Глава 4: Плоть и шестерёнки

      Решение было принято. Оно сидело у меня внутри холодным, тяжёлым камнем, не оставляя места сомнениям. Каждую ночь я просыпалась в холодном поту от одного и того же кошмара: мои руки сжимали окровавленную монтировку, а передо мной стоял он — не тикающий зомби, а живой Айзек, смотрящий на меня с немым вопросом и обидой в глазах. Я знала, что единственный способ остановить кошмары — совершить тот самый ужасный поступок наяву.       Я стала тенью, преследующей другую тень. Мои дни превратились в мучительное ожидание ночи. Я изучала расписание Пагсли, привычки охраны, искала слабые места в обороне академии. Мне нужно было найти момент, когда улей будет пустым. Мне нужен был способ… ликвидации. Огнем? Механическим разрушением сердца? Мысль заставляла меня бледнеть и искать уединения, чтобы меня не выдали подкашивающиеся ноги и дрожь в руках.       Но Вселенная, казалось, издевалась надо мной. Спустя несколько дней после моего ночного наблюдения по Невермору поползли странные слухи. Пропал инструктор по вождению. Сначала этому не придали значения — нормис, наверное, сбежал, испугавшись нашей «странности». Но шепотки были тревожными. Говорили, что нашли его машину, брошенную на обочине. Дверь была открыта, на сиденье — брызги какой-то тёмной, липкой жидкости.       Ледяные пальцы сжали моё сердце. Я знала. Это было невозможно, немыслимо, но я знала.       В тот же вечер я снова была на своём посту на крыше. Я не спала уже вторые сутки, но усталости не чувствовала — только леденящий ужас и отчаянную надежду, что я ошибаюсь.       Они снова вышли. Пагсли, всё такой же восторженный и не подозревающий о монстре, которого он на поводке выводил на прогулку. Но на этот раз что-то было не так.       Его движения… они были не такими скованными. Менее механическими. В них появилась какая-то зловещая плавность. Он шёл не позади Пагсли, а почти рядом, его голова была не бессмысленно склонена, а поворачивалась, осматривая окрестности. И тиканье… оно изменилось. Ритм стал сложнее, не таким монотонным. В нём появились паузы, словно механизм не просто работал, а… думал.       Пагсли что-то говорил, размахивая руками, рассказывая о своих школьных делах. Он не видел, как его «Хлюп» медленно повернул голову и уставился на него. Не с любопытством. С… изучением. Пустая глазница скользила по его шее, по лицу, словно оценивая что-то.       Я замерла, вцепившись в холодный парапет крыши до боли в пальцах. Во рту пересохло.       И тогда он пошевелил губами. Это было едва заметно. Просто сухое, обугленное движение. Но из него вырвался не скрежет. Вырвался звук. Слово. Тихое, сиплое, едва различимое, но абсолютно чёткое. — …Па…г…си… Имя. Он произнёс его имя.       Мир перевернулся. Пагсли вздрогнул и обернулся, его лицо расплылось в удивлённой улыбке. —Хлюп? Ты что-то сказал? Вау! Ты научился говорить!       Он не слышал того, что услышала я. Он не слышал ледяной, безэмоциональной интонации, лишённой всего человеческого. Он слышал только чудо. Чудо своей ожившей игрушки.       Айзек… Оно… не ответило. Оно просто продолжило смотреть на него тем же бездушным, аналитическим взглядом. Тиканье в его груди стало громче, увереннее. Казалось, шестерёнки не просто крутились — они перемалывали что-то. Впитывали. Усваивали.       В ту ночь я не смогла привести свой план в действие. Я сидела на корточках на холодной крыше, трясясь как в лихорадке, и не могла пошевелиться. Он возвращался. Не его душа, не его любовь, не его память. Возвращался его интеллект. Его холодный, расчётливый, блестящий и абсолютно беспринципный ум. Он медленно, по крупицам, собирал себя из небытия, используя энергию Пагсли, используя его наивность, его рассказы. Он питался им.       И следующая новость пришла как гром среди ясного неба. Пропал капитан Крюгер, тот самый заносчивый нормис из лагеря. Нашли не сразу. А когда нашли… обрывки его формы, страшные, кровавые следы и… очевидцы-кадеты, которые в ужасе лепетали о «ходячем скелете с тикающим сердцем», который напал на него в лесу.       В академии началась настоящая паника. Дорт пытался всё замять, списать на нападение диких животных, но шепотки уже было не остановить. Охранники стали ходить по двое, ученики боялись выходить за пределы главного здания после наступления темноты.       Я нашла Пагсли в тот же день. Он прятался в пустом классе, бледный, испуганный, его глаза были полны слёз. —Это не он, — бормотал он, не глядя на меня. — Это не Хлюп. Он не мог… он же добрый! Он ест мёд!       