Глава 3: Эхо в улье

      Тишина, наступившая после кошмара на площади, была тяжелее любого гула. Она висела в коридорах Невермора густым, удушающим покрывалом, впитывая в себя последние отзвуки паники и шепотков.       Я вернулась в свою комнату, но не могла уснуть. Запертая дверь не была преградой для моих чувств. В ушах всё ещё стоял тот беззвучный, леденящий душу визг из видения Уэнсдей, смешанный с реальным, хриплым перехватыванием дыхания во время её конвульсий. Это был звук рвущейся ткани реальности, и он глушил всё остальное.       Я стояла у раковины, уставившись на своё отражение в тёмном стекле окна. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, слишком яркие на фоне бескровной кожи. Я выглядела так, будто сама только что вернулась с того света. Отражение казалось чужим, искажённым эхом того ужаса, что я только что засвидетельствовала.       И сквозь этот внутренний адский шум я продолжала слышать отголоски происходящего в академии. Это было похоже на настройку старого радиоприёмника — обрывки, обрывки, обрывки. Приглушённые, торопливые шаги учителей по каменным плитам — тревожный, суетливый ритм.                   Взволнованный, испуганный шёпот студентов за стенами, их эмоции — острые, как щепки, — долетали до меня, неотчётливые, но яростные. И сквозь всё это — тяжёлое, ровное, почти зловещее дыхание Мортиши из комнаты Уэнсдей этажом ниже. Оно было похоже на тигрицу, охраняющую своего раненого детёныша. В нём не было паники. Была стальная, безжалостная решимость. И страх. Глубокий, древний страх, который она тщательно скрывала ото всех, но не от меня. Не от того, кто умеет слушать.       Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться, найти хоть крупицу тишины внутри себя. И именно тогда я услышала другой звук.       Он шёл не из главного здания. Он пробивался сквозь стены, сквозь землю, извне. Со стороны леса.       Приглушённое. Настойчивое. Металлическое. Тик-так.       Сердце моё пропустило удар, а затем заколотилось с такой силой, что я аж прислонилась к стене для опоры. Нет. Не может быть. Это... это невозможно.       Мы закопали его глубоко. Мы сделали всё, как должно. Камни, заклятия молчания, которые нашептала Мортиша... Это просто воспоминание. Наваждение. Эхо моего собственного потрясения.       Я зажмурилась, вцепившись пальцами в край раковины до побеления костяшек. Тик-так. Оно не исчезало. Оно было едва слышным, но отчётливым, как капля ледяной воды, падающая раз за разом в бездонный колодец моего сознания. И оно шло оттуда. От Древа Черепов.       По спине пробежала ледяная дрожь. Это было не воспоминание. Это было сейчас.       Я накинула плащ на ночную сорочку, даже не замечая холода. Пальцы плохо слушались, с трудом застёгивая пряжку. Я выскользнула из комнаты и спустилась по главной лестнице, стараясь слиться с тенями.       Ночь поглотила академию. Воздух был холодным и неподвижным, пахнет мокрой листвой и прелой хвоей.             Лунный свет, бледный и обманчивый, отбрасывал длинные, искажённые тени, которые цеплялись за подол моего плаща, словно желая удержать.       Тик-так. Оно стало чуть громче, выйдя на открытое пространство. Навязчивее. Чётче. Оно вело меня, как нить Ариадны, ведущая не из лабиринта, а прямиком в его сердце.       Я шла, почти не дыша, каждый нерв был натянут до предела. Лес стоял безмолвный, затаившийся. Даже ночные птицы молчали. Как будто всё живое прислушивалось к этому механическому, неживому звуку, нарушающему естественный порядок вещей.       Я подошла к дереву. Оно возвышалось чёрным, корявым силуэтом на фоне чуть более светлого неба, его ветви-когти простирались в пустоту, увенчанные бледными пятнами черепов. И земля у его подножия... Земля была взрыта. Свежо. Небрежно, словно кто-то торопился. Рядом валялась брошенная лопата — обычная, садовая, из инвентаря академии.       Кто-то недавно здесь копал. Кто-то сильно достаточный, чтобы сдвинуть тяжёлые камни, и достаточно неосторожный, чтобы не скрыть следы. И этот кто-то ушёл, оставив после себя зияющую чёрную пустоту и этот ужасный, мерный, неумолимый звук, который теперь, казалось, исходил из самой земли.       