Глава 3. Чужие стены.

      Выписка из больницы прошла с казенной, деловитой торжественностью. Медсестры, улыбаясь, вручили «Белле» воздушный шарик и плюшевого мишку, который смотрел на Веронику стеклянными глазами идиота. Она держала его так, будто это была контрабанда или вещественное доказательство, которое нельзя было уронить. Чарли сиял, как ребенок на рождество. Он суетился, собирая ее скудные больничные пожитки, и постоянно поправлял свой значок, словно готовился к параду. Для него это было возвращение дочери. Для Вероники — депортация на неизвестную территорию.       Доктор Каллен сопровождал их до больничной парковки. Его присутствие было спокойным и обнадеживающим якорем в море ее внутренней бури.       — Помните, постепенный режим, — говорил он Чарли, но смотрел на Веронику. — Никаких нагрузок. Много отдыха. И… регулярные визиты ко мне.       — Для осмотра? — уточнил Чарли, запихивая мишку на заднее сиденье своей патрульной машины.       — И для бесед, — мягко сказал Карлайл. — Травма головы — дело сложное. Иногда нужна помощь не только тела, но и разума. Я буду проводить с Беллой сеансы терапии. Два раза в неделю, для начала. Как исключение.       Чарли кивнул с таким облегчением, будто ему предложили личную охрану от президента. Доверие к доктору Каллену в Форксе было безграничным. Для Вероники же это был четкий сигнал: их тайный союз продолжается. «Терапия» будет прикрытием для их настоящих разговоров и для того, чтобы Карлайл мог следить за ее «состоянием».       Дорога до дома Чарли пролетела в напряженном молчании. Вероника смотрела в окно на проплывающие мимо бесконечные стены из гигантских, поросших мхом елей. Они давили своей сырой, древней монументальностью. Это был не ее город. Не ее небо. Даже воздух, влажный и насыщенный запахом хвои и прелых листьев, был чужим.       — Вот и дом, — голос Чарли прозвучал неуверенно, почти извиняясь.       Дом был небольшой, деревянный, выглядевший немного сиротливо посреди своего аккуратного участка. Он пах старым деревом, воском для полов и одиночеством.       Чарли открыл дверь и замер на пороге, пропуская ее вперед.       — Добро пожаловать домой, Белл.       Она переступила порог. Внутри было чисто, просто и до боли безлико. Мебель, купленная явно по принципу «чтобы было». Это не было домом. Это была декорация. Склеп для воспоминаний, которых у нее не было.       — Я… приготовил тебе комнату, — Чарли повел ее по лестнице наверх, его шаги громко стучали по дереву.       Комната. Ее комната. Комната Беллы. Чарли распахнул дверь с такой гордостью, будто показывал апартаменты в пятизвездочном отеле.       Веронику словно ударило по голове. Книжные полки, забитые потрепанными томами. Постеры с группами, которых она не знала. Простенький письменный стол. Застеленная одеялом кровать с парой потертых плюшевых игрушек. Все это кричало о другой жизни. О чужой, одинокой, меланхоличной девочке, которой она теперь должна была притворяться. Она почувствовала приступ клаустрофобии. Ей, привыкшей к спартанской казенной квартире и бесконечным командировкам, эта комната казалась музейным экспонатом, гробницей.       — Thank you, — выдавила она, делая шаг внутрь. — Very ... good. Чарли сиял.       — Отдыхай. Осваивайся. Я внизу, если что. Сварю нам кофе. Когда его шаги затихли на лестнице, Вероника медленно обернулась, осматривая свое новое «логово». Ее взгляд упал на фотографию в рамке на тумбочке. Белла с Чарли, несколько лет назад. Он обнимал ее, и оба неуверенно улыбались в камеру. В глазах девочки читалась та самая застенчивость и легкая грусть.       Вероника отвернулась. Грусть сменилась яростью. Яростью на ситуацию, на несправедливость, на себя. Она с силой сжала кулаки, чувствуя, как дрожат эти чужие, слабые пальцы. «Нет, — сказала она себе мысленно, заставляя дышать глубже. — Это не твоя грусть. Это не твоя комната. Это укрытие. Опорный пункт. Действуй».       