Глава 2. Игра в прятки с тенью

      Следующие несколько дней превратились для Вероники в странную смесь скучной рутины и напряженной оперативной работы. Только теперь объектом слежки и изучения была она сама. Вернее, та, кем ей предстояло стать. Карлайл Каллен стал ее единственным союзником и, по сути, куратором этой безумной операции. Он принес ей русско-английский словарь и детские книжки для изучения языка — «Винни-Пух», «Питер Пэн». Вероника скептически хмыкнула, глядя на обложку с медвежонком, но благодарно кивнула. Это было лучше, чем ничего.       Их тайные уроки русского языка прекратились. Карлайл объяснил, что даже стены могут иметь уши, а медсестры — любопытство. Теперь все их общение было на ломаном английском Вероники, но иногда он ловил ее взгляд и почти незаметно касался пальцем своего виска — их условный знак, означавший «мы понимаем друг друга без слов». Это странное молчаливое партнерство успокаивало ее.       Он официально диагностировал у «Беллы» тяжелейшую посттравматическую амнезию с элементами диссоциативного расстройства и нарушением речевых функций. Объяснил Чарли и рыдающей Рене, что их дочь не просто забыла их — ее мозг, защищаясь, создал новую, упрощенную личность, которая говорит на обрывках случайно услышанных языков (благо, в интернете можно найти что угодно) и имеет смутные воспоминания о другой жизни. Это была изящная, научно выглядящая ложь, и Чарли, отчаянно хватавшийся за любую соломинку, готов был в нее верить.       Рене уехала обратно в Феникс через несколько дней, сломленная, но обнадеженная. Она звонила каждый день, и Вероника брала трубку, чтобы изобразить усталое: «Hello... Mom? Yes... I... okay. Sleepy. Bye». Каждое такое «mom» давалось ей с трудом и оставляло во рту горький привкус обмана.       Однажды днем в палату нагрянули гости. Дверь распахнулась, и на пороге возникли три девушки: румяная, пухленькая блондинка, худая брюнетка и азиатка с умными, внимательными глазами.       — Белла! Мы слышали, ты проснулась! — прощебетала блондинка, которую Вероника мысленно сразу окрестила «Цыпленком».       Она замерла, как олень перед фарами. Цель: установить личность. Сохранить легенду. Не вызывать подозрений. Она неуверенно улыбнулась, стараясь сделать глаза Беллы большими и наивными.       — Hello, — сказала она тихо.       — О боже, это правда ты? — брюнетка («Сорока») подошла ближе. — Джесси сказала, что ты вся переменилась.       Вероника почувствовала, как по спине пробежал холодок. Джесси. Запомнить.       — I... not remember. Sorry, — она сделала грустное лицо, пожимая плечами. Универсальная отмазка.       Азиатка («Умница») молча положила на тумбочку пачку журналов и коробку конфет.       — Это тебе. Чтобы не скучать. Доктор Каллен говорит, тебе нужен покой.       — Thank you, — Вероника кивнула, стараясь запомнить их лица, манеру говорить, интонации. Оперативная работа. Сбор информации о целевом окружении.       Девочки посидели около часа, болтая о школе, учителях и каком-то мальчике по имени Майк, который «безумно переживает». Вероника лишь кивала, ловя отдельные слова и складывая их в общую картину. Мир американского подростка казался ей чужим и нелепым спектаклем.       После их ухода она чувствовала себя выжатой, как после многочасового допроса. Быть кем-то другим — это утомительно.       Но настоящее испытание ждало ее позже, ближе к вечеру. В дверь тихо постучали и не дождавшись ответа открыли. В палату вошел молодой человек с копной бронзовых волос. Его лицо было напряженным, а во взгляде читалось странное сочетание вины, любопытства и... раздражения.       — Белла, — сказал он, и его голос, мелодичный и глубокий, звучал как натянутая струна.       Вероника медленно отложила словарь. Она почувствовала опасность. Не физическую, а какую-то другую. Он был слишком идеальным, слишком неестественным. Как и доктор Каллен.       — Hello, — ответила она нейтрально.       — Я рад, что тебе лучше, — он сделал шаг вперед, но не сел. Он словно парил в воздухе, готовый в любой момент исчезнуть. — Ты... многое пропустила в школе.       — Maybe, — она пожала плечами, стараясь изобразить безразличие. Внутри же все ее чувства были настороже. Он изучал ее. Вглядывался в каждую черту, каждое движение, словно пытался разгадать шифр.       — Ты очень изменилась, — произнес он наконец, и в его голосе прозвучала почти обвинительная нотка.       Вероника заставила себя расслабиться и улыбнуться самой глупой улыбкой, какую только могла изобразить.       — Accident... change people? — сказала она, намеренно коверкая грамматику.       Он поморщился, будто от резкого звука. Его золотые глаза сузились.       — Да. Должно быть, так.       Они помолчали. Напряжение в воздухе можно было резать ножом.       — Ты... ничего не помнишь? Совсем? — снова спросил он, и в его вопросе почудилась какая-то отчаянная надежда.       Он хочет, чтобы я что-то помнила. Что именно?       — No, — ответила она твердо. — Nothing. Sorry.       Он кивнул, и на его лице мелькнуло что-то похожее на разочарование и... облегчение? Это было странно.       — Это... наверное к лучшему. Выздоравливай, Белла.       Он развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился. Вероника выдохнула, только когда дверь закрылась. Общение с ним отняло больше сил, чем целый день притворства перед одноклассницами. Он был загадкой. Опасной загадкой.       Вечером пришел Чарли. Он принес домашний суп — бледную, безвкусную жижу, которую он гордо называл «куриной лапшой». Вероника ела, стараясь не кривиться. Еда была еще одним напоминанием, что это тело — не ее. Его вкусы, его потребности были другими.       — Доктор Каллен говорит, скоро тебя можно будет забрать домой, — сказал Чарли, неуклюже убирая со стола. — Будешь... вспоминать постепенно. В домашней обстановке.       Вероника посмотрела на него. Этот большой, неуклюжий мужчина старался изо всех сил. Он приносил ей книги, которые, как он думал, любила Белла (они оказались мрачными и депрессивными), включал телевизор на детских каналах и просто сидел рядом, когда она «спала», читая газету. В его молчаливой заботе была какая-то щемящая грусть.       Впервые за эти дни в ее душе, закованной в броню оперативника, шевельнулось что-то похожее на... вину? Жалость? Она использовала его. Использовала его горе, чтобы спасти свою шкуру.       — Thank you, Charlie, — сказала она, и на этот раз в ее голосе прозвучала не наигранность, а искренняя благодарность.       Он вздрогнул, услышав свое имя, и губы его дрогнули в подобии улыбки.       — Всегда, детка. Я всегда тут.       Когда он ушел, Вероника подошла к зеркалу в ванной. На нее смотрела все та же хрупкая девочка с огромными глазами, в которых плескался чужой, взрослый ужас.       «Кто ты?» — спросила она у своего отражения. — «Ты — Вероника, старший оперуполномоченный. Ты выполняешь задание. Легенда — Белла Свон. Задача — выжить и адаптироваться. Цель...»       И тут она осознала, что цели у нее больше не было. Не было дела, которое нужно раскрыть. Не было предателя, которого нужно найти. Ее новая жизнь была бесцельной. Пустой.       Паника, с которой она так успешно боролась все эти дни, накатила внезапно. Она схватилась за раковину, чтобы не упасть. Дыхание перехватило. Она была в ловушке. В чужом теле, в чужой стране, в чужой жизни. Навсегда.       Из горла вырвался тихий, безумный смешок, перешедший в рыдание. Она плакала. Плакала тихо, по-взрослому, без надрыва, но слезы текли сами собой — по ее щекам, по щекам Беллы Свон. Она плакала по своей погибшей жизни, по своей карьере, по себе. Потом она глубоко вздохнула, с силой провела ладонями по лицу, смывая следы слабости. Нет. Цель есть. Всегда есть цель. Выжить. Приспособиться. И может быть, однажды, найти ответ. Как? Почему?       Она посмотрела на словарь, лежащий на тумбочке. На детскую книжку про медвежонка. Первая цель — выучить язык. Вторая — вернуть себе свое тело, силу, выносливость. Третья — понять, что за семья эти Каллены. И в заключении, вернуть себе свою жизнь.       Она вернулась в постель, взяла словарь и начала методично, страницу за страницей, заучивать слова. Это была работа. Знакомая, монотонная, успокаивающая работа. Она составляла в уме досье на каждого, кого встречала. На Чарли. На Рене. На «Цыпленка», «Сороку» и «Умницу». На доктора Каллена. На Эдварда.       Она была больше не Вероника. Но она и не Белла. Она была тенью между двумя жизнями, и ей предстояло научиться двигаться так, чтобы никто не заметил подмены.       А в коридоре, прислонившись лбом к прохладному стеклу окна, стоял Карлайл Каллен. Его нечеловеческий слух уловил каждый звук из ее палаты. И тихие рыдания, и глубокий вздох, и шелест страниц словаря. На его лице застыло выражение глубокой тревоги и... восхищения. Сила духа этой женщины была поразительной. И он все больше склонялся к мысли, что это не бред. Что в теле его пациентки живет кто-то другой. И это меняло все.