Том 1 - Глава 6: Крематорий и клятва

Тишина в казарме после боя была гуще и тяжелее, чем грохот сражения. Она давила на уши, звенела в них отзвуками того нечеловеческого крика. Воздух был пропитан запахом крови, пороха и чего-то ещё — горького и metallic, запахом смерти, который не выветривался. Мы молча сидели на своих койках. Грег методично, с каменным лицом, разбирал и снова собирал свой «Ветрок», хотя он и так был чист. Его движения были резкими, отрывистыми. Жиклер сидел, сгорбившись, уставившись в одну точку на начищенном до блеска полу. Его цепкие пальцы бесцельно перебирали какой-то винтик. Боровик стоял у двери, его массивная спина была напряжена, а кулаки сжаты. Он смотрел в пустоту, и в его глазах бушевала немая буря. Я смотрел на койку Лукаса. На ней аккуратно лежали его немногие пожитки: потрёпанная книга (подарок матери, учившей его грамоте), запасные портянки и тот самый медный амулет, почерневший и треснувший. Он так в него и верил. До самого конца. Дверь скрипнула. Вошёл сержант Горд. Он не строил нас. Он просто постоял в дверном проёме, его взгляд скользнул по пустой койке, по нашим лицам. — Морг. Через час, — бросил он коротко и вышел, хлопнув дверью. Это был не приказ. Это было напоминание. Напоминание о долге. Долге товарищей. Через час мы стояли у низкого, приземистого здания из тёмного камня, расположенного на самом краю платформы. Крематорий. Здесь не хоронили. Здесь сжигали. Прах потом сбрасывали в бездну — чтобы не занимать место на священной земле парящих островов. Для простолюдинов это был единственный погребальный обряд. Внутри пахло пеплом и раскалённым металлом. Дежурный техник, угрюмый детина с лицом, выгоревшим от жара печей, молча кивнул на один из люков. Тело Лукаса лежало на металлической каталожной плите. Его обмыли, перевязали страшную рану на плече тряпьёй, чтобы скрыть самое ужасное, и накрыли грубым серым саваном. Его лицо было бледным и удивительно спокойным. Словно он и правда просто смотрел на красивые облака. Мы молча взялись за ручки плиты. Металл был ледяным. Мы подкатили её к зияющему люку печи. За стеклом иллюминатора уже пылал очищающий магический огонь. — Есть что сказать? — сипло спросил техник, положив руку на рычаг. Мы молчали. Какие могут быть слова перед лицом такой бессмысленной жестокости? И тогда Грег сделал шаг вперёд. Его голос, обычно такой насмешливый или злой, прозвучал тихо, но чётко, разрезая гул печи. — Он смотрел на небо и видел красоту. А они смотрят на нас и видят расходник. Он был лучше их всех. И мы это запомним. Это была не похоронная речь. Это был приговор. Приговор системе. Техник молча дёрнул рычаг. Плита с телом Лукаса с тихим шелестом ушла в огненную бездну. Люк захлопнулся. Всё было кончено. Мы вышли на палубу. Ночной ветер был холодным. Где-то высоко в небе, на ярусах выше, сияли огни аристократических кварталов. Там сейчас пировали в честь «успешного отражения атаки пиратов и сохранения груза». Жиклер вдруг остановился и резко обернулся к нам. Его глаза, обычно такие живые и хитрые, горели мрачным огнём. — Я всё подсчитал, — прошипел он. — Стоимость того кристалла, что мы везли. Стоимость ремонта транспорта. Зарплату капитанов эсминцев за этот вылет. Даже стоимость пайков для нас. — Он сделал паузу, глотая воздух. — Его жизнь. Его смерть. Она даже не потянула на один процент от этой суммы. Мы для них — статистическая погрешность. — Перестань, — хрипло сказал Грег. — Нет! — Жиклер ударил кулаком в ладонь. — Они всё просчитали! Они ЗНАЛИ, что могут потерять несколько человек при таком маршруте! И они пошли на это! Его убили не пираты. Его убила их бухгалтерия! Его слова повисли в воздухе, страшные и неопровержимые. Боровик молча подошёл к краю платформы и посмотрел вниз, туда, где в печи догорал прах нашего