Глава 5. Здесь и сейчас

— Сука! — Ангелина едва не взвивается в воздухе. Ангелина резко, что есть мочи, бросается прочь — в темноту, в пустоту, в Преисподнюю. Главное — дальше, как можно дальше от этого блядского выродка — чей отборный десятиэтажный мат уже неистово хлещет в спину. — Ебать ты лихая, Изосимова! — сам дышит еле-еле, задыхается почти. Курить, курить, милый, меньше надо. — А тебе точно полтинник в этом году? Колдовка молчит, пот со лба стряхивая. Колдовка чувствует слабеющие ноги и сбивающееся напрочь дыхание. Колдовка чувствует сзади его — и кажется, это придает силы. Еще чуть-чуть, еще немножко… И… Блять! — Тряхнем стариной, Геля? — Ангелина вскрикивает, замедляя шаг. Ангелина чувствует, как этот подонок больно и неожиданно зацепил своей огромной лапищей прядку ее волос. Ангелина, что есть силы пытается вырваться, сорваться, оторваться — оставить в его руке эти прядки проклятущие. Хотела, хотела же ебануть каре! Только времени вот все не было. Зато теперь у нее его будет целая вечность — под земелькой-то, в лесопарке ближайшем, где медведи ее тушкой с удовольствием полакомятся — на помин души божьей рабы Ангелины… — А они все такие же мягкие, как и тогда, — Череватый заваливает ведьму на землю, окончательно настигая. Носом волосы утыкается, тяжестью своей обездвижить пытаясь. Женщина фыркает, рычит, что есть силы пытается выбраться из-под «завалов» стодвадцатикилограммовых, Леночкой на славу откормленных. Спасибо за это ей, блять! — Помнишь, как я в нашем двадцать третьем клок волос с тебя содрал? — Вот маньячина же! — Ангелина злится, брыкается и… в какой-то, видимо, очень удачный момент, нехило так засандаливает этому засранцу под рёбра. — Ай! Сука! — неожиданно сильная, намеренная или не очень боль, звенящей трагической вспышкой простреливает спину, не оглушая, но погружая в адскую, невыносимую сонливость и изрядно лишая способности к сопротивлению. Чертов хондроз! Чертов придурок! — Гаденыш… — недобро и как-то слишком тихо шепчет бабонька, подозрительно слабо брыкаясь под Владиком — к великому удивлению последнего. — Гель, с тобой все в порядке? — Череватый опасливо, но все же слезает с бабоньки, однако, не убирая ладоней с ее спины. Сильно пизданул ее, что ли? Да вроде бы нет. Хотя хуй знает, как оно получилось в потасовке этой ебучей. Впрочем, сама виновата — у него ребро тоже до сих пор болит. — Живая там? — Череватый на коленях подлезает к лицу женщины. Аккуратно в поднимает его, вглядываясь в нежные, кажется, даже заострившиеся за дни заточения черты. Ангелина мычит, пытаясь сфокусировать на нем измождённый, умоляющий, обливающий сердце раскаянием взгляд. — Владик… — кажется, из глаз этой непоколебимой, как думалось, женщины, вот-вот покатятся такие простые, беспомощные, человеческие капельки. И чернокнижник не выдерживает — чернокнижник начинает тихонько поглаживать большим пальцем ее нежную, пылающую, чуть отпечатавшую на себе прелести здешних грунтовых пород щечку. Ангелина слабо, едва заметно улыбается. Ангелина кажется, трется блаженно. Череватый радуется, словно ребёнок. Череватый аж замирает. Череватый вскрикивает и матерится на всю округу, ощутив пронзительную боль от укуса за палец. — Бляяять! — сука. — Мало тебе было, мало, мало? — бьет, без разбора уже, наотмашь бьёт ее по щекам. — Закопаю! Прямо здесь тебя закопаю вот. Но чуть позже, — в карманах роется ожесточённо, усиленно. Вот! Вот оно то, что нужно! — Ну что, бабонька, — остается надеяться, его улыбка выглядит сейчас поистине дьявольской. — Доигралась. Придется звать на помощь покойничка Федю, — прежде чем колдовка успевает опомниться — понять, какую пакость Череватый собирается сделать на