Она начала методично, как при обыске, изучать пространство. Книги. В основном классика, мрачная и депрессивная. Одежда в шкафу — мешковатые свитера и джинсы, все в темных, немарких тонах. Никаких дневников на виду. Никаких намеков на увлечения, кроме чтения. Это облегчало задачу. Пустоту было проще имитировать, чем насыщенную жизнь.       Она нашла ноутбук. Старый, медленный. Пароля не было. Первое, что она сделала — открыла браузер и вбила в поиск: «Санкт-Петербург. Стрельба.». Английский у нее был еще слаб, но она понимала достаточно. Ничего. Никаких новостей о погибшей женщине-опере. Никаких громких дел о торговле людьми. Конечно. Ее смерть, скорее всего, списали на несчастный случай или замяли. Предатель сделал свою работу чисто. Горечь заполнила ее рот. Еще одна жизнь, стертая без следа.       Вечером они с Чарли сидели на кухне за ужином. Он сварил какую-то резиновую пасту с соусом из банки. Вероника молча ковыряла ее вилкой, заставляя себя глотать.       — Завтра нужно будет съездить в школу, поговорить о твоем возвращении, — сказал Чарли, ломая тишину. — Может, когда захочешь, на пару уроков…       — No! — ее реакция была мгновенной и резкой, как выстрел. Она не могла представить ничего ужаснее, чем сидеть за партой с детьми, притворяясь одним из них. — I mean… not yet. Head… still hurt.       Чарли смотрел на свою тарелку, кивая.       — Конечно, детка. Конечно. Никакого давления.       Он помолчал, а потом осторожно спросил:       — А ты… ну… хоть что-то вспомнила? Может, из детства? Из этого дома?       Она посмотрела на его лицо, на котором так ясно читалась надежда. И сыграла свою роль. Она сделала вид, что напряженно думает, потом покачала головой, изобразив расстройство.       — No. Sorry, Charlie. Nothing.       Он вздохнул, но пытался улыбнуться.       — Ничего. Главное, что ты жива. Все остальное приложится.       После ужина он помыл посуду, а она под предлогом усталости поднялась в свою комнату. Но не легла. Она села на пол, прислонившись спиной к кровати, и уставилась в пустоту.       Одиночество накрыло ее с новой силой. В больнице были врачи, медсестры, Карлайл. Здесь же была только она и тишина этого чужого дома, нарушаемая скрипом половиц и мерным тиканьем часов внизу. Она была призраком. Призраком в теле призрака. Белла Свон была призраком в своей собственной жизни, а теперь и она, Вероника, не имела к этой жизни никакого отношения.       Она закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти что-то свое. Запах пороха. Холод служебного оружия в руке. Азарт погони. Грохот метро. Лица коллег… предателя… Но воспоминания были размытыми, как старые фотографии. Ярче всего был лишь тот последний взгляд. Холодный. Пустой. И вспышка.       Внезапно ее тело содрогнулось от сухого, беззвучного всхлипа. Слез не было. Она просто сидела и тряслась, обхватив колени чужими руками, пытаясь загнать обратно крик, который рвался из груди.       Она не знала, сколько времени просидела так. Но когда она наконец подняла голову, в ее глазах уже не было отчаяния. Была решимость. Холодная, отполированная, как сталь.       Она подошла к зеркалу. В отражении на нее смотрела все та же хрупкая девочка.       — Хорошо, — тихо сказала она по-русски. — Правила игры изменились. Поле неизвестно. Но я все еще в игре.       Она потрогала свое отражение.       — Ты — моя легенда. Самая сложная в моей жизни. И я ее выучу. Я ее проживу. Я займу твое место так, что никто и не заподозрит. Ни твой отец. Ни твои друзья. Ни… эти странные Каллены.       Она развернулась и снова села за ноутбук. На этот раз она открыла не поиск новостей, а простейшие детские сайты для изучения английского. Она начала с алфавита. Потом с простых фраз. Методично. Без эмоций. Как заучивала уставы и кодексы. Она была оперативником. И ее заданием теперь была жизнь Беллы Свон. А на оперативниках не было судьбы. На них были легенды. И она собиралась сделать эту легенду безупречной. Внизу Чарли слушал тихие шаги над головой. Он не слышал рыданий. Он слышал лишь ровные, методичные шаги. Словно кто-то расхаживал по комнате, обдумывая сложный план. И в его сердце, вопреки надежде, закрадывалось холодное, неуютное чувство. Его дочь была дома. Но дома ли она была на самом деле?

