Том 3 - Глава 11: Фестиваль и надежда что все идет по плану

Титул графа висел на плечах непривычно тяжело, словно мантия, сшитая из чужих ожиданий и коварства королевского двора. Возвращение в Академию после аудиенции у короля было иным. Теперь взгляды, устремленные на меня, несли не просто ненависть или страх, а холодное, вынужденное признание. Я был больше не выскочкой-бароном с окраины. Я был графом фон Эйтенгардом, владельцем земель, по площади и ресурсам превосходящих иные герцогства. И это признание было куда опаснее открытой вражды. Но сейчас было не до большой политики. Несколько дирижаблей, принадлежавших королевству взяла курс на южный парящий остров — место ежегодного фестиваля. Мой собственный корабль, бывший флагман Ольфери, теперь переименованный в «Стражницу», шел в общем строю. На его борту, в потайном сейфе, запертом на магические и физические замки, покоилось Ожерелье Святой. Его холодный шепот, который я теперь ощущал даже на расстоянии, стал тише, но настойчивее, словно змей, учуявший близкую жертву. Фестиваль встретил нас шквалом красок, звуков и запахов. Воздух дрожал от музыки, смеха и шипящего на жаровнях масла. Студенты в ярких кимоно, сшитых на заказ, смешивались с толпой, их заботы и интриги казались такими мелкими на фоне этого буйства жизни. Они не знали, что среди них идет граф с проклятым артефактом в кармане, а тень будущей войны уже накрывает королевство. Я стоял в стороне от главной аллеи, прислонившись к стволу старого дерева, чьи ветви скрывали меня от большинства глаз. Шум праздника казался мне чужим, ирреальным, приглушенным гулом в ушах, сквозь который пробивался лишь настойчивый зов Ожерелья. Мои пальцы непроизвольно нащупали через ткань дорогого, но строгого камзола холодный металл ларца. Почти время. Мой взгляд, привыкший выискивать угрозы и слабости, скользнул по толпе, выхватывая знакомые лица. Анжелика, окруженная своей свитой, но с отсутствующим, отрешенным видом — ее взгляд блуждал, безуспешно ища в толпе того, кто выбросил ее из своего сердца. Оливия, которая бродила одна по краю площади, с задумчивым и грустным выражением милого лица. Она смотрела на золотых рыбок в пруду, на вспышки первых фейерверков в вечернем небе, но ее глаза, обычно такие яркие, не светились по-настоящему. И тогда я увидел его. Леона. Он вел себя… как всегда. Словно не было ни захвата целого графства, ни унизительной аудиенции у короля. Он с азартом и присущим ему напором осаждал лавку какого-то бедного торговца амулетами, размахивая пачками банкнот и предлагая за его товар сумму, которой хватило бы тому на безбедную жизнь. Картина была одновременно комичной и раздражающей. До боли знакомой. Часть меня, та, что помнила солдата с «Сторожевого Утёса», скупо признавала: в его безумии была своя цель, своя логика. Другая часть, графская, холодно фиксировала: он — инструмент. Опасный, непредсказуемый, но инструмент. И я уже использовал его один раз. Я видел, как к Леону подошли Анжелика и Оливия, как они втянулись в абсурдный спор из-за его поведения. Видел, как Анжи со свойственной ей прямотой оттащила его за ухо, а перепуганный торговец, хватая свой товар, сбежал. И на мгновение меня охватила странная, почти ностальгическая мысль: «Вот она, их нормальность. Их драма. А я тут стою со своим проклятым артефактом и планом, который может уничтожить их всех». Я отвернулся, глубже уходя в тень. Мой путь лежал не к ним. Моя цель в этот вечер была другой, куда более темной. Мари. Она должна была быть здесь. Согласно моему знанию, она никогда не пропускала такие мероприятия, особенно если на кону была возможность получить что-то редкое, что могло усилить ее влияние или статус. А Ожерелье Святой было самым редким и могущественным артефактом из всех. Я двинулся глубже в боковые улочки, туда, где тень от бумажных фонарей была гуще, а звуки фестиваля приглушенней, заглушаемые шепотом