Я замерла на краю ямы, вслушиваясь до головокружения. Сердце стучало в висках, пытаясь заглушить этот мерзкий метроном. И тогда я поняла. Звук шёл не из-под земли. Он удалялся. Кто-то... или что-то... уносило его с собой. В сторону академии. В сторону улья.       Безмолвный ужас сковал меня. Это было хуже, чем если бы я нашла его тело на месте. Оно ушло. Оно двигалось.       Я ринулась вслед, уже не заботясь о тишине, мои ступни бесшумно скользили по мокрой траве, обходя корни и кочки. Тик-так. Тик-так. Оно было похоже на шаги, но не живые. Механические. Тяжёлые. Неумолимые. Звук, не принадлежащий этому миру.       Я преследовала его, как призрак, гонимая смесью леденящего страха и невероятной, порочной надежды. Мысль была абсурдной, немыслимой, но она билась в моём мозгу, как пойманная птица: а что, если?..       Источник звука свернул с тропинки, потянулся вдоль заросшего кустарником склона и наконец остановился у старого, покосившегося сарая, где Юджин Отемм держал своих пчёл. Дверь была приоткрыта, из щели лился тусклый, дрожащий свет керосиновой лампы и доносились приглушённые голоса.       Один — взволнованный, юный, срывающийся на фальцет от переизбытка эмоций. Пагсли. —Держись, дружище! Почти пришли! Сейчас всё будет хорошо, я обещаю!       Второй... тихий, прерывистый, скрежещущий. Не голос. Его жалкая, механическая пародия. Что-то вроде шипения пара и трения металла по металлу.       Я подкралась к единственному заляпанному пылью и паутиной окну, прижалась к холодному стеклу, затая дыхание.       Внутри, в ореоле жёлтого света, Пагсли возился у стола. Его спина была ко мне, но я видела, как он что-то подносил к чему-то, сидящему на грубом деревянном стуле. Его руки дрожали — от усилия, от страха, от восторга. — Вот, попробуй... это мёд, — слышался его взволнованный, сдавленный шёпот. Он зачерпнул что-то темное из банки и осторожно протянул. — Юджин говорит, он очень питательный.            Должен тебе понравиться. Надо же тебя чем-то кормить...       Тик-так. В ответ раздалось что-то вроде влажного, чавкающего скрежета. Звук был отвратительным, противоестественным. Я видела, как тёмная масса капает с нечто, что он держал в руках, пачая на пол. — Тебе нравится! Отлично! Я так и знал! — обрадовался Пагсли, и в его голосе зазвенела чистая, неподдельная радость, такая неуместная в этом жутком месте. — Значит, будем кормить тебя мёдом. И... как тебя зовут? У тебя же должно быть имя. У всех есть имя.       Тик-так. Скрип. В ответ — лишь монотонное тиканье и скрип несмазанных суставов.       Пагсли замолчал, разглядывая свою находку. Я видела, как его плечи напряглись в раздумье. И вдруг он выпрямился, осенённый идеей. — Хлюп! — воскликнул он, словно выдавая величайшее откровение. — Я буду звать тебя Хлюп! Потому что ты... хлюпаешь, когда ешь! Да? Хлюп? — Хлюп! — эхом отозвалось в моей голове, жёсткое, издевательское, отсекающее прошлое и прилепляющее к нему ярлык нелепого прозвища. Горечь подступила к горлу, горькая, как полынь. Айзек. Его имя было мелодией, сложной и прекрасной, как устройство его самых изощрённых механизмов. А теперь... «Хлюп».       Я невольно отпрянула от окна, спина больно ударилась о холодную, шершавую стену сарая. В глазах потемнело, мир закружился, поплыл. Воздух перестал поступать в лёгкие, сжатые тисками леденящего ужаса и... чего-то ещё. Чего-то такого чудовищного и запретного, что я боялась себе в этом признаться.       Это был не его механизм. Не его творение, каким бы ужасным оно ни было. Это был он. Айзек.       Тот, чьи руки, измазанные в масле и иссечённые шрамами, могли с одинаковой нежностью касаться хрупких шестерёнок и моей кожи. Тот, чей смех звучал как самый странный и прекрасный аккорд в симфонии моего мира. Тот, чьи глаза горели одержимостью, когда он объяснял мне чертежи, и мягко мерцали, когда мы молча смотрели на звёзды с крыши башни Яго.       