***

      Несколько последующих дней слились для Вероники в единый, монотонный поток, окрашенный в серые тона форксовской погоды. За окном ее комнаты почти непрерывно моросил дождь — тихий, настойчивый, превращающий мир в размытую акварель. Влага пропитала все: мох на крышах, кору гигантских елей, даже воздух, который она вдыхала, казался густым и влажным на вкус. Это была не осенняя гроза, сокрушающая все на своем пути, а тихая, утомительная осень, постепенно забирающая силы и краски. Веронике, привыкшей к резким контрастам питерской зимы и короткого, яркого лета, эта вечная хмарь действовала на нервы, напоминая о безысходности ее положения.       Ее жизнь свелась к строгому, вымуштрованному ею же самой распорядку. Она просыпалась рано — срабатывал внутренний будильник организма, годами поднимавший ее в шесть утра. Первые минуты были самыми тяжелыми: открывались глаза, и наступало горькое разочарование от того, что все не сон. Потом включалась воля. Она заставляла себя делать зарядку — простые, осторожные упражнения на растяжку, чтобы привыкнуть к этому новому, непослушному телу, развить его гибкость и силу. Оно было слабым, неприспособленным, и каждое движение давалось с трудом, вызывая глухую ярость.       Спустившись вниз, она заставала Чарли за приготовлением завтрака. Его кулинарный репертуар, как выяснилось, ограничивался яичницей, тостами и овсянкой, сваренной до состояния клейстера. Эти их утренние трапезы стали своеобразным ритуалом, полным неловкого молчания и комичных попыток коммуникации.       — Бэлла, яйцо? — предлагал он утром, держа в руке сковороду.       — Yes, please, — отвечала она, и он, довольно кивая, вываливал на ее тарелку нечто, отдаленно напоминающее яичницу-глазунью, но больше похожее на резиновую подошву. Однажды он, видимо, решив проявить инициативу, спросил:       — Может, pancakes? Блинчики? — и произнес это слово с таким ужасным акцентом, что Вероника едва сдержала улыбку.       — No, thank you, — вежливо отказалась она, с ужасом представив, во что может превратиться блинное тесто в его руках.       Он кивал, не показывая обиды, и принимался жарить свою вечную яичницу. Эти их завтраки были полны немого взаимного непонимания, но в них уже начала проглядывать какая-то трогательная, неуклюжая привязанность. Чарли, этот молчаливый, простой человек, пытался изо всех сил, и Вероника, к своему удивлению, начинала это ценить.       После его ухода на работу в доме воцарялась гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и шорохом дождя по крыше. Вероника использовала это время с максимальной пользой. Она превратила гостиную в учебный класс. На диване лежали детские английские книжки, на столе — исписанные листы бумаги с глаголами и новыми словами. Она занималась с солдатской дисциплиной, по несколько часов подряд, заставляя себя смотреть американские телепередачи для домохозяек, ловя интонации и привычные фразы.       Ее продвижение было стремительным. Ум, привыкший схватывать детали и анализировать информацию, работал на полную мощность. Уже через несколько дней она могла строить простые, но грамматически верные предложения.       Однажды, разбирая почту, она нашла счет за электричество. Чарли, вернувшись вечером, застал ее за изучением бумаг.       — Всё в порядке? — спросил он, снимая мокрую куртку.       — Charlie, — сказала она, показывая на счет. — This… too much. Very. See? — Она ткнула пальцем в цифру потребления. — Light. You forget… turn off. In kitchen. All time. Waste.       Он смотрел на нее с открытым ртом. Его дочь, которая неделю назад мычала на непонятном языке, теперь делала ему замечание по поводу расточительства электроэнергии. В его глазах читался не столько испуг, сколько полнейшее изумление.       — Э… да, наверное, — пробормотал он. — Буду внимательнее.       Вероника кивнула с видом эксперта, дававшего заключение по важному делу. В этот вечер Чарли трижды подходил к выключателю на кухне, чтобы убедиться, что свет погашен.       Наконец настал день первой официальной «терапии». Чарли лично отвез ее в больницу, напутствуя: «Не волнуйся, детка, доктор Каллен лучший». Он ждал ее в машине, уважая конфиденциальность.       Кабинет Карлайла Каллена кардинально отличался от всего, что она видела в Форксе. Это был не просто медицинский кабинет, а просторный, светлый кабинет ученого или мыслителя. Светлые стены были уставлены книжными шкафами из темного дерева до потолка, на полках теснились старинные фолианты в кожаных переплетах и современные медицинские журналы. Пахло старыми книгами, антисептиком и едва уловимым ароматом лаванды. Большой дубовый стол был завален бумагами, но идеально организован. За окном, как всегда, моросил дождь, но здесь, в этом кабинете, царила атмосфера спокойной, вневременной мудрости.       