Я схватила его за плечи, заставив вздрогнуть. Мои пальцы, вероятно, впились в него слишком сильно, но я не могла сдержаться. —Пагсли, слушай меня. Ты должен меняться. Немедленно. То, что ты вызвал… оно эволюционирует. Оно учится. Оно помнит. —Помнит что? — прошептал он, и в его голосе послышалась детская обида. —Всё! — выдохнула я, и моё собственное отчаяние прорвалось наружу. — Оно помнит, кто он такой! И оно помнит, кто мы! Ты не понимаешь? Он не «Хлюп»! Он Айзек Найт! И он мёртв! Мёртв, ты понимаешь? Мы похоронили его тридцать лет назад, а ты… ты вытащил его обратно!       Я сказала это. Произнесла его имя вслух впервые за три десятилетия. И это прозвучало как приговор.       Пагсли смотрел на меня с таким ужасом и непониманием, что мне стало его безумно жаль. Он был всего лишь ребёнком, игравшим со спичками у бочки с порохом. —Нет… — простонал он. — Нет, это не правда… — Это правда, — мои руки опустились. Всё напряжение ушло, сменившись ледяной, смертельной усталостью. — И теперь он там, снаружи. И он голоден. И он будет убивать снова и снова, потому что таков он есть. Таков он всегда был. И мы с тобой в этом виноваты.       Я отпустила его и вышла из класса, оставив его одного с этой чудовищной правдой.       Теперь у меня не было выбора. Теперь это была не личная трагедия. Это была угроза для всех. Он вышел на охоту. Он вспомнил вкус плоти. И он вспоминал всё больше и больше.       Мне нужно было найти его. Не в сарае. Он уже не вернётся в сарай. Он был в лесу. Где-то там, в темноте, с тикающим сердцем и медленно возвращающимся рассудком, блуждало существо из моего прошлого, одержимое одной лишь мыслью — выжить. И вернуть то, что, как он считал, принадлежало ему по праву.       Охота началась. Но на этот раз я была не наблюдателем. Я была охотником. И мне предстояло выследить и убить того, кого когда-то любила. Второй раз.

***

      Лес стал другим. Он всегда был домом для тёмных тайн Невермора, но теперь в его чаще поселился новый, механический хищник. Воздух под сенью древних деревьев звенел от напряжения, от невысказанной угрозы. Птицы затихли. Даже ветер, казалось, боялся шелестеть листьями слишком громко.       Я стала призраком, блуждающим между деревьями. Моя обычная чёрная одежда сливалась с тенями, делая меня невидимой. Я не искала его следов на земле — сломанных веток, отпечатков. Я слушала. Я выискивала в природной симфонии леса один-единственный, чужеродный звук. Тик-так. Но теперь я боялась его услышать. Потому что это уже не был звук безмозглого механизма. Это был ритм думающего, расчет разума. Разума, который я знала слишком хорошо.       Прошло ещё несколько дней. Новость о смерти Крюгера удалось замять с большим трудом. Дорт, бледный и нервный, объявил о введении комендантского часа и усилении охраны. Но охрана патрулировала perimeter академии. Они не решались заходить вглубь леса, где царили иные законы.       Именно там, в самой глубине, я и нашла первое… свидетельство. Не тело. Нет. Это было хуже.       Я шла по едва заметной тропинке, как вдруг мои ноги почувствовали под ботинками нечто упругое, неестественное. Я отпрыгнула, зажав рукой рот, чтобы не закричать. На земле, аккуратно разложенные на широком листе папоротника, лежали внутренности какого-то небольшого животного — зайца, кролика. Они не были просто вырваны или разбросаны. Они были… разобраны. Аккуратно, почти хирургически. Сердце, лёгкие, печень — всё лежало отдельно, будто для изучения.       Рядом, на коре дерева, был нарисован углём странный, сложный символ — не птица, не зверь. Это была схема. Примитивная, но узнаваемая. Схема кровообращения.       Меня вырвало. Я прислонилась к сосне, давясь желчью и ужасом. Это был не акт голодного зверя. Это был эксперимент. Он не просто убивал, чтобы питаться. Он убивал, чтобы учиться. Вспоминать. Восстанавливать в памяти устройство живых существ. Он репетировал.       Я бежала оттуда, спотыкаясь о корни, не разбирая дороги. Мне нужно было предупредить кого-то. Кого угодно! Но кого? Сказать Мортише, что монстр, которого мы создали и похоронили, вернулся и препарирует кроликов в её лесу? Она прикончит меня на месте, за то что я, все это время знала и молчала. А потом прикончит его. И, возможно, будет права.       Но я не могла. Не сейчас. Не после того, как увидела в его глазах ту искру. Теперь, видя это… это место преступления, я понимала — искра была не его душой. Это был свет холодного, любопытного, бездушного интеллекта, зажжённый в мёртвом теле.       