этот раз, последний, точно кролика из шляпы, торжественно извлекает из кармана сероватый длиннющий бинт — и принимается ловко завязывать женщине рот под ее душераздирающее, возмущённое столь вопиющим кощунством мычание — на грани визжания. — Спокойно. Федя и после смерти очень хочет быть полезным. Мы же не откажем ему в такой милости? Мы же не будем царапаться, блять! — а эта б… болезная, кажись, из-за бинтов его животворящих в себя приходит мгновенно! И, конечно же, начинает сопротивляться еще активнее — приподнимаясь и пытаясь своим острыми ногтищами вцепиться во все то, что только получится — и вырвать сие у проклятого чернокнижника с корнем. А значит, Череватому не остаётся ничего другого, кроме как коленом безжалостно упереться ей в грудь и заломить одну руку за спину — очень скоро присоединив к ней и другую, не менее бойкую «подружку». Готово! Теперь следует осторожно, точно не самую лёгкую пушинку, подхватить Ангелину на руки — под неостановимый поток очень грязных ругательств, да взгляд, метающий адские изумрудные молнии. — Мтоб мты мдох, месомская млядь! — Только в одной кровати с тобой, любимая. Лет эдак, через пятьдесят. Хотя… — Череватый задумывается, даже чуть замедляя шаг. — Думаю, ты меня все же немноооожко опередишь. — Мак мы ме мак! — и ведь не унимается, стерва. Рычит, брыкается, едва ли не дышит огнём — и каким-то не иначе, как мистическим образом, задевает то самое, многострадальное ребро! — Сука… Точно, опередишь! Это мы тебе с Толей и Федей тебе гарантируем! — сам себе верит слабо, конечно. Но нарвётся, нарвётся однажды! — Скажи «спасибо», что не в багажник, — Владислав с облегчением, наконец, опускает колдовку на переднее пассажирское сидение излюбленной «Хонды», ловко запрыгивая рядышком с другой стороны и тотчас же блокируя двери. Терпкий аромат арабики незамедлительно и сладко ударяет в нос, очень вовремя напоминая о стаканчике ядрёного «эспрессо», купленного на последней заправке и благополучно забытого на передней панели. Остыл уже, сука. Конечно! Он ведь успел уже и домой заехать, и похавать нормально, и почти забыться мертвецким беззаботным сном. И, непременно, забылся бы — если б не до боли знакомый, до боли настойчивый голос — вопль почти, с каждой секундой усиливающий децибелы. И он услышал. Поехал — куда уж деваться?.. И, Слава тебе Господи, успел. — Ну что, подзаправимся? Да ладно? — Череватый аж замирает со стаканом в руке — под взглядом, от которого голодная слюна сама во рту собирается. — Неужто мало я тебе в пакете том принес? — Изосимова фыркает и отворачивается. Ворчит невнятно, раздосадованно. Нет. Очень-очень зло. — Ладно! — чернокнижник все же сдаётся. Развязать этот бинт проклятый пытается. Сука, сильно завязал. Похуй! Резким движением, вызвавшим громкое мычащее возмущение у женщины, опускает повязку, слово сказать последней не позволяющую вниз. Изосимова вздыхает — шумно, отчаянно, с облегчением — словно бы до этого случая всю жизнь дышала не носом, а исключительно ртом. — Пиздюк, блять! — А вот хер тебе, а не кофе! — Владислав в сердцах подносит стаканчик, предназначенный, было, для ведьмы, к своему рту. Яростно, без особого аппетита, лакает — через маленькое отверстие в крышечке — под гнетом возмущенного урчания желудка Изосимовой и ее полного лютой испепеляющей зависти взгляда. — Ладно уж, — Череватый в итоге сдаётся. Череватый аккуратно касается своей большой ладонью пушистого, как выяснилось сегодня — охуенно пахнущего полынью и ебанным ладаном (хотя его никак не могло содержаться в составе принесённого им шампуня) затылка, и почти что с трепетом подносит тёплый, уже наполовину опустевший стаканчик к чуть подрагивающим губам женщины. Та