Карлайл встретил ее с той же мягкой, профессиональной улыбкой.       — Белла, проходи, садись. Как самочувствие?       Она села в глубокое кожаное кресло напротив него.       — Better, thank you, — ответила она на английском, демонстрируя прогресс.       Он кивнул, делая несколько заметок в блокноте — для видимости.       — Чарли говорит, ты очень стараешься. Учишь язык. Это прекрасно.       — No choice, — пожала она плечами.       Он отложил блокнот и сложил руки на столе. Его выражение лица изменилось, стало более серьезным.       — Давай говорить откровенно. Как ты на самом деле? Без масок.       Она помолчала, подбирая слова. Было странно и опасно говорить правду, но он был единственным, кто мог ее понять.       — I feel… like ghost, — сказала она на своем ломаном английском. — In wrong house. In wrong life. I walk, I talk, but this not me. Charlie… he is good man. But he see her. Not me. And I… I lie to him. Every day.       Карлайл слушал внимательно, не перебивая.       — Это необходимость, Вероника, — тихо сказал он, впервые назвав ее настоящим именем в этих стенах. Звучало это непривычно и горько. — Вы не лжете из злого умысла.       Вы выживаете.       — It is survival, yes, — согласилась она. — But it… eats me inside. I was officer. I fight with… bad people. Now I fight with… toaster. And English verbs. — Она с горькой усмешкой кивнула в сторону книг.       Карлайл улыбнулся.       — Иногда битва с неправильными глаголами требует не меньше мужества, чем с преступниками. Вы проявляете недюжинную силу духа.       — Why you help me? — вдруг спросила она, глядя ему прямо в глаза. — You not believe me. You think I… crazy. Why you not say this?       Он откинулся на спинку стула, его взгляд стал отрешенным, будто он смотрел вглубь веков.       — Я видел за свою жизнь много необъяснимого. То, что я не могу объяснить что-то научно, не означает, что этого не существует. Ваша убежденность… она не похожа на бред. Она похожа на правду. И пока я не пойму, что происходит, моя задача — помогать пациенту. А вы — моя пациентка. Вне зависимости от того, кто вы.       Его слова подействовали на нее успокаивающе. В них не было слепой веры, но было уважение к фактам и профессиональный долг.       — And what about your family? — поинтересовалась она. — They think I am crazy?       Карлайл замялся.       — Они… наблюдают. Они обеспокоены. Особенно Эдвард. Он чувствует себя виноватым за аварию.       — He look at me like I am… puzzle, — заметила Вероника. — Like he want to take me apart to see what inside.       — Эдвард очень проницательный молодой человек, — осторожно ответил Карлайл. — И ему трудно принять то, чего он не может понять. Дайте ему время.       Сеанс длился около часа. Они говорили о ее прогрессе в языке, о ее «воспоминаниях» из прошлой жизни, которые Карлайл аккуратно записывал, о ее отношениях с Чарли. Это была странная терапия: доктор помогал пациентке выстраивать сложную и ложную личность, чтобы та могла жить среди других людей.       Когда время истекло, Карлайл вручил ей несколько распечатанных упражнений — якобы для развития памяти.       — Это поможет, — сказал он вслух, а потом добавил по-русски, почти беззвучно: «Внутри — базовые фразы на случай чрезвычайной ситуации и мой личный номер телефона. Звоните в любое время».       Она кивнула, пряча листы в сумку. Она чувствовала себя немного лучше. Не потому, что нашла ответы, а потому, что теперь у нее был сообщник. Один-единственный человек во всем этом безумном мире, который знал, что она не сошла с ума.       Чарли ждал ее в машине.       — Ну как? — спросил он, заводя двигатель.       — Good, — ответила Вероника, глядя на залитые дождем улицы Форкса. — He… good doctor.       — Я же говорил, — Чарли удовлетворенно улыбнулся.       Они ехали молча. Вероника смотрела на него — на его грубый, усталый профиль, на руки, уверенно лежавшие на руле. И впервые за все время она подумала, что ее легенда, ее «задание», может быть, не такое уж и невыносимое. Пока она играла эту роль, она давала этому человеку надежду. Возможно, это была не самая бессмысленная миссия в ее жизни.       Дома ее ждал очередной ужин от Чарли — на этот раз он рискнул приготовить замороженную пиццу. Она была пережаренной по краям и сырой в середине. Они молча ели ее, сидя перед телевизором, где шло какое-то шоу про рыбалку. Вероника смотрела на экран, потом на Чарли, потом на свою пиццу. И внезапно ее охватил странный, непривычный покой. Было тихо. Было безопасно. Было… по-домашнему.       Конечно, это был не ее дом. Не ее отец. Не ее жизнь. Но пока она была здесь, под этой крышей, она могла передохнуть. Набраться сил. И готовиться к тому, что ждало ее за пределами этой временной, хрупкой, но все же реальной гавани.