Следующую находку я сделала у ручья. Он сидел на корточках на плоском камне, спиной ко мне. Его поза была не скованной, а сосредоточенной. В его руках — вернее, в той самой, живой руке и в механической культе — он держал пойманную форель. Рыба билась, хлеща хвостом по воздуху.       Он не ел её. Он поворачивал её, разглядывая с разных сторон, его голова была склонена набок. Тик-так его сердца было размеренным, деловым. Потом он провёл острым, обугленным пальцем по боку рыбы, разрезая чешую с пугающей точностью. Он изучал жабры.       Я застыла, спрятавшись за толстым стволом дуба, не в силах пошевелиться. Это было одновременно отвратительно и завораживающе. Так он работал всегда. Полная концентрация. Полное погружение в объект изучения. Без жалости, без сомнений.       И тут он заговорил. Голос был скрипучим, ржавым, словно давно не использовавшийся механизм. Слова рождались медленно, с трудом, но они были осмысленными. — …Сис-те-ма… газо-об-мена… — просипел он, тыча пальцем в жабры. — Эф-фек-тив-но… но… уяз-ви-мо…       Рыба выскользнула из его рук и уплыла, оставляя за собой кровавый след. Он не стал её ловить. Он просто наблюдал за её бегством, его голова поворачивалась, следя за движением. Потом он медленно поднял свою механическую руку и повертел её перед своими пустыми глазницами, изучая капли воды и крови на металле. — …Огра-ни-че-ния… — прошептал он с лёгким оттенком досады в голосе. —…Плоть… сла-ба…       Он говорил с собой. Он анализировал. Он делал выводы.       Моё дыхание перехватило. Он не просто вспоминал кто он. Он вспоминал что он. Гений. Инженер. Создатель. И его новое тело, это гибридное чудовище из плоти и металла, было для него одновременно и домом, и клеткой, и объектом для бесконечного изучения и… усовершенствования.       Он поднялся с камня, его движения были уже гораздо более плавными, координированными. Он потянулся, и раздался тихий скрежет костей и шестерёнок. И тогда он повернулся — не к ручью, а прямо ко мне.       Я вжалась в дерево, затаив дыхание, чувствуя, как бешено колотится сердце. Это было невозможно. Я не издала ни звука.       Его пустые глазницы уставились прямо на моё укрытие. Не скользнули. Не просканировали местность. Уставились. Словно он знал, что я здесь, всё это время. — …А-ни-си-я… — проскрипел он. Мой имя. Оно прозвучало из его мёртвых уст не как вопрос, не как узнавание. Оно прозвучало как констатация факта. Как идентификация объекта наблюдения.       Ледяная волна прокатилась по моему телу. Он не просто увидел меня. Он узнал. Не сердцем. Не душой. Мозгом. Он сопоставил данные — мой силуэт, моё местоположение, возможно, даже частоту моего дыхания или стук моего сердца — и выдал результат. Объект: Анисия Ковентри.       Я не двигалась, парализованная ужасом. Что он сделает? Нападёт? Попытается… разобрать на части, чтобы изучить?       Но он не сделал ни шага в мою сторону. Он просто стоял и смотрел. Его голова была слегка наклонена, словно он разглядывал редкий экспонат. — …На-блю-да-ешь… — это было не вопрос. Это было заключение. — …Ин-те-рес-но…       Потом он развернулся с той же неестественной, плавной медлительностью и скрылся в чаще, его тик-так постепенно затихая вдали, оставив меня одну с леденящим душу осознанием.       Он не просто вернулся. Он знал меня. Он воспринимал меня как часть уравнения. Как переменную в своей чудовищной формуле.       В ту ночь я не спала. Я сидела в своей комнате, и передо мной стоял единственный, ужасающий вопрос: что произойдёт, когда его «интерес» ко мне перевесит его осторожность? Когда он решит, что для его исследований требуется более… сложный биологический материал?       Он придёт за мной. Не из мести. Не из злобы. Из любопытства.       Или… он придёт за Пагсли. Чья энергия была ему знакомее и чьи защиты были слабее.       Моё решение созрело окончательно и бесповоротно. Я не могла больше ждать. Я не могла позволить ему завершить свои жуткие изыскания.       Завтра. Всё должно закончиться завтра. Я найду его логово. Я выслежу его. И я сделаю то, что должна была сделать тридцать лет назад.       Я посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Внутри была только холодная, пустая решимость.       Охота подходила к концу. Но теперь я понимала — возможно, я была не только охотником. Возможно, я также была и мишенью.