в моей голове. Мои инстинкты солдата и знание игры вели меня безошибочно. И я не ошибся. В небольшом, уединенном чайном домике, скрытом от посторонних глаз развесистыми ветвями плакучей ивы, сидела она. Перед ней на столе стояла скромная пиала с чаем, но ее поза была неестественно напряженной, а глаза, обычно сияющие притворной невинностью, сейчас внимательно, как у хищницы, изучали каждого прохожего. Она не пила чай. Она ждала. Не праздника, не развлечений. Она ждала возможности. Алекс сделал глубокий вдох, отсекая все сомнения, и вошел внутрь. Звонок над дверью прозвенел чисто и негромко. Мари вздрогнула и резко подняла на него взгляд. В нем мелькнуло удивление, затем — мгновенная, как удар клинка, оценка обстановки, и наконец — привычная холодная, расчетливая улыбка. Но в ее глазах я увидел новый оттенок — любопытство, смешанное с уважением к моему новому статусу. — Граф фон Эйтенгард, — произнесла она, нарочито медленно выговаривая каждый слог. Ее голос был сладким, но в нем слышалась лесть и острый интерес. — Какая неожиданная и приятная встреча. Вы ищете уединения от… всего этого великолепия? — она изящным движением кисти указала в сторону шумного фестиваля. — В некотором роде, — мой голос прозвучал ровно, профессионально-нейтральным тоном, хотя внутри все сжималось в комок. Ларец жгло грудь даже через слои ткани и металла. — Я ищу именно вас, мисс Мари. Ее тонкие брови поползли вверх почти театрально. Искренний интерес загорелся в ее глазах, на мгновение затмив привычную надменность. Титул сделал свое дело — я стал для нее значимой фигурой, игроком ее уровня. — Меня? Польщена. Чем же я могу быть полеза столь важному и… внезапно возвысившемуся гостю? — в ее тоне сквозила легкая насмешка, но она ждала ответа, положив изящные руки на стол. Алекс сел напротив нее, не дожидаясь приглашения. Он положил руки на стол, сплетя пальцы, чтобы скрыть легкую дрожь — не от страха, а от отвращения к тому, что ему предстояло сделать. — Я слышал, вы интересуетесь древними артефактами, — начал он, глядя ей прямо в глаза. — Особенно теми, что связаны с наследием Святой. Все ее тело замерло. Маска беззаботной, легкомысленной девицы упала, обнажив холодную, как лезвие. В ее взгляде читалась готовность как к атаке, так и к защите. — Откуда вам это знать? — ее голос стал тише, опаснее, потеряв всю слащавость. — У меня есть свои источники, — солгал Алекс. — И, что более важно, у меня есть кое-что, что может представлять для вас непосредственный интерес. Предмет, который вы, несомненно, ищете. Он не стал тянуть. Медленно, без лишних движений, он вытащил из внутреннего кармана камзола небольшой, изящный, но нарочито простой ларец из темного дерева и поставил его на стол между ними. Мари не сводила с ларца глаз. Ее дыхание участилось, став чуть слышным в тишине чайного домика. — И что же внутри, граф? Неужели вы хотите сделать мне столь… экстравагантный подарок? — в ее голосе вновь прозвучала привычная насмешка, но он видел, как ее пальцы непроизвольно сжались на столешнице, выдав нетерпение. — Не подарок, — холодно поправил он. — Скорее… передача на ответственное хранение. Я пришел к выводу, что этот артефакт будет в большей безопасности и… под более надлежащим контролем именно у вас. Он требует… особого подхода. Такого, который, как мне кажется, только вы можете обеспечить. Он откинул крышку. Ожерелье лежало на черном бархате, тусклое и невзрачное на первый взгляд. Камень цвета запекшейся крови в его центре казался мертвым, но от него исходила barely слышимая вибрация, заставляющая воздух над столом мерцать. Мари затаила дыхание. Она наклонилась ближе, ее глаза загорелись знакомым Алексу голодом — не физическим, а жаждой абсолютной силы, превосходства, признания, которое она так отчаянно искала. — Это… — она прошептала, и в ее голосе впервые прозвучало неподдельное, неконтролируемое волнение. — Откуда оно