***

      Дни, последовавшие за первым визитом к доктору Каллену, текли медленно и густо, как лесной мед. Веронику не покидало ощущение, что она живет в аквариуме, где вода чуть плотнее воздуха, а свет пробивается сквозь толщу стекла искаженным и приглушенным. Форкс окончательно вступил в свои владения: небо, затянутое сплошным свинцовым полотном туч, почти не показывало синевы, а дождь из мелкой, назойливой мороси временами перерастал в настоящий ливень, с шумом хлеставший по крыше и заставлявший ветви гигантских елей гнуться и скрипеть под его тяжестью.       Вероника привыкла к этому шуму. Он стал саундтреком ее новой жизни, таким же постоянным, как тиканье часов в гостиной и мерный храп Чарли по ночам, доносившийся из-за его спальни. Она научилась различать оттенки дождя: когда он стучал по желобу, словно торопливые пальцы по клавишам, и когда он шелестел по хвое за окном, подобно шепоту тысяч невидимых существ.       Ее утро начиналось с ритуала. Проснувшись в своей чужой комнате, она первым делом подходила к окну и смотрела на мир, утопающий во влажной мгле. Затем — зарядка. Ее тело, хоть и оставалось слабым и неприспособленным, понемногу начинало отзываться на постоянные тренировки. Мышцы ног и спины перестали ныть после десяти приседаний, а руки уже не дрожали так сильно, когда она делала упор лежа. Это маленькое, но ощутимое достижение приносило ей горьковатое удовлетворение. На войне, даже такой странной, как эта, важна любая победа. Спустившись вниз, она обычно заставала Чарли за приготовлением кофе. Аромат горьковатого напитка, единственного, что тот умел делать действительно хорошо, стал для нее символом начала дня. Их утренние трапезы постепенно обрастали своими традициями и даже легким, почти незаметным юмором.       Как-то раз Чарли, видимо, вдохновленный кулинарным шоу по телевизору, решил приготовить омлет.       — Сегодня будет сюрприз, Белл, — объявил он с видом заговорщика.       Вероника, уже наученная горьким опытом, скептически наблюдала, как он яростно взбивает яйца вилкой, добавляя туда непонятные специи и огромные куски ветчины. Результат, когда он с торжеством выложил его на тарелку, был удручающим: нечто серовато-желтое, с торчащими обугленными краями ветчины, напоминавшее то ли яичницу, то ли омлет, но в итоге не являвшееся ни тем, ни другим. Чарли с надеждой смотрел на нее. Вероника, сделав первый осторожный укус, с трудом сглотнула.       — Charlie, — сказала она с максимально нейтральным выражением лица. — This is… very… interesting. But maybe… next time less… fire?       Он покраснел, поняв намек на пригоревшие края, и смущенно заерзал на стуле.       — Да, пожалуй, я немного перестарался с плитой.       — Maybe, — мягко согласилась она, — we can… together? I show? — Предложение вырвалось неожиданно для нее самой. Старая жизнь научила ее быть самодостаточной.       Чарли уставился на нее с таким изумлением, будто она предложила полететь на Луну.       — Ты? Готовить? — Он помнил Беллу, которая могла разве что разогреть пиццу в микроволновке.       — I… remember some things, — солгала она, пожимая плечами. — Maybe not all forget.       В его глазах вспыхнула та самая надежда, которая одновременно согревала и ранила ее. Вероника, сжав зубы, терпеливо объясняла ему азы: как взбивать яйца венчиком, а не вилкой, как определить готовность тоста и почему не стоит ставить сковороду на максимальный огонь. Чарли слушался ее с трогательной серьезностью, словно молодой боец опытного сержанта. И надо признать, его яичницы стали значительно съедобнее.       Однажды днем, разбирая почту, она наткнулась на конверт из школы. Внутри было расписание и вежливое письмо с пожеланиями скорейшего выздоровления и надеждой на скорое возвращение. Вероника положила листок на стол и долго смотрела на него, словно на повестку в суд. Школа. Подростки. Уроки. Мысль об этом вызывала у нее приступ клаустрофобии.       Вечером она осторожно показала письмо Чарли.       — School, — сказала она, делая максимально несчастное лицо. — I… not ready. Head… still… — она потерла виски, изображая боль.       Чарли внимательно посмотрел на нее, потом на расписание.       — Конечно, детка, — тут же согласился он. — Никакой школы, пока сам доктор Каллен не скажет, что ты полностью окрепла. Я все улажу.       