Глава 6: Мёд и пепел

      Тишина после нашей вылазки в Уиллоу-Хилл была обманчивой. Я бродила по коридорам, пытаясь заглушить внутренний гул тревоги практичными мыслями: что-то сделать с Бьянкой, помочь Уэнсдей, найти способ... Но все дороги в моём сознании вели к одному — к старому сараю на опушке леса.       Тяга была физической, мучительной. Как магнит, что неумолимо тянется к металлу. Я ненавидела себя за эту слабость, за это предательское желание увидеть его снова. Но ноги сами понесли меня туда, как только стемнело.       Я не стала подкрадываться. Я шла прямо, с отчаянием обречённой. Дверь в улей была приоткрыта. Из щели лился тусклый свет и доносился мерзкий, чавкающий звук.       Я распахнула дверь. Картина, открывшаяся мне, вогнала в сердце ледяной клинок.       Пагсли сидел на полу, его лицо сияло глупым, восторженным обожанием. Он протягивал «Хлюпу» — Айзеку — новую банку мёда. Тот ел, вернее, поглощал, его механические челюсти работали с пугающей эффективностью. А его взгляд... его пустые глазницы были зафиксированны на Пагсли с холодным, аналитическим интересом хищника, изучающего своё будущее жертвоприношение. — Вон, — моё слово прозвучало хлёстко, как удар кнута, и повисло в спёртом воздухе улья.       Пагсли вздрогнул и обернулся. Его глаза расширились от страха и вины. —Мисс Ковентри! Я... мы просто... — Я сказала, вон, Пагсли! — мой голос сорвался на крик, в котором было столько летней ненависти к себе и страха за него, что он, казалось, обжёг стены. — Немедленно! И если я ещё раз увижу тебя здесь, я лично расскажу твоей сестре, чем ты занимаешься по ночам!       Он побледнел, затравленно посмотрел на Айзека, потом на меня, схватил свою куртку и выбежал, не оглядываясь.       Дверь захлопнулась. Тишину нарушало лишь мерзкое тиканье и моё собственное прерывистое дыхание.       Он сидел неподвижно, его голова была слегка наклонена. Мёд капал с его обугленных пальцев на пол. Он смотрел на меня. Не как на угрозу. Как на... переменную в уравнении, которую он не учёл. — …А-ни-си-я… — проскрипел он. Мой имя. Оно прозвучало не как приветствие, а как идентификация. Констатация факта.       Я сделала шаг вперёд, потом ещё один. Ноги были ватными. В горле стоял ком. —Что ты с ним делаешь? — прошептала я. — Что ты ему говоришь? — …Об-ща-юсь… — ответил он, и в его голосе послышалось что-то похожее на удивление. — …Он… ин-те-рес-ный… ре-сурс… Энер-ги-я… чи-ста-я… — Он ребёнок! — выкрикнула я, и голос мой сломался. — Ты используешь его! Ты... ты превращаешь его в своего слугу!       Он медленно поднялся. Его движения были уже не скованными, а пугающе плавными, полными скрытой силы. Он был выше меня. Нависал. Пахло озоном, мёдом и смертью. — …Не слу-га… — он сделал шаг ко мне. — …Помо-щник… Друг… Как… Го-мес… был… дру-гом…       От этого сравнения меня бросило в жар. Слёзы, которые я сдерживала все эти недели, хлынули ручьём. Я не пыталась их смахнуть. —Гомес был твоим другом, а ты хотел его убить! Ты вырыл для него могилу! И теперь ты сделаешь то же самое с его сыном?       Он замер. Его тиканье на мгновение сбилось с ритма. Казалось, он обрабатывал информацию. —…Го-мес… был… не-эф-фек-тив-ен… — наконец произнёс он. — …Его… энер-ги-я… рас-сеи-ва-лась… Паг-си… кон-цен-три-ро-ван-нее… Он… мо-жет… дать… боль-ше…       Это было не оправдание. Это был отчёт. Холодный расчёт.       