у вас? — Происхождение не имеет значения, — оборвал он, захлопывая ларец. Ему не нужно было, чтобы она разглядывала его дольше. — Важны лишь его потенциал и цена, которую приходится платить за него. Но будьте крайне осторожны. Он пристально смотрел на нее, вглядываясь в малейшую реакцию. Он не лгал. Он просто не договаривал всей правды — о том, что для Оливии эта цена будет смертельной, в то же время как Мари ничего не придётся платить. Мари усмехнулась, и в ее улыбке было что-то веселое. — холодное, превосходящее и исполненное самомнения. — Вы думаете, я боюсь артефакта? — она провела пальцем по крышке ларца. — У меня достаточно сил, чтобы справиться с ним. Именно поэтому я и принес это тебе, — промелькнула в голове Алекса горькая, циничная мысль. — Тогда, полагаю, мы поняли друг друга, — он сделал движение, чтобы встать, его миссия была выполнена. — Постойте, — ее голос, внезапно снова обретя томные нотки, остановил его. Она наконец оторвала взгляд от ларца и посмотрела на него с новым, странным уважением, смешанным с подозрением. — Почему? Почему вы отдаете это именно мне? Что вы хотите взамен? Власть? Влияние? Место в моем… кругу? Алекс замер на секунду. Правду он сказать не мог. — Я хочу, чтобы этот артефакт был у того, кто сможет его по-настоящему контролировать, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Кто обратит его силу в правильное русло. Я видел, на что вы способны, мисс Мари. И я считаю, что это… справедливое распределение активов. Взамен я прошу лишь об одном — чтобы вы были осторожны. И чтобы помнили, от кого вы это получили. Он не стал ждать ответа. Он развернулся и вышел из чайного домика, оставив ее наедине с искушением, проклятием и жаждой власти, которая, как он знал, была сильнее любого голоса из Ожерелья. Возвращаясь к огням и шуму фестиваля, он не чувствовал облегчения. Лишь тяжелую, давящую пустоту и ледяной комок в желудке. Он сделал это. Он передал бомбу замедленного действия в, как ему казалось, самые надежные руки. Но шепот в его собственной голове, эхо от присутствия артефакта, не умолкал, и теперь он задавал только один вопрос, на который не было ответа: «А что, если ее силы слишком сильны? Что, если она не просто подавит дух, а подчинит его себе?» Он посмотрел на небо, где гасли последние вспышки фейерверков, окрашивая облака в багровые тона. Игра изменилась. Теперь на доске появилась новая, абсолютно непредсказуемая фигура. И он, Алекс фон Эйтенгард, только что собственными руками вручил ей корону. И похоронил последние остатки своих сомнений.

***

Оставив чайный домик, я почувствовал не облегчение, а тяжесть совершённого предательства. Шёпот Ожерелья в моём сознании стих, но его место занял ледяной комок в груди. Я только что вручил Мари не просто артефакт, а предмет который увеличт ее магическую силу в исцелении. Возвращаясь к шуму фестиваля, я машинально искал в толпе знакомые лица. Группа Анжелики и Оливии всё ещё стояла у того же лотка с амулетами, но атмосфера вокруг них заметно изменилась. Леон, обычно такой невозмутимый, жестикулировал с редким для него оживлением, показывая на что-то в руках у торговца. Оливия смотрела на него с смешанным чувством удивления и беспокойства, а Анжелика стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди — её осанка выдавала напряжение. Я приблизился к группе как раз в момент, когда Леон в очередной раз попытался предложить торговцу сумму, способную купить весь его лоток вместе с семьёй. Торговец, бедняга, выглядел совершенно растерянным, мечась между жадностью и каким-то своим внутренним кодексом чести. "—Я понимаю, что они особенные для вас, но я предлагаю вам возможность обеспечить свою семью на годы вперёд!" — настаивал Леон, размахивая пачкой банкнот. Анжелика, заметив моё приближение, метнула в меня короткий оценивающий взгляд. Её глаза на мгновение остановились на моём лице, будто пытаясь