Он взял трубку и тут же позвонил директору, говорил твердо и по-деловому, используя весь авторитет шерифа. Вероника слушала, прикрыв глаза, и чувствовала странную смесь облегчения и стыда. Она манипулировала им. Использовала его отцовскую любовь как щит. Но иного выхода не было. Идти в школу сейчас значило бы мгновенно провалить свою легенду.       Настал день второго сеанса у Карлайла. Дорога в больницу казалась короче. Вероника уже знала каждую кочку на этом пути, каждый поворот, за которым открывался особенно унылый пейзаж.       Кабинет доктора Каллена встретил ее тем же умиротворяющим полумраком и запахом старой бумаги. Сам Карлайл казался немного уставшим, но его улыбка была все такой же доброй и welcoming.       — Проходи, Белла. Как прошедшая неделя? — спросил он, предлагая ей привычное кресло.       — Slow, — ответила она, садясь. — Like… water drop on stone. But I learn. — Она указала на свой лоб. — English… better. Charlie… better. Food… still bad.       Карлайл рассмеялся, и его смех был искренним и теплым.       — Чарли не силен в кулинарии, это известно всему Форксу. Но я рад, что вы находите общий язык. Это очень важно для вашей… адаптации.       Они говорили около получаса. Вероника рассказывала о своих успехах в языке, о мелких бытовых победах, о своем страхе перед школой. Карлайл внимательно слушал, изредка задавая уточняющие вопросы. Он чувствовал себя скорее не терапевтом, а смотрителем уникального эксперимента, наблюдая, как взрослая, сложившаяся личность пытается вписаться в готовую, чужую форму.       — А ваши… «воспоминания»? — осторожно спросил он, переходя на русский, когда тема формально иссякла. — Что-то новое? О Санкт-Петербурге? Об операции?       Вероника замерла. Ее лицо стало напряженным.       — Иногда… перед сном. Как вспышки. Лицо того, кто стрелял. Но неясное. Словно сквозь туман. И чувство… холода. Не от страха.                    Физического холода. И запах… химический, резкий. Как в больнице, но другой.       Карлайл нахмурился, делая заметки. Это уже было не просто «меня подстрелили». Это были конкретные детали.       — Это может быть память тела о моменте смерти, — тихо предположил он. — Или… отголоски того, что происходило с телом Беллы после аварии. Трудно сказать.       — А вы верите в переселение душ, доктор? — вдруг прямо спросила она, глядя на него.       Он отложил ручку и встретил ее взгляд. Его золотые глаза были серьезны.       — Я верю, что мир гораздо сложнее и загадочнее, чем мы можем себе представить. Я видел многое, что не укладывается в медицинские учебники. Отрицать возможность чего-то лишь потому, что я не могу это объяснить… было бы величайшей глупостью с моей стороны.       Его слова не были подтверждением, но они и не были отрицанием. Они были… уважением к тайне. И этого для Вероники пока было достаточно.       Возвращаясь к машине, она думала о странности своего положения. Она была заключенной в самом надежном из возможных затворов — в собственном теле и в чужой жизни. Но ее тюремщик, Чарли, был добр и заботлив, а ее единственный посетитель, доктор Каллен, относился к ней не как к больной, а как к уникальному феномену.       На переднем сидении машины ее ждал сюрприз. Скромный букетик из лесных папоротников и какой-то желтой осенней травы. Рядом — открытка с корявым почерком Чарли: «Чтобы в доме было не так грустно. С возвращением, детка».       Вероника взяла букет в руки. Папоротники были влажными от дождя, а трава пахла лесом и сыростью. Это был самый нелепый и самый трогательный букет, который она когда-либо получала. — Спасибо, Чарли, — тихо сказала она, поворачиваясь к нему.       Он смущенно мямлил что-то про то, что пока ее ждал, увидел и решил сорвать. В его глазах светилось такое простое, такое человеческое желание сделать приятное, что Вероника почувствовала, как в ее душе, закованной в лед, что-то шевельнулось и дрогнуло. Весь вечер желтые былинки и зеленые ветви папоротника красовались на кухонном столе, внося в унылый интерьер каплю дикой, неукротимой жизни.       Перед сном, лежа в кровати и слушая, как за окном ветер играет ветвями елей, Вероника думала, что ее жизнь сейчас похожа на этот букет. Дикая, нелепая, сорванная с корня и поставленная в чужие вазы. Но она все еще была жива. И пока она жива, есть надежда не просто выживать, но однажды, возможно, и зацвести.

