё произошло слишком быстро.       Уэнсдей вырвалась из огня, как феникс, чёрная от копоти, но невредимая. Её появление было настолько неожиданным и мощным, что толпа ахнула. Даже Дорт отступил.       А потом она сделала то, чего никто не ожидал. Она швырнула факел в собственную картину. Огонь, жадный и быстрый, поглотил изображение её лица.       Тишина, воцарившаяся после её ледяной, уничтожающей речи, была оглушительной. Она была совершенной. И она была невыносимой для того, кто боялся её больше всего.       С балкона донёсся тонкий, яростный звук. Не крик, а сдавленный визг бессильной ярости. Звук сорвавшейся победы. И затем — торопливые шаги, удаляющиеся вглубь библиотеки.       Он бежал. Сломленный, униженный её демонстрацией абсолютного, ледяного самообладания.       Я не стала его преследовать. Пусть бежит. Теперь я знала его «голос». Его уникальную, трусливую и злобную ноту. И я услышала бы её снова.       Я перевела взгляд на Уэнсдей. Она стояла, отряхивая пепел с рукава, её лицо было спокойно, но в глазах горел огонь настоящей, живой ярости. Она не просто сорвала планы врага. Она сожгла его иллюзии о ней дотла.       И в этот момент Энид, вся в слезах и переживаниях, схватила её за руку.       И Уэнсдей рухнула.       Это не было падением. Это было обрушением. Её тело содрогалось в беззвучных конвульсиях, по лицу текли чёрные, как смоль, слёзы. Из её горла вырывался хрип, полный такого нечеловеческого ужаса, что кровь стыла в жилах.       Мортиша, появившаяся словно из ниоткуда, бросилась к дочери. Её собственное лицо было маской ужаса и… узнавания. Она уже видела это раньше.       Я стояла, парализованная, не смея приблизиться. Я не просто видела припадок. Я слышала его.       Это был не крик. Это был визг разрываемой металлом плоти. Это был хриплый, предсмертный шепот: «Это из-за тебя…» Это был погребальный звон.       Её видение было не метафорой. Оно было звуком. Звуком смерти Энид Синклер.       И этот звук теперь навсегда отпечатался в моей памяти. Громче любого крика. Громче любого тиканья часового механизма. Это был самый ужасный звук на свете. И я знала — его кто-то обязательно услышит.