Мы закопали его тело. Мы дали ему покой. Дали мне... нам... возможность оплакать и попытаться забыть. А теперь... теперь сын Гомеса, своим неконтролируемым, диким даром, вырвал его из объятий земли.       Осквернил его вечный покой. Превратил в это... в это тикающее, чавкающее подобие жизни, в пародию на того, кем он был. «Хлюп». Имя прозвучало в моей голове кощунственно, насмешливо. Я сглотнула ком в горле, чувствуя, как слёзы жгучей ненависти к самому себе и к этой несправедливости подступают к глазам. Ненависти за то, что я тогда не смогла его остановить. За то, что сейчас не могу отвести взгляд.       И тогда я совершила ошибку. Подавленная горем, я сделала шаг ближе, и ветка под моей ногой тихо хрустнула.       Звук был ничтожным, но в гробовой тишине ночи он прозвучал как выстрел.       Пагсли вздрогнул и резко обернулся к окну, его глаза расширились от страха. —Кто здесь?!       Но я уже не смотрела на него. Взгляд мой был прикован к фигуре на стуле.       Тик-так. Механизм в его груди будто взбесился, затикал чаще, тревожнее. Обугленная голова медленно, с скрипом, словно ржавые шестерёнки, повернулась в мою сторону. Пустая глазница, в глубине которой мерцал тусклый, безжизненный огонёк, уставилась прямо на меня, в упор, сквозь грязное стекло.       Я застыла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. Я ждала... не знаю, чего. Пустоты. Безразличия. Немого, равнодушного созерцания неживого предмета.       Но его рука... та самая, что я помнила до мельчайших деталей, каждый шрам, каждую черту... медленно поднялась. Обугленные, скрежещущие пальцы с торчащими проводами вытянулись в мою сторону. Не с угрозой. Нет. Движение было странным, прерывистым, почти... неуверенным. Тик-так-тик-так-тик-так.       И тогда из его искореженного, скрежещущего рта вырвался не звук, а нечто его напоминающее. Не чавканье. Не скрежет. Что-то вроде... сиплого, протяжного выдоха. Такого тихого, что его почти не было слышно. Но я его услышала. И не ушами.       Это был обрывок. Эхо. Призрак звука, который когда-то был моим именем на его устах.       Слёзы, которые я пыталась сдержать, хлынули ручьём, беззвучные, обжигающие. Они текли по моим щекам, оставляя на холодной коже ледяные дорожки. Во мне рухнула последняя преграда. Это был не просто зомби. Это была тюрьма. Тюрьма из плоти и металла, в которую было заточено что-то... какая-то искра, какая-то последняя, неистребимая частица него. Та, что помнила. Та, что тосковала.       Он смотрел на меня. Его механическое сердце отчаянно стучало, пытаясь оживить то, что уже нельзя было оживить. И в этом стуке я слышала отголоски нашего прошлого. Смех в лаборатории. Тихую мелодию, которую он напевал, работая. Шёпот под звёздами.       Пагсли замер в полной растерянности, глядя то на меня в окно, то на своего «Хлюпа». —Мисс Ковентри? Что... что вы здесь делаете? Он... он вас знает?       Я не ответила. Я не могла. Я сделала последнее, на что у меня хватило сил. Я медленно, с трудом, подняла руку и прижала пальцы к стеклу прямо напротив его протянутой, обгоревшей руки. Жест отчаяния. Жест прощания. Жест признания.       На его лице ничего не изменилось. Не могло измениться. Но тиканье на мгновение сбилось с ритма, превратившись в хаотичную, судорожную трель. Оно звучало как безмолвный крик. Как агония.       Я не могла больше этого вынести. Я оттолкнулась от стены, развернулась и побежала. Бежала слепая, глухая, не разбирая дороги, по колючим кустам и мокрой траве, пытаясь убежать от этого взгляда, от этого звука, от этого чудовищного напоминания о том, что я потеряла, и о том, что теперь обрела в самом ужасном из возможных обличий.       Я бежала, а в ушах у меня стучало: Тик-так. Тик-так. Тик-так. Это было эхо моего разбитого сердца.И это был стук его клетки.       Теперь у меня был свой страшный, мучительный секрет. И он сидел в старом сарае с пчёлами, смотрел в пустоту и тикал, тикал, тикал... Напоминая мне о любви, которая закончилась ужасом, и об ужасе, в котором всё ещё теплилась любовь.