***

      Недели плавно перетекали одна в другую, образуя рутину, которая начала казаться Веронике почти нормальной. Утренний кофе с Чарли, занятия английским, прогулки по окрестностям района, которые она понемногу расширяла, как разведчик, изучающий неизвестную территорию. Ее тело крепло, а язык из хаоса незнакомых звуков постепенно превращался в рабочий инструмент, пусть и с крепким славянским акцентом. Однажды утром Чарли, перебирая счета, озабоченно хмыкнул.       — Холодильник-то пустой, как барабан, — констатировал он, заглядывая в его просторные, почти пустые недра. — Надо закупиться. Поедешь со мной, Белл? В «Торговый центр Форкса»? — Он произнес это с легкой иронией, имея в виду не роскошный молл, а единственную в городе более-менее крупную продуктовую лавку.       Мысль о выходе в свет, пусть и в виде похода в местный магазин, заставила сердце Вероники учащенно забиться. Это был новый рубеж. Новое испытание для ее легенды.       — Okay, — кивнула она, стараясь, чтобы в голосе не дрогнуло. — I can help.       «Торговый центр Форкса» оказался именно тем, что она себе и представляла: скромный, но опрятный супермаркет с прилавком мясных деликатесов, стеллажами консервов и отделом с свежезамороженной рыбой, что было неудивительно для этого региона. Воздух пах свежемолотым кофе, моющими средствами и сладковатым ароматом свежей выпечки.       Чарли, как настоящий мужчина, сразу направился к стойке с пивом и готовым барбекю, оставив Веронике тележку и список.       — Бери, что нужно, детка. Овощи, молоко, хлеб… что там еще женщины обычно берут, — смущенно бросил он и поспешил в «мужскую» зону.       Вероника осталась одна среди ярких упаковок и гудящих холодильников. Она чувствовала себя не в своей тарелке. В Питере она закупалась в спартанском стиле: быстро, по списку, часто в ближайшем круглосуточном. Здесь же все было другим. Сотни незнакомых брендов, странные сочетания продуктов. Она поймала себя на том, что изучает банку с артишоками с таким же пристальным вниманием, как когда-то изучала улики по делу.       Ее оперативный мозг включился на полную катушку. Она сравнивала цены, читала состав, взвешивала в руке упаковки, словно пытаясь вычислить по ним не только стоимость, но и скрытый смысл этой чужой жизни. Она двигалась медленно, методично, закладывая продукты в тележку с точностью сапера, минирующего поле.       Именно в этот момент она и столкнулась с ними. В прямом смысле слова.       Развернувшись с пакетом гречки в руке (она нашла ее в «международном» отделе и схватила с чувством глубочайшего успокоения), она не рассчитала дистанцию и на полном ходу врезалась во что-то невероятно твердое и неподвижное, словно в гранитную глыбу. Гречка с шелестом рассыпалась по полу, а она сама, отскочив, едва удержалась на ногах.       — Ой, простите, я… — начала она на русском, но тут же спохватилась. — I mean… sorry! So sorry!       Перед ней стоял гигант. Самый большой человек, которого она видела в своей жизни, причем в обеих. Широкоплечий, с грудью, похожей на скалу, и руками, которые, казалось, могли запросто свернуть стальную балку. Его лицо, однако, было не свирепым, а скорее смущенно-забавным. А рядом с ним, с корзинкой в руках, стояла женщина неземной, почти скульптурной красоты с каре медного цвета и добрыми глазами.       — Ничего страшного, милая! — тут же воскликнула Эсми, ее голос звучал как теплый колокольчик. — Это мы загородили проход. Эммет, не стой как вкопанный, помоги девочке!       Гигант по имени Эммет очнулся от легкого ступора и, с улыбкой, которая буквально озарила все вокруг, присел на корточки. Его огромные ладони с удивительной аккуратностью принялись собирать рассыпанную крупу.       — Да я сам виноват, — его бас был густым и раскатистым, как гром. — Поставили меня тут, как неуклюжего медведя посреди магазина. Не ушиблась?       Вероника, все еще немного оглушенная столкновением, могла только качать головой.       — No, I… fine. — Она тоже присела, чтобы помочь ему, их руки случайно встретились над рассыпанной крупой. Его кожа была на удивление прохладной.       — Белла, дорогая! — обратилась к ней Эсми. — Как я рада тебя видеть на ногах! Карлайл говорил, ты быстро восстанавливаешься. «Они знают. Все они знают, кто я. По их мнению», — пронеслось в голове у Вероники. Она заставила себя улыбнуться, изображая застенчивую Беллу.       — Yes, thank you. Better. Эммет, собрав последние зернышки, поднялся во весь свой исполинский рост и высыпал крупу обратно в пакет с комичной серьезностью.       — Вот, почти все спасли. Пару зерен, пожалуй, придется оставить на съедение местным муравьям. Для них это будет пир на весь год.       