пьет судорожно, жадно, едва не давясь — и Череватый понимает вдруг, что так благородно оставленный им у порога, полный вкуснейшей, да что там — охуенной жратвы «пакетище», так и остался нетронутым. — Бабонька, блять, ты серьёзно? — Ангелина облизывается и с некоторым сожалением смотрит на опустевший в минуту стакан. Затем на него — с некоторой благодарностью даже. Да неужели?.. — Я тебе такой классный плов заказал! «Цезарь»… с креветками, между прочим! А борщик у них такой, что все пальчики оближешь. Ммм! — Череватый слегка демонстративно, но все равно очень искреннее — соблазняюще щелкает языком. И Изосимова соблазняется на «раз-два». Точнее сказать, желудок ее разнесчастненький — тот, чьё крайне раздосадованное урчание, куда больше рычание дикого хищника напоминающее, в тот же миг выдает колдовку с головой. Ангелина отворачивается, краснея забавно. — Мало ли что ты подмешал мне там, бес хитрожопый, чтобы делишки свои грязные в жизнь претворить! — Блять, — Череватый не может сдержать не в меру веселого, почти истерического смеха. Смеха, за которым боль на деле скрывается — обида на ведьму эту глупую, только по паспорту жизнь прожившую. — Ангелин, ну вы серьёзно, что ли? — чернокнижник не замечает даже, в какой момент вновь переходит на это формально-уважительное, уместное, кажется, только в далеком готзале, «вы». — Неужели вы настолько хуевого мнения обо мне? — не знающая куда себя деть в столь неловким момент, рука, осторожно, трепетно почти проходится от предплечья до непокрытого плотной тканью платья, запястья колдовки, безжалостно, но вынужденно покамест зафиксированного за спиной. — Ну я же вас ни разу еще за все это время — ни разу не тронул как-то неправильно… Ангелина наконец, поворачивает голову. Теперь в ее глубоких до бездонного, некогда страстных, озорных, пылающих изумрудах, Влад не читает ничего кроме вселенской, всеобъемлющей, тяжелой, как бетонная плита, печали. — Зачем тебе это нужно, Владь? Череватый вздыхает яростно и в волнении подносит руку к подбородку. Гладит, сжимает, усмехается нервно — пытаясь самому себе ответить на такой простой, блять, вроде бы, вопрос. И ведь ответ он знает, знает до ужаса и дрожи. Знал — вплоть до того момента, пока все неожиданно не пошло по пизде. Пока не увидел её такой — с глазами заплаканными, морщинками вокруг новыми усыпанными, сияющими теперь тускло-тускло; с бороздами алыми, неровными, им же оставленными — и совсем не идущими её так обидно впавшим сейчас румяным щечкам. С губами — дрожащими, искусанными, шевелящимися бесшумно — не то в проклятье, не то в мольбе отчаянной, которая никогда не будет произнесена вслух. Душа рвется и ноет в таком же безмолвном, перечеркивающим, нахуй, все старания и подготовки, протесте. Протесте против себя, уеба — и своего уебанского во всех смыслах, плана, подетальное и точечное выполнение которого обязано было непременно привести его по итогу к… Чему? Близости? Сексу? Любви? — Хочешь отсосу? — челюсть впавшего в тяжёлую, безрадостную думу чернокнижника, едва не вываливается на пол. Он сам едва ли не вываливается нахуй — из этой машины и из этой, абсолютно незнакомой ему теперь действительности. — Ну ты же этого хотел, вроде бы? — усмехается — безумно, рабоче, срывающе крышу — и активно пододвигается ближе, не предлагая уже — требуя. — Снимай, снимай давай штаны. Вместе с трусами! — Где-то я это слышал уже! — совершенно искренне — искристо хохочет Владислав, однако, уверенно отодвигаясь от ведьмы и отталкивающе выставляя руки вперёд. — Нет, Ангелина! Нет! Я не согласен так! — «Не согласен» он, блять! А я согласна, что ли была, в твоей конуре сидеть? — Ангелина брыкается, толкается, дергается