прочитать что-то позади обычной маски вежливой отстранённости. "Граф Эйтенгард," — кивнула она мне с лёгкой формальностью, но в её голосе я уловил нотку любопытства. — "Вы тоже пришли поучаствовать в этом... безумии?" "Я просто наблюдаю," — ответил я, занимая позицию в стороне, откуда было удобно видеть всех. — "Кажется, Бартфорт снова нашёл способ выделиться." Оливия повернулась ко мне, и её лицо осветилось слабой, но искренней улыбкой. "Леон просто... очень хочет эти амулеты." В этот момент торговец, окончательно запутавшись, собрал свои вещи и буквально сбежал, оставив Леона с деньгами в руках и выражением крайнего недоумения на лице. Леон раздражённо вздохнул, повернулся к нам, и его взгляд упал на меня. "А, Эйтенгард. Прекрасный вечер для того, чтобы местные торговцы внезапно находили в себе непоколебимую принципиальность, не правда ли?" "Возможно, у него были свои причины," — мягко вмешалась Оливия. "Причины?" — Леон фыркнул. — "Причина в том, что я предлагал ему в десять раз больше реальной стоимости! Это не принципы, это глупость!" Анжелика покачала головой. "Не все измеряется деньгами, Бартфорт. Некоторым людям важнее честь и данное слово." "Честь не накормит семью," — парировал Леон, но в его тоне не было обычной едкости. Он казался скорее озадаченным, чем злым. Я наблюдал за этой сценой, чувствуя себя чужим на этом празднике жизни. Мои мысли были там, в чайном домике, где сейчас Мари, наверное, уже примеряла Ожерелье, не подозревая, какое проклятие оно в себе несёт. "Вы выглядите уставшим, граф," — тихо сказала Оливия, привлекая моё внимание. — "Всё хорошо?" "Всё в порядке, мисс Оливия," — ответил я, заставляя себя улыбнуться. — "Просто много работы по управлению новыми территориями." Леон хмыкнул. "Да, вы теперь владеете бывшими землями Ольфери. Поздравляю с приобретением. Надеюсь, они не принесут вам больше проблем, чем пользы." В его голосе не было ни зависти, ни неприязни — лишь лёгкая ирония и, возможно, тень уважения. Он понимал, какой риск я на себя взял. Внезапно на площади появилась новая фигура — Мари. Она шла через толпу с непривычной для неё целеустремлённостью, её пальцы нервно перебирали складки платья. На её шее, чуть заметное под кружевным воротником, поблёскивало то самое Ожерелье. Казалось, она даже не замечала нас, полностью погружённая в свои мысли. Леон проследил за её взглядом и поднял бровь. "Похоже, у кого-то сегодня тоже бурный вечер." Анжелика нахмурилась. "Она выглядит... странно. Не находите?" Я молчал, чувствуя, как холодная волна вины накатывает на меня снова. Это я сделал её такой. Я отдал ей силу, которая, возможно, уже начинала менять её. Оливия, всегда чуткая к настроениям других, беспокойно посмотрела на меня. "Граф, вы уверены, что с вами всё в порядке? Вы вдруг побледнели." "Просто немного устал от всего этого шума," — поспешно ответил я. — "Думаю, я вернусь на корабль." Леон кивнул, его внимание уже вернулось к исчезнувшему торговцу. "Разумное решение. Фестивали переоценены. Сплошная трата времени и денег." Анжелика вздохнула. "Иногда я думаю, что ты вообще не умеешь веселиться, Бартфорт." "Веселье — это нерациональная трата ресурсов," — парировал он без тени улыбки. Я уже собирался уйти, когда заметил, что Оливия смотрит на меня с лёгким беспокойством. "Вы точно доберётесь нормально? Может, кому-то стоит вас проводить?" "Не беспокойтесь, мисс Оливия," — я снова заставил себя улыбнуться. — "Я прекрасно найду дорогу." Повернувшись спиной к огням фестиваля, я зашагал прочь, оставляя позади себя смех, музыку и людей, чьи заботы казались такими далёкими и незначительными по сравнению с бременем, которое я теперь нёс. Я спас Оливию, но какой ценой? Я вручил силу, той, кто жаждал её больше всего на свете. И теперь мне оставалось только ждать и наблюдать, надеясь, что мои расчёты окажутся верными, и Мари сможет подавить дух Святой, не поддавшись ему.

