Глава 6: Семейство Каллен.

(POV Карлайл)       Смена в больнице Форкса подошла к концу с привычным ощущением тихого удовлетворения. Залатать, исцелить, облегчить боль — этот ритм был саундтреком моей бесконечной жизни на протяжении десятилетий. Но сегодня даже рутинное спокойствие операционной не смогло полностью заглушить легкую тревогу, витавшую на задворках сознания. Мысли раз за разом возвращались к Изабелле Свон.       Я припарковал свой мерседес у гаража и вошел в дом, где царила непривычная для вечера тишина. Обычно в это время все семейство было занято в разных частях дома. Сейчас же все, включая Эсми, собрались в гостиной. Воздух был густым и напряженным, словно перед грозой.       — Карлайл, наконец-то, — Эсми первой поднялась мне навстречу. Ее прекрасное лицо было омрачено заботой. Она взяла мои руки в свои, и в ее прикосновении была вся ее материнская тревога. — Как она? Мы все так волновались. Эдвард сказал… он сказал, что что-то не так.       Я встретил взгляд Эдварда. Он сидел в самом дальнем кресле, в позе, выражавшей крайнее напряжение. Его пальцы были сцеплены так, что кости выпирали белым. Золотые глаза, обычно полные тоски, сейчас пылали смятением и… обидой? Он чувствовал себя обманутым. Его дар, его главная защита и проклятие, оказался бесполезен против тишины, что царила в голове этой девушки.       — Белла пришла в себя, — начал я, выбирая слова с той осторожностью, с какой оперирую на хирургическом столе. — Физически она стабильна. Сотрясение, слабость, но ничего критичного.       — Но? — вклинилась Розали. Она не двигалась с места, откинувшись на спинку дивана с видом холодной, скульптурной неприступности. Но в ее глазах читалось раздражение. Она не любила перемены, не любила угрозы своей идеальной, выстроенной жизни. А все необъяснимое автоматически считала угрозой. — Она что-то говорила про аварию?       — Нет, Розали, — мягко ответил я. — Ее мозг… получил серьезную травму. У нее полная ретроградная амнезия.       В комнате повисло молчание.       — Она ничего не помнит? — тихо, с искренним состраданием, прошептала Эсми. — Бедная девочка. Бедный Чарли…       — Ничего, — подтвердил я. — Ни себя, ни Чарли, ни того, что она приехала в Форкс. Но это не самое странное.       Я сделал паузу, собираясь с мыслями. Как объяснить необъяснимое?       — Ее личность… ее манеры, речь… все иное. Она ведет себя не как напуганный, растерянный подросток. Она… собранная. Настороженная. Оценивающая. И… — я выдохнул. — Она говорит по-русски. С уверенным, чистым акцентом.       Эммет, до этого молча слушавший, развалившись на ковре, громко рассмеялся.       — Серьезно? Русский? Вот это поворот! А то тут все такие серьезные, как на похоронах. А выясняется, наша тихоня Белла оказалась русским шпионом! — Его шутка была попыткой разрядить обстановку, но она повисла в воздухе, никем не подхваченная.       — Это не смешно, Эммет, — холодно парировала Розали. — Это абсурдно. Амнезия не дает тебе знания нового языка. Это… это что-то другое. Что-то, чего мы не понимаем. И мне это не нравится. Она привлекала к себе слишком много внимания и до этого, а теперь… теперь она и вовсе стала ходячей аномалией.       — Она не «аномалия», Розали, — сказал я, и в моем голосе впервые прозвучала сталь. — Она моя пациентка. Девушка, пережившая травму. И наш с вами долг — помочь ей, а не осуждать за то, что мы не можем объяснить.       — Но как мы можем ей помочь, если не понимаем, что с ней? — впервые за вечер заговорил Эдвард. Его голос был низким, сдавленным. — Эта тишина… она оглушает. А ее глаза… она смотрит на меня не так. Совсем не так.       В его словах была не только досада от того, что его дар не сработал. Была какая-то иная, более личная боль. Как будто он что-то потерял, даже не успев этого получить.       — Мы поможем ей, наблюдая и проявляя осторожность, — сказал я, обращаясь ко всем. — Чарли убежден, что это последствия травмы. Я не стану его разубеждать. Это пока единственное логичное объяснение. Наша задача — обеспечить Белле безопасность и покой. Проявить поддержку, если это будет необходимо. — Я посмотрел на Розали, потом на Эдварда. — Без предубеждений.       Эсми мягко положила руку мне на плечо, выражая безмолвную поддержку. Эммет пожал плечами, его интерес явно перевешивал подозрения. Элис и Джаспер молча переглянулись — их тихая коммуникация часто была красноречивее любых слов.       Розали скрестила руки на груди, ее красивое лицо осталось замкнутым и недовольным. А Эдвард… Эдвард снова погрузился в себя, в свое смятение.       Я смотрел на свою семью, такую разную, такую страстную в своих эмоциях. Появление этой хрупкой человеческой девушки с ее сломанной памятью и внезапным знанием русского языка уже раскололо наш привычный мир. И я, проживший столетия, видевший всякое, не мог отделаться от ощущения, что это только начало. Начало чего-то огромного и необратимого. И моя обязанность, как главы семьи и врача, была не в том, чтобы остановить это, а в том, чтобы помочь всем нам пройти через это.