***

      Следующие несколько дней я провела в состоянии, граничащем с сомнамбулизмом. Мир вокруг потерял краски и звуки, превратившись в блеклые, приглушённые декорации. Я выполняла свои обязанности — являлась на лекции, отвечала на вопросы директора Дорта, даже обменивалась парой ледяных фраз с Уэнсдей, чья проницательность начинала меня всерьёз беспокоить. Но всё это было автоматом. Внутри меня бушевала буря, заглушающая всё остальное.       Моё сознание разрывалось на части. Одна часть, практичная и испуганная, твердила о необходимости действовать. Сообщить Мортише.             Уничтожить это... это нечто, пока оно не натворило бед. Пока безумный эксперимент Пагсли не привлёк всеобщее внимание. Мысли о том, что может случиться, если это увидят другие, заставляли меня просыпаться в холодном поту по ночам.       Но другая часть, тёмная, иррациональная и безумно ранимая, цеплялась за то, что я увидела в сарае. За этот взгляд. За этот обрывок звука. Это был он. Кусочек его. Самый тёмный, самый искажённый, но... его. И как я могла уничтожить последнее, что от него осталось? Как я могла предать его во второй раз?       Этот внутренний разлад был невыносим. Я стала тенью, блуждающей по коридорам Невермора, постоянно прислушиваясь.       Но теперь я слушала не только угрозы извне. Я выискивала в общем гуле один-единственный звук. Тик-так. И каждый раз, когда он доносился до меня — слабый, отдалённый, с направления улья — моё сердце сжималось то от страха, то от чего-то, что я боялась назвать надеждой.       Однажды вечером я не выдержала. Эта тихая одержимость съедала меня изнутри. Мне нужно было увидеть. Убедиться. Понять.       Я дождалась глубокой ночи, когда академия погрузилась в сон, и крадучись вышла наружу. Ночь была безлунной, давила своей бархатной, непроглядной чернотой. Воздух был холодным и неподвижным. И сквозь эту тишину он пробивался снова. Тик-так. Навязчивый, неумолимый, словно маятник, отсчитывающий последние секунды до чего-то неминуемого.       Я не пошла к сараю. Вместо этого я забралась на крышу невысокого служебного флигеля, откуда открывался вид на его заднюю стену и прилегающую поляну. Отсюда я могла наблюдать, оставаясь невидимой.       Я просидела так, кажется, целую вечность, продрогшая до костей, впиваясь глазами в тёмный прямоугольник двери. И вот она скрипнула. Из неё, осторожно озираясь, выскользнула маленькая фигурка Пагсли. За ним, двигаясь странными, скованными рывками, появился он.       Они шли на поляну. Пагсли что-то оживлённо, но тихо говорил, жестикулируя. Он был похож на ребёнка, выгуливающего своего нелепого, страшного пса. Он принёс с собой ещё банку мёда и, усевшись на пень, принялся кормить его, с упоением наблюдая, как тот чавкает и скрежещет.       А я смотрела. И не могла оторвать глаз. Каждое его движение, каждый скрежет, каждый тик отзывались во мне болью. Это было похоже на то, как будто сдирают кожу с живой раны снова и снова.       И тогда это случилось. Пагсли, увлёкшись, сделал слишком резкое движение. Банка с мёдом выскользнула из его рук и с глухим стуком разбилась о камень. Густая, тёмная масса растеклась по земле.       