***

Шум фестиваля остался позади, отдаляясь с каждым моим шагом по темнеющей аллее, ведущей к причалам. Бумажные фонарики, висевшие между деревьями, отбрасывали на землю тревожные, пляшущие тени. Воздух, еще недавно наполненный ароматами жареной утки и сладостей, теперь казался густым и спёртым. Я чувствовал тяжесть каждого шага, будто сапоги были налиты свинцом. Не Ожерелье — его больше не было со мной, — а тяжесть поступка. Я не просто отдал артефакт. Я совершил акт предательства, холодный стратегический расчёт, цена которого — спокойная жизнь, пусть и не самая чистая, другого человека. И душа Оливии, которую я, возможно, спас от немедленной гибели, но подписал ей приговор иного рода, сделав мишенью для усилившейся Мари. Сзади доносились обрывки музыки, смеха, возгласы удивления от новых фейерверков. Жизнь продолжалась. Они — Леон с его маниакальной зациклености на амулетах, Анжелика с её гордым одиночеством, Оливия с её наивной добротой — решали свои мелкие драмы. Они не видели тени, сгущающиеся над всем королевством. Тени, в росте которой я только что принял прямое участие. Мои пальцы снова непроизвольно потянулись к тому месту на груди, где совсем недавно лежал ларец. Теперь там была лишь пустота, жгучая и леденящая одновременно. Шёпот в сознании исчез, но его сменила тишина — громкая, давящая, полная укоризны. Не Ожерелья — моей собственной. Я почти дошёл до причалов, где качались на тёмной воде силуэты дирижаблей, когда чей-то голос окликнул меня: — Граф? Вы уже уходите? Я обернулся. К мне быстрыми шагами догоняла Оливия. Её лицо, освещённое снизу светом далёких фонарей, выражало искреннее беспокойство. — Мисс Оливия, — я заставил свои черты features принять нейтральное, вежливое выражение. — Да, фестиваль — не моё. Слишком шумно. — Вы... вы точно в порядке? — она подошла ближе, в её глазах читалась неподдельная забота. — Вы выглядели таким расстроенным там, у лотка. И сейчас... будто несёте что-то очень тяжёлое. Проницательная девочка. Слишком проницательная для её же собственного блага. — Просто усталость от новых обязанностей, не более того, — я отвёл взгляд, глядя на огни своего корабля, «Стражницы». — Управление землями Ольфери требует много внимания. Она помолчала, явно чувствуя, что я что-то не договариваю. — Леон... он иногда бывает невыносим, — сказала она наконец, пытаясь найти объяснение моему состоянию. — Он не хотел никого обидеть. Он просто... очень хотел те амулеты. — Бартфорт — человек своих страстей, — сухо констатировал я. — Это делает его предсказуемым. А предсказуемость в нашем мире — редкая и ценная черта. Оливия смотрела на меня с лёгким недоумением, не понимая до конца моих слов. — Я просто хотела убедиться, что вы дойдёте благополучно, — произнесла она тихо. — Иногда... иногда кажется, что вы всегда одни. Даже среди людей. Её слова попали в цель точнее, чем она могла предположить. Да, я был один. Добровольно. Ибо тот путь, который я избрал, не предполагал спутников. Только временных союзников и инструменты, хотя и эта аксиома имела в себе исключение. — Не стоит беспокоиться обо мне, мисс Оливия, — мой голос прозвучал жёстче, чем я планировал. — Лучше позаботьтесь о себе. Мир становится всё опаснее. Доверчивость и доброта — роскошь, которую не каждый может себе позволить. Она отшатнулась на полшага, слегка уязвлённая. Я видел, как её глаза наполнились лёгкой обидой, но и упрямством. — Я не думаю, что доброта — это слабость, граф. — Я не сказал, что это слабость, — поправил я. — Я сказал, что это роскошь. А роскошь требует силы, чтобы её защитить. Убедитесь, что она у вас есть. Прежде чем она успела что-то ответить, я повернулся и сделал несколько шагов на встречу к сходням моего корабля. Охранники, завидев меня, вытянулись в струнку. — Граф! — её голос донёсся снова, уже без упрёка, с ноткой тревоги. — Спасибо. За... за всё. Я не обернулся. Я просто поднял руку, признавая её слова, и шагнул на палубу «Стражницы». Тяжёлые дубовые доски под ногами казались прочнее и надёжнее, чем вся эта фестивальная суета. Сойдя в свою каюту, я закрыл дверь и прислонился к прохладной деревянной поверхности. Лишь здесь, в полной тишине, отдалённый гул фестиваля стал похож на назойливый шум насекомых. Я подошёл к иллюминатору. Отсюда был виден чайный домик, скрытый в глубине парка. Огонёк в его окне всё ещё горел. Она там. С ним. Уже примеряет свою новую корону. Мои расчёты были верны. Моя стратегия — безупречна. Я получил необходимое время, обезопасил Оливию, переведя угрозу на того, кто, возможно, сможет её контролировать. Но почему тогда в груди — лишь ледяная пустота и привкус пепла? Я отвернулся от иллюминатора. Завтра предстоял обратный путь. Новые земли требовали управления. Новые враги — бдительности. Новый статус — постоянной демонстрации силы. Игра продолжалась. Я сделал свой ход. Теперь приходилось ждать ответного. И готовиться к тому, что следующая битва будет куда страшнее схватки с пиратами или интриг при дворе. Это будет битва с последствиями собственного выбора.