***

(POV Эдвард)       Комната пахла смертью.       Не той, окончательной, что несет с собой вкус крови и праха. А той, что витает в стерильных больничных палатах — запахом антисептика, подавляющего жизнь, и тихим гулом аппаратов, отсчитывающих последние песчинки. Этот запах был мне отвратителен. Он был громче, чем мысли медсестер за дверью, громче, чем навязчивый, монотонный писк монитора, к которому было приковано ее хрупкое тело.       Белла.       Она лежала неподвижно, бледная, как мраморный памятник самой себе. Темные круги под глазами подчеркивали хрупкость, остановившую мою жизнь с того самого момента, как она вошла в класс и ее мыслей… не последовало.       Тишина.       Сначала она была даром, нежданной передышкой в оглушительном хоре человеческого сознания. Потом — загадкой. А теперь, глядя на ее бездыханное тело, на эту оболочку, из которой ушла искра, тишина стала пыткой. Что творилось за этой гладью? О чем она думала, глядя на меня? Почему ее ум, единственный из всех, был для меня крепостью?       Я стоял в пустой палате этажом выше, не дыша, не двигаясь. Карлайл предупреждал: мои частые визиты к ней привлекают ненужное внимание. Я не мог быть сейчас рядом с ней, но я не мог и уйти. Я прислушивался. Не к мыслям — их не было, — а к звукам. К мерному биению ее сердца на мониторе, доносившемуся сквозь пол, к шуму ее дыхания. Это был мой крест. Мое искупление.       Я отталкивал ее, — эта мысль жгла изнутри, как яд. Я причинял ей боль своей холодностью, своим отчуждением. А она… она просто смотрела. И, возможно, надеялась. А я хотел бы узнать ее. Узнать, о чем молчит ее разум. Теперь уже поздно.       И вдруг ритм изменился.       Дыхание сперва замерло, а затем участилось. Сердце заколотилось, срываясь с монотонного ритма. Я замер, вцепившись пальцами в подоконник. Мрамор под моими пальцами треснул с тихим скрежетом. Она просыпалась.       Голос Чарли был взволнованным: « Белла? Дочка, ты говоришь? Ты в порядке?»       Мое не-сердце замерло в ожидании. Сейчас. Сейчас она откроет глаза. Увидит отца. И ее разум… ее разум наконец-то заговорит. Я услышу ее первый, сбитый с толку вопрос, ее страх, ее облегчение. Я буду готов. Я буду терпелив. Я…       Последовал звук. Но это был не слабый, сбитый с толку шепот. Это были гортанные, резкие, чуждые звуки. Ее голос был хриплым от неиспользования, но в нем не было слабости. Была… команда? Требование?       Я отпрянул от стены, ошеломленный. Что? Что с ней?       Мысли Чарли, обычно такие простые и упорядоченные, взвихрились в панике и полном непонимании. «Что? Что она говорит? Какой язык? Бред? Она не узнает меня?»       Она говорила снова. Тверже, настойчивее. И снова эти странные, грубые звуки. Я слушал, застыв, пытаясь поймать знакомую ноту, слово, интонацию. Ничего. Абсолютно ничего. Это была не она. Это не могла быть она.       Пришел Карлайл. И она заговорила с ним. На том же языке, я узнал его, это был русский. Она говорила на беглом, уверенном русском, требуя документы и протокол допроса.       Допроса?       Я слушал, как мысли Карлайла лихорадочно искали логическое объяснение — травма, амнезия, диссоциативное расстройство, — и чувствовал, как почва уходит у меня из-под ног. Это не амнезия. Амнезия не дает тебе новых знаний. Не меняет тип личности. Та девушка, что смущенно смотрела на меня в школе, не могла требовать протокол допроса. Не на любом языке.       Тишина в моей голове, которая была сначала благословением, потом загадкой, теперь стала зияющей пустотой. Но не пустотой отсутствия. Пустотой, которую заняло нечто совершенно иное. Незнакомое. Чужое.       Я закрыл глаза, прислонившись лбом к холодному стеклу окна. Той Беллы не стало. Ее не вернуть. А та, что заняла ее место… та, что говорила на языке секретов и требований… она была совершенно другой загадкой. И в глубине души, сквозь всю боль и смятение, во мне поднималось новое, отвратительное чувство — жгучее, ненасытное любопытство, смешанное с леденящей злостью. Кто же эта женщина с глазами старой души, занявшая место девушки, которую я… которую я едва не погубил?