из в стороны сторону, как пресловутый китайский болванчик, пока наконец… Трагически и фатально приземляется прямо к нему на колени! Хвала Богам, боком, а не лицом — а то изнасилование Череватого непременно бы состоялось! — Что ж ты неугомонная такая — усмехается, — беззлобно, с нежностью почти, несмело касаясь ладонью небрежно взлохмаченных и, от этого кажется еще более пушистых, будто бы сотканных из лунных, сказочных паутинок волос. — Геля. — Вот и что с тобой, пиздюком таким, делать? — Любить и жаловать, бабонька. Любить и жаловать, — большая, потная немного ладонь Череватого, вовсю уже проходится от макушки до теплой, покатой спины Ангелины в беззаботном, нежном поглаживании. И кажется, это все, что необходимо для счастья. Здесь и сейчас. Вчера и сегодня. В далёком, уже покрывшемся могильной земелькой и пылью двадцать втором — и ярком, помпезном две тысячи двадцать пятом. Касаться. Любить. Так просто, так естественно, так обычно находиться рядом. Каждый день. Каждый час. Всю жизнь. Всю эту ебучую, непрекращающуюся вечность — которая так обидно, так нечеловечески жестоко разлетается на тысячи осколков-мгновений — звуков до боли знакомых, не в меру громких и возмущенных голосов. — Че ты орешь на меня? Ты вообще, блять, спал! — о, а вот ребятки драгоценные. Стоят неподалёку, ругаются, едва ли не дерутся. — Вот и где эту суку искать теперь? — Не «суку», а Ангелину Юрьевну, — Владислав даже чуть-чуть опускает стекло своей «Хонды» вниз. — И зачем ее нужно искать? До того возбуждённые парни замирают двумя ледяными фигурами на Площади Ленина — в самый разгар Новогоднего праздника. И этот праздник, они, кажется, уже начали отмечать — судя по ядерному алкогольному амбре, приведшему в неописуемый, кажется, восторг Толика грешную душу. Впрочем, кажись, пережитый в связи с исчезновением бабоньки стресс заставил их протрезветь на парочку (а то и на парочку-тройку) градусов. — Ну так… Мы же… — Да не парься ты так, хозяин! — Михаил не самой твёрдой походкой приближается к его авто. — Мы сейчас ее словим в один миг! Эта старуха не могла убежать далеко! — «Старух» будешь у дверей Собеса стращать, внучочек, — прежде, чем чернокнижник успевает дать подельнику пизды, крайне неожиданно и эффектно подает голос Изосимова. — Ой, блять. Она тут, что ли? — лицо Мишани тотчас же возвращает прежний, багровый, беззаботно-счастливый цвет. — Серёга! Она здесь. Кажись, поживём еще! — Я б на вашем месте так уверен не был, — отчего-то тягостно вздыхает Владислав, внимательно наблюдая за тем, как мужчины один за другим занимают места на заднем сидении его авто. — Ну чего тогда, поехали? — Поехали, — да. План — есть план. Не просто же так он не одну неделю искал информацию, выслеживал, подготавливал все необходимое. Не просто же так, блять, этих дурней себе нанимал. Не просто же так он все это досконально, красиво продумал — прекрасно отдавая себе отчет в том, что дороги назад не будет — как и другого такого шанса показать этой вредной, хоть и порой такой милой, колдовке, что он тоже, чёрт возьми, человек — человек, у которого есть эмоции, чувства и сердце — которое каждой ебанной ночью орет и рыдает кровью. Человек, который может поднять райскими ласками в небеса — и сделать очень, очень больно. Человек, который ни за что не отступит от намеченной цели — чего бы это ему, в конечном счете, не стоило. Да. Но в душе что неприятно, мерзко, скрежуще свербит. И Владислав не выдерживает. — Поехали. Но! Не домой, — безапелляционно заявляет чернокнижник, резким, почти грубоватым движением поднимая Ангелину с собственных колен и возвращая ее в прежнее, вертикальное положение. — Пожалуй, сделаю тебе, бабонька, подарочек…