Его шутка была простой и добродушной, и Вероника неожиданно для себя рассмеялась. Коротким, почти настоящим смехом. В его присутствии не было никакой напряженности, которую она чувствовала рядом с Эдвардом. Только какая-то первозданная, простая сила и прямота.       — Ты одна? Чарли с тобой? — осведомилась Эсми, оглядываясь вокруг с материнской заботой.       — He is… there, — Вероника махнула рукой в сторону прилавка с мясом. — I do… shopping.       — О, это прекрасно! — воскликнула Эсми. — Значит, аппетит возвращается? Это самый главный признак выздоровления.       Эммет между тем с профессиональным, знающим видом разглядывал ее тележку.       — Неплохой улов, — одобрительно заметил он. — Но для растущего организма белка маловато. Вот, — он взял с ближайшей полки огромный стейк и с грохотом положил его в ее тележку. — Это то, что надо. Чтобы силы возвращались. Проверено.       Вероника уставилась на кусок мяса, которого хватило бы на неделю ей и Чарли. Эсми легонько хлопнула сына по руке.       — Эммет, дорогой, не надо давать девочке такие… экстремальные советы по питанию. — Она повернулась к Веронике. — Он у меня всегда заботится о том, чтобы все были хорошо накормлены.       Раздались шаги, и к ним подошел Чарли с упаковкой сосисок и паком пива в руках. Увидев Калленов, он слегка смутился.       — Эсми, Эммет. Здравствуйте. Белла вас не отвлекает?       — Нисколечко! — улыбнулась Эсми. — Мы как раз помогали ей с выбором стратегического запаса протеина. — Она кивнула на стейк в тележке.       Чарли удивленно поднял бровь, но ничего не сказал. Они поболтали еще пару минут о погоде и о том, как Форкс рад, что «Белла» поправляется. Эммет все это время молча стоял и просто смотрел на Веронику. Но это был не изучающий, голодный взгляд Эдварда. Это был взгляд человека, который увидел что-то интересное и… сильное. Он смотрел не на хрупкую девочку, а на того, кто стоял за ней.       Когда Каллены ушли, помахав на прощание, Чарли выгрузил из своей корзины сосиски и пиво в тележку к Веронике и посмотрел на гигантский стейк.       — Это что еще такое? — Gift from Emmet, — пожала плечами Вероника. — For… growing organism.       Чарли фыркнул.       — Ну, раз от Эммета, значит, с добрыми намерениями. Придется теперь гриль доставать.       На кассе произошел еще один небольшой казус. Вероника, привыкшая к российским картам, несколько раз неправильно вводила пин-код от карточки Беллы, которую дал ей Чарли. Кассирша смотрела на нее с нарастающим подозрением. Чарли, покраснев, быстренько расплатился наличными, бормоча что-то про проблемы с памятью после аварии.       Дорога домой была молчаливой. Вероника смотрела в окно на проплывающие мимо знакомые уже пейзажи. Визит в магазин, несмотря на неловкости, не стал катастрофой. Более того, встреча с Эмметом и Эсми оставила странно приятное ощущение.       Вечером, пока Чарли пытался укротить стейк на заднем дворе, Вероника сидела на крыльце, закутавшись в плед, и смотрела, как дым от гриля смешивается с вечерней мглой. Она думала о гиганте с добрыми глазами, который заботился о ее «белковом рационе». Она думала о его матери с бездонной добротой во взгляде. Она думала о кассирше, смотревшей на нее как на ненормальную.       Изоляция была соблазнительной. Сидеть в этом доме, с Чарли, который ее оберегал, и медленно учиться. Но это было бегством. А она не была беглецом. Она была бойцом. Чтобы ее легенда стала безупречной, ей нужно было выйти в поле. Столкнуться с миром. И школа была следующим логичным шагом. Самым страшным, но необходимым.       Когда Чарли, пропахший дымом, принес на тарелке замечательно приготовленный стейк, она посмотрела на него и сказала то, к чему шла весь вечер:       — Charlie. I think… I go to school. Not all day. Maybe… two lessons. Tomorrow.       Чарли замер с ножом и вилкой в руках. В его глазах вспыхнула паника, смешанная с гордостью.       — Ты уверена? Доктор Каллен сказал, не надо торопиться.       — I am sure, — сказала она твердо. — I need… to try. — Мне нужно атаковать, а не обороняться, — подумала она про себя.       Чарли долго смотрел на нее, а потом медленно кивнул.       — Хорошо, детка. Как скажешь. Я позвоню директору с утра.       Она кивнула и принялась за свой стейк. Он был огромным, сочным и вкусным. Прямо как советовал Эммет. Мысль об этом заставила ее улыбнуться. Возможно, не все в этом новом мире было таким уж враждебным. Возможно, некоторые гиганты с прохладными руками могли оказаться даже союзниками. А чтобы проверить эту гипотезу, нужно было выйти из крепости. В школу.