Я зарыдала, не в силах сдержаться. Вся боль, всё горе, вся любовь, которую я хоронила тридцать лет, вырвались наружу. Я рухнула на колени перед ним, вся в слезах, мои руки сжали подол его обгоревшего плаща. — Айзек, пожалуйста... — я рыдала, прижимаясь лицом к грубой ткани. — Остановись. Пожалуйста. Я умоляю тебя. Если во мне ещё осталось что-то... если ты хоть что-то помнишь...       Я чувствовала, как он замер. Его тиканье стало громче, быстрее, почти хаотичным. Он медленно, скрипуче наклонился. Его механическая рука поднялась и... замерла в воздухе. Она дрожала. Шестерёнки внутри издавали тонкий, визгливый звук.       Потом он опустил её. Но не на моё плечо. Он коснулся обугленными, острыми пальцами моей щеки, по которой текли слёзы. Прикосновение было жёстким, неуклюжим, почти болезненным. Но оно было... осознанным. — …Не… плачь… — просипел он. Его голос потерял металлическую монотонность. В нём появились обертона, тени эмоций. — …А-ни-си-я… Я… пом-ню… твои… слё-зы… тогда…       Он помнил. Не всё. Но что-то. Какие-то обрывки.       Я подняла на него заплаканное лицо. —Что ты помнишь? — прошептала я. — …Боль… — сказал он. — …Твой… крик… И… свет… Мно-го… све-та… А… по-том… тем-но-та… И… ти-ши-на… Дол-гая… ти-ши-на…»       Он говорил о своей смерти. О том, как я ударила его. О том, как он умер. — …А… по-том… звук… — продолжил он, и его палец медленно провёл по моей щеке, стирая слезу. — …Его… голос… Паг-си… Он… поз-вал… ме-ня… сквозь… тем-но-ту… Он… был… как… ты… тогда… полон… си-лы… и… жаж-ды… жиз-ни…       Его голос прервался. Он наклонился ниже. Его лицо, обугленное, изуродованное, было так близко к моему. Я видела каждую трещинку, каждый обломок кости. Я чувствовала холод, исходящий от его кожи. Но я не отстранилась. — …Я… не… хо-чу… тво-ей… боли… — прошептал он, и это уже был шёпот, полный нечеловеческих мук. — …Но… я… дол-жен… вер-нуть-ся… Я… дол-жен… за-кон-чить… ра-бо-ту… Фран-су-а-за… ждёт…       Его губы — сухие, потрескавшиеся — коснулись моего лба. Это не было поцелуем. Это было причастием. Печальным, леденящим, полным отчаяния и той самой любви, что не смогла умереть даже в смерти.       Потом он выпрямился. Его тиканье снова стало ровным, монотонным. Пустота вернулась в его глазницы. Момент прошёл. — …Уй-ди… — проскрипел он, отворачиваясь. — …Здесь… не… без-опас-но… для… те-бя…       Он указал на дверь. Жест был повелительным, лишённым эмоций. Диалог был окончен.       Я поднялась на ноги, вся дрожа. На моём лбу осталось ледяное пятно от его прикосновения, как клеймо.       Я вышла на холодный ночной воздух, не чувствуя под ногами земли. Он помнил. Он помнил меня. Он помнил боль. И это не остановило его. Это лишь сделало его мучения острее.       Я понимала теперь. Он не был злым. Он был одержимым. Пленником своей собственной гениальности и своей любви к сестре, которая пережила его тело.       И остановить его было невозможно. Можно было только уничтожить. Или... помочь ему закончить.       Последняя мысль была такой чудовищной, что я чуть не закричала. Я посмотрела на тёмный силуэт улья, откуда доносилось ровное, неумолимое тик-так, и поняла, что ад — это не огонь и сера.       Ад — это любовь, которая не может умереть. И долг, который не может быть исполнен.