товарища. Он обернулся к нам. Его лицо, обычно такое невозмутимое, было искажено болью и яростью. — Больше никто, — произнёс он глухо, и это были, кажется, первые слова, которые я от него услышал за всё время. — Никто из наших. Не умрёт. За них. Он посмотрел на меня. Потом на Грега. На Жиклера. В его взгляде был вопрос. И клятва. Я понял, что ждёт моего слова. Слова лидера, которого они сами себе выбрали. Не из желания подчиняться, а из потребности услышать то, что уже горело у них внутри. Я подошёл к ним. Встал так, чтобы видеть всех троих. — Они думают, что мы — цифры. Что мы — мусор, который можно сжечь и забыть, — мой голос звучал спокойно, но внутри всё застыло от ледяной ненависти. — Они ошибаются. Мы — не цифры. Мы — переменная, которую они не учли в своих расчётах. Мы — тот самый один процент, который сломает их идеальную систему. Лукас был первым. Он стал ценой, которую мы заплатили за знание. Знание о том, что они из себя на самом деле представляют. И мы сделаем так, чтобы эта цена оказалась для них слишком высокой. Я вытащил из кармана тот самый почерневший, мёртвый амулет Лукаса. Я не стал его выбрасывать в печь. — Мы не забудем. Мы не простим. Но мы не будем бросаться на них с голыми руками, как те пираты. Мы будем умнее. Мы будем бить их их же оружием. Их правилами. Их ресурсами. Мы займём своё место за их столом, даже если нам придётся выломать для себя этот стул из их холодных, мёртвых рук. Я протянул амулет. Грег положил поверх него свою руку — сильную, исцарапанную. Затем Жиклер — свою, с длинными, цепкими пальцами. Последним положил свою ладонь Боровик — огромную, способную сломать хребет, но сейчас дрожавшую от сдерживаемой эмоции. Это была не клятва мести. Это было рождение договора. Договора тех, кого хотели списать в утиль. — За Лукаса, — тихо сказал Грег. — За всех, — добавил Жиклер. Боровик лишь молча кивнул, сжав губы. В этот момент из темноты ночи к платформе мягко пристыковался знакомый силуэт. «Люкисон» Леона. Пилотский кокпит открылся, и он спрыгнул на палубу. В руках он держал не оружие, а небольшой ящик с медицинской символикой. Он остановился в нескольких шагах от нас, видя нашу сцену — сомкнутые руки, наши суровые лица. Он не сказал ни слова. Его взгляд упал на амулет в центре нашего импровизированного круга. Он понимал. Он всё понимал. Леон молча поставил ящик на палубу. Внутри были настоящие медицинские приспособления— антисептики, бинты, обезболивающие, даже несколько автоинъекторов с боевыми стимуляторами. Вещи, которые никогда не попадали в руки простолюдинов. — Для ожогов. И для других ранений, — коротко бросил он, его голос был не циничным, а… нейтральным. Деловым. — Считайте это страховкой. Живые солдаты полезнее мёртвых. Для отчётности. Это была не доброта. Это была инвестиция. Он видел в нас что-то — потенциал, угрозу, просто интересный фактор — и решил вложить ресурсы. Он развернулся и ушёл к своему меху, оставив ящик на палубе. Мы молча смотрели на него. На этот ящик. На лекарства, которые могли бы спасти Лукаса, не будь его рана такой чудовищной. Жиклер первым нарушил тишину. — Для отчётности, — повторил он беззвучно. Потом посмотрел на нас. — Ладно. Начинаем с малого. Сначала — выживаем. Потом — вооружаемся. Потом — меняем правила. Он поднял ящик с лекарствами, как трофей. Наш первый настоящий трофей в этой войне. Мы молча разошлись по казарме. Ничего не изменилось. Всё осталось тем же. Но всё изменилось навсегда. Мы больше не были просто сослуживцами. Мы стали братством. Братством по крови, по потере и по клятве. А где-то вдалеке, на своих сияющих островах, аристократы и не подозревали, что статистическая погрешность только что обрела имя, цель и железную волю. И что этот один процент когда-нибудь потребует с них стопроцентную цену.