***

(POV Джаспер)       Школа для меня — это ад, вывернутый наизнанку. Ад из спрессованных, неконтролируемых эмоций, бьющих со всех сторон. Страх перед контрольной, звенящий, как стекло. Влюбленность, сладкая и удушающая, как патока. Зависть, острая, как шип. Скука, тяжелая и густая, как смола. Все это обрушивается на меня волна за волной, и моя собственная, личная боль вечно голодного зверя лишь усугубляет этот хаос. Каждый день здесь — это битва. Битва за то, чтобы не сломаться, не впитать в себя весь этот эмоциональный смрад и не выплеснуть его обратно. Максимальная дистанция — мой единственный щит. Я уставился в стекло, пытаясь сосредоточиться на сером, бесстрастном лице неба, а не на буре внутри здания.       И тогда я почувствовал это.       Новая эмоция. Незнакомая. Она ворвалась в общий гул, как чистый, холодный луч света в душное подвальное помещение.             Она была… плоской. Гладкой. Напряженной, как струна, но не истеричной. Сфокусированной. Это была не эмоция подростка. Это напоминало скорее собранность человека, оказавшегося в незнакомой ситуации и быстро оценивающего обстановку.       Я медленно повернул голову. В дверях стояла она. Белла Свон. Но это была не та девушка, чье присутствие раньше ощущалось как легкое, смущенное облачко, всегда окрашенное странной, навязчивой тоской по одному конкретному человеку.       Ее лицо пыталось изображать растерянность, но то, что я чувствовал, говорило об обратном. Под тонким слоем искренней неуверенности чувствовалась прочная, непоколебимая основа. Как будто внутри этой хрупкой оболочки жил кто-то гораздо старше и опытнее. Кто-то, кто привык полагаться на себя.       Любопытно.       Джессика набросилась на нее с потоком дешевого любопытства и сплетен. Эмоции Джессики были как всегда — яркие, липкие, неглубокие. Я видел, как волны ее напора бьются о эмоциональный щит новой Беллы. И этот щит даже не дрогнул. Вместо страха, смущения или раздражения я чувствовал лишь… легкое презрение и усталую необходимость терпеть.       И тогда она направилась ко мне. Ее шаги были тихими, но решительными. Она не убегала. Она искала безопасное место.             Разумный выбор.       Ее вопрос был простым. Ее английский — ломаным. Но намерение было ясно: «Это место свободно?»       Я кивнул. Мое спокойное, отстраненное состояние, видимо, показалось ей безопасным.       Урок был для нее борьбой. Я чувствовал, как она из последних сил ловит незнакомые слова, как вспыхивает горькая досада, когда учитель задал ей вопрос, а она не поняла. Но не было паники. Был холодный анализ ошибки. И когда я вмешался, чтобы помочь, я почувствовал не просто облегчение, а быстрое, точное понимание: «Помощь принята. Контакт установлен».       Когда прозвенел звонок, я видел, как она собирает вещи, готовясь снова выйти в шумный коридор. Она была к этому готова, ее внутренний щит был наготове. Но за этим щитом я чувствовал усталость. Не детскую обиду, а глубокую усталость взрослого человека, вынужденного играть несвойственную ему роль.       И я принял решение. Не из порыва, а из понимания. Она была другой. Ее новая, странная сила не представляла угрозы нашему секрету. Она была одинокой и, как и я, искала тихую гавань. Ее присутствие… было странно спокойным для меня. Ее ровный, уверенный внутренний настрой действовал на меня умиротворяюще. Она не сеяла хаос. Она приносила с собой тишину. А тишина была тем, чего я жаждал больше всего.       Мое предложение присоединиться к нам было логичным. За нашим столом ей будет спокойнее. Это была взаимовыгодная договоренность: она получала защиту от любопытных взглядов, а я получал немного того покоя, что исходил от нее.       И когда она согласилась, я почувствовал не триумф, а удовлетворение от правильно рассчитанного хода.