***

      Я шла обратно к замку, и мир вокруг меня потерял краски и звуки. Он стал плоским, безжизненным, как старая фотография. Ледяное пятно на лбу, где его губы коснулись моей кожи, пылало не огнём, а холодом — пронзительным, проникающим в самую кость. Это было клеймо. Печать прошлого, которое не просто вернулось, а впилось в меня мёртвыми зубами.       В ушах стоял звон. Не тиканье — его сердце затихло, удовлетворившись своей данью. Это был звон абсолютной пустоты, той самой, которую он носил внутри и которой теперь поделился со мной. Он не забрал мою жизнь. Он забрал её смысл. Оставив лишь леденящее, безотрадное понимание.       Он помнил. Он помнил мои слёзы. И ему было всё равно. Память не разбудила в нём ни капли жалости, ни крупицы былой любви. Она лишь предоставила ему данные. Ещё одну переменную для его чудовищного уравнения. Переменную под названием «боль Анисии», которую можно было использовать, игнорировать или… выжать, как губку, для получения энергии.       Я дошла до своей комнаты на автопилоте, не видя и не слыша ничего вокруг. Заперла дверь и прислонилась к ней, пытаясь отдышаться. Дрожь проходила по телу волнами, но согреться я не могла. Холод шёл изнутри.       В зеркале над умывальником отразилось моё лицо. Бледное, с синяками под глазами. И на лбу — яркое красное пятно, как ожог от льда.       Я провела по нему пальцами. Кожа была онемевшей, мёртвой. Я чувствовала прикосновение, но не чувствовала саму кожу. Как будто часть меня отморозилась и отвалилась, оставив после себя лишь воспоминание о боли.       Я закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти его образ — не того монстра из сарая, а того юношу с горящими глазами, который мог часами рассказывать о звёздах. Но его лицо расплывалось, заслоняемое обугленным черепом с пустыми глазницами. Его смех тонул в скрежете шестерёнок. Осталось лишь одно — ощущение той самой, последней боли. И холод его губ на моей коже.       Внезапно я поняла. Это было не клеймо. Это была метка. Отметив меня, он… учёл. Внёс в свой внутренний каталог активов. Я была больше не угрозой и не случайным наблюдателем. Я стала ресурсом. Источником энергии, который он теперь знал и к которому мог вернуться, когда его батареи — Пагсли — будет недостаточно.       Мысль заставила меня содрогнуться. Я посмотрела на свою дрожащую руку. Что я могла ему противопоставить? Свои способности? Дар, который позволял мне слышать приближение смерти, но не мог её остановить? Я была банши — предвестником, а не воином.       Стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Резкий, нетерпеливый. —мисс Ковентри. Вы внутри?       Уэнсдей. Её голос, всегда такой ровный и бесстрастный, сейчас звучал как обнажённый нерв.       Я с силой провела руками по лицу, пытаясь стереть с него следы слёз и отчаяния, и открыла дверь.       Она стояла на пороге, ещё более бледная, чем обычно. В её руках был зажат её блокнот, и я почувствовала исходящее от неё напряжение — острое, колющее, как игла. —Я была неправа насчёт Бьянки, — заявила она без предисловий. — Её страх — не вина. Это оружие. Против неё. Кто-то заставил её использовать её песню. Против её воли.       Она посмотрела на меня, и её чёрные глаза, казалось, видели всё — мою бледность, моё расстройство, красное пятно на лбу. Но она ничего не спросила. Её ум был занят другой загадкой. —Ей нужна помощь. И я намерена её оказать. Вы со мной?       В её вопросе не было просьбы. Была констатация факта. Она уже приняла решение за нас обоих.       И в тот момент это было именно тем, что мне было нужно. Действие. Цель. Проблема, которую можно было решить, врага, которого можно было назвать по имени. Всё, что угодно, лишь бы не оставаться наедине с холодом внутри и с тиканьем в памяти.       Я выпрямилась, отбросив дрожь. Ледяное пятно на лбу горело, напоминая о долге, который был страшнее мести. —Я с вами, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Что нужно сделать?       Уголок её рта дёрнулся в подобии улыбки. —Сначала — найти рычаг. Тот, что используют против Бьянки. А потом… — её глаза сузились, — …нажать на него. До хруста.       Она развернулась и пошла по коридору, её тень скользила по стенам, длинная и решительная. Я сделала глубокий вдох, в последний раз коснулась ледяного клейма на лбу и последовала за ней.       Он там, в лесу, мог считать меня ресурсом. Активом. Переменной.       Но у переменных, как знала Уэнсдей Аддамс, есть неприятная привычка меняться. И я намерена была измениться из жертвы в нечто иное. Во что именно — я ещё не знала. Но холод внутри начал медленно сменяться ледяной, безжалостной яростью.       Он хотел играть в уравнения? Что ж. Я напомню Айзеку Найту, что некоторые переменные вводятся в уравнение лишь однажды. И полностью меняют его результат.