***

Отойдя от иллюминатора, я почувствовал ледяную тяжесть в конечностях. Не физическую усталость — тело было натренировано временами службы на «Сторожевом Утёсе». Это была тяжесть решения, последствия которого я не мог просчитать до конца. Я действовал на основе знаний из прошлой жизни, но мир уже доказал, что он живее и непредсказуемее любой книги. Она там. С ним. Что она чувствует? Слышит ли тот самый шёпот, что сводил с ума меня? Или её натура, её искривлённая, но мощная воля уже сражается с ним или уже победила? Я не знал. И это неведение жгло меня изнутри вернее любой лихорадки. Я спас Оливию, подписав, возможно, смертный приговор другой душе. Или... подарил Мари ключ к власти, о которой она и мечтать не смела. Оба варианта были в равной степени ужасны. Я остался один в наступающей тишине. Шум фестиваля окончательно затих, сменившись предрассветным шепотом волн о борт корабля. Где-то там, в своих каютах, спали Леон, вероятно строя планы по поиску того торговца, Оливия, возможно молясь о чём-то добром и светлом, Анжелика, обдумывая политические ходы. А Мари... Мари. Я закрыл глаза, пытаясь представить её чайный домик. Тишину. И полное отсутствие той борьбы, которой я так опасался. Она просто легла спать. Ей приснился сон. Сон, в котором её воображаемый старший брат, образ, спасавший её с детства, в очередной раз победил всех демонов. И утром она проснётся, чувствуя себя сильнее, чем когда-либо. Но я этого не знал. Для меня она была бомбой, на которой я сидел. И тиканье которой я слышал в каждом ударе своего сердца. Я повернулся от окна и подошёл к столу, где лежали карты новых владений. Остров Ольфери, теперь — Эйтенгард-2. Его ресурсы, его люди, его долги. Мои ресурсы. Мои люди. Мои долги. Холодный расчёт снова начал вытеснять тревогу. Страх был роскошью. У меня же был только путь вперёд. Через интриги, предательства и войны, которые я сам же и спровоцировал. Рассвет уже окрашивал небо в багровые тона, когда я наконец лёг, но сон не шёл. Перед глазами стояли два образа: хрупкая Оливия с её добрыми глазами и Мари с холодной, голодной улыбкой, принимающая свою судьбу. И я понял, что самая сложная битва впереди — это не с королевским двором, не с мятежными аристократами и не с княжеством Фаннос. Это битва с самим собой. С тем, во что я превращаюсь ради выживания и победы в этой жестокой игре. Приказав команде дирижабля, чтобы они улетали назад в графство. Он направился в свою каюту на академическом дирижабле. Все таки только завтра в полдень, академичиекий дирижабель уйдет из гавани острова, так что будет время немного развеяться. А где-то в том же академическом дирижабле, в своей комнате, Мари спала глубоким, безмятежным сном, и на её губах играла лёгкая, довольная улыбка. Её пальцы сжимали подушку, но не от боли или борьбы, а словно обнимая старого друга.