***

(POV Эммет)       Столовая громыхала, как переполненный вокзал в час пик. Десятки сердец бились в унисон с тревогой, радостью, голодом и скукой. Я впитывал этот гул, как старый дуб впитывает шум леса — терпеливо, почти равнодушно. Моя тарелка с фруктами стояла нетронутой, просто для видимости. Настоящий пир был вокруг: Элис, сияющая от своего плана по спасению Беллы, Джаспер, нашедший в новой тихоне минутную передышку от бури, и Розали…       Розали.       Она сидела напротив, совершенная и холодная, как айсберг. Ее красивые губы были поджаты, а взгляд, скользнувший по Белле, направлявшейся к нашему столу, мог бы заморозить лаву.       — Опять она. Это клубок проблем, — шипела она, ее слова были колкими, как иглы дикобраза.       Я внутренне поморщился. Роза видела угрозу во всем, что нарушало ее идеальную, выстроенную жизнь. Особенно в том, что было связано с Эдвардом и его… его странной одержимостью этой человеческой девочкой. А эта человеческая девочка… она была уже не той.       Та, первая Белла, была похожа на испуганного кролика. Милого, хрупкого, с большими глазами, полными необъяснимой тоски по моему брату. А эта… эта шла по столовой не с опущенной головой, а с высоко поднятым подбородком. Ее шаги были уверенными. В ее глазах читалась не паника, а оценка. Так смотрят на поле боя перед атакой. Или на сложный механизм, который предстоит починить.       Я невольно усмехнулся, вспомнив нашу встречу в супермаркете. Как она врезалась в меня, рассыпав гречку, и тут же перешла от извинений на ломаном английском к требовательному русскому. Она тогда показалась мне забавной. Смешной, потерянной птичкой, залетевшей не в то гнездо. Но сейчас, глядя на нее, я понимал, что ошибался. Это была не птичка. Это был сокол, временно попавший в клетку к канарейкам.       И вот она подошла. И заговорила. И это был не тот робкий, сбивчивый шепот, что я слышал раньше.       Она ответила на колкость Розали. И сделала это на русском. И не просто на русском. Она сказала это с идеальным, чистым произношением. Без единой ошибки, без малейшего акцента. Так мог бы говорить профессор литературы, а не американская школьница, которая, по слухам, «подцепила» язык из интернета после травмы. У меня на мгновение отвисла челюсть. Я-то свой русский вызубривал долго и нудно. Помню, как Карлайл привез мне самоучители и словари. Мне тогда до чертиков надоела Аляска, а клан Денали все рассказывал байки про русских медведей — якобы они крупнее, злее и на вкус… специфичнее. Вот я и решил: выучу язык, махну в Сибирь, проверю. Мечта так и осталась мечтой, а язык остался. С приличным акцентом, как я теперь понимал.       А она говорила… как коренная. Легко, свободно. Это было поразительно. Это было невозможно.       И в этот момент я понял, что Розали в чем-то права. Здесь был не просто «клубок проблем». Здесь была тайна. Настоящая, большая, пахнущая не больничными антисептиками, чем-то древним и диким. И мое простое любопытство сменилось на нечто более серьезное — интерес.       Я видел, как Эдвард сжался от ее слов, от этого знакомого и одновременно абсолютно чужого голоса. Его боль была ощутимой. Он потерял то, что едва начал обретать. А нашел нечто, чего понять не мог.       И мне стало… жаль его. И одновременно — немного досадно на него же. Почему он сразу настроился против? Почему не попытался разглядеть то, что видел я?       Чтобы разрядить обстановку, я встрял в разговор. Попытался перевести ее шутку, сделать ее доступной для всех. И увидел в ее глазах не благодарность, а… понимание. Как будто она оценила не сам жест, а его тактическую целесообразность. Мол, «верно, солдат, поддержи фланг».       Черт возьми, но она была чертовски интересной!       Когда Джаспер, к всеобщему удивлению, пригласил ее к нашему столу, я поддержал его. Не из жалости. А потому что искренне хотел посмотреть, что будет дальше. Как эта «новая» Белла будет взаимодействовать с нашей столь же странной семьей.       Розали фыркнула и мысленно послала в мою сторону очередную порцию яда. Я лишь усмехнулся ей в ответ. Она боялась перемен. А я… я всегда был готов к новой битве. К новому испытанию. И пока эта загадочная девушка с глазами шоколада и идеальным русским произношением не представляла угрозы моей семье, я был готов стать ей… кем-то вроде союзника. Или, по крайней мере, доброжелательным наблюдателем.       В конце концов, кто знает? Может, она все-таки знает что-то о тех самых сибирских медведях.