Пагси ахнул и бросился собирать осколки. И в этот момент из леса, привлечённая запахом, вышла лиса. Небольшая, рыжая, любопытная. Она подошла к луже мёда, потянула носом.       Он сидел неподвижно, его голова была склонена набок, словно он разглядывал новое существо. Его тиканье было ровным, монотонным.       Лиса, ободрённая его неподвижностью, сделала ещё шаг и потянулась к мёду.       Движение было мгновенным. Его рука — та самая, что неделю назад так неуверенно потянулась ко мне — метнулась вперёд с нежилой, звериной скоростью. Не с целью схватить. С целью ударить.       Обугленные, острые костяные пальцы с силой хлестнули лису по морде. Раздался короткий, испуганный визг, и животное, отшвырнутое, кубарем откатилось в сторону, а затем пулей умчалось обратно в лес.       Воцарённая тишина была оглушительной. Пагсли застыл с осколком в руке, его рот был открыт от изумления.       А он... он медленно повернул голову, его пустая глазница уставилась на то место, где только что была лиса. И тогда из его груди вырвался звук. Не тиканье. Низкое, гортанное, похожее на рычание. Звук абсолютной, первобытной агрессии. Звук хищника.       Потом он снова затих. Его рука опустилась. Тик-так. Тик-так. Снова монотонно, снова ровно. Как ни в чём не бывало.       Ледяная дрожь пробежала по моему телу. Это был не просто обломок личности. Это была ловушка. Ловушка, в которой томилась не любовь, а нечто иное. Нечто тёмное, что всегда в нём сидело — его одержимость, его готовность переступить через всё ради своей цели, его ярость. Всё то, что в итоге и погубило его. И теперь, лишённое разума, сознания, памяти, это «нечто» вырвалось на свободу в самой чистой, самой примитивной форме. Инстинкт. Желание уничтожить то, что рядом. То, что слабее.       Пагсли, оправившись от шока, рассмеялся — нервно, испуганно. —Вау, Хлюп! Ты её прогнал! Молодец! Настоящий сторож!       Он не понимал. Он видел лишь защиту своей игрушки.       А я всё поняла. Надежда, тёплая и безумная, окончательно умерла во мне, оставив после себя лишь холодный, безжалостный ужас. Это не был Айзек. Это была его тень. Его проклятие. Его наследие, которое он оставил нам всем.       И оно было опасным.       Я слезла с крыши, мои ноги подкашивались. Я шла обратно в замок, и каждый шаг давался мне с трудом. Во мне не было больше ни растерянности, ни жалости. Была только ясность, холодная и отчаянная.       Я не могла позволить этому продолжаться. Ради Пагсли, который не ведал, что творил. Ради Мортиши и Гомеса, которые уже прошли через один ад. Ради самой себя.       И ради него. Чтобы наконец дать ему покой. Тот самый покой, которого мы лишили его тридцать лет назад.       Я вошла в свой номер, закрыла дверь и прислонилась к ней, глядя в потолок. Внутри было пусто и тихо. Решение пришло ко мне не как озарение, а как приговор. Неизбежный и ужасный.       Мне нужно было его уничтожить. Не закопать снова. Не спрятать. Уничтожить. Стереть с лица земли это напоминание о нашей общей вине.       И сделать это нужно было до того, как его увидит кто-то ещё. До того, как он кого-нибудь ранит. Или убьёт.       Теперь у меня была не тайна. Теперь у меня была миссия. Самая тёмная миссия в моей жизни.       И я знала, что после этого я уже никогда не услышу тишину. Только этот тикающий стук в своих кошмарах.