Том 3 - Глава 15: Зимний передел власти

Точка зрения Леона

Солнце, пробивавшееся сквозь высокие витражные окна коридоров Академии, казалось Леону на удивление ярким и бессмысленным. Оно освещало отполированный до блеска паркет и играло бликами на позолоте рам портретов давно почивших герцогов. Воздух пах воском, цветочными композициями и сладковатым ароматом придворных духов — смесь, от которой слегка першило в горле. Из-за колонны появилась знакомая фигура. Алекс фон Эйтенгард. Граф. Он стоял, изучая один из портретов с видом искусствоведа, оценивающего рыночную стоимость холста. Его собственная, новая, графская медаль Защиты поблескивала на отвороте мундира. Леон замедлил шаг. Их взгляды встретились на мгновение. Лишь короткий, почти незаметный кивок. Мы оба здесь. Мы оба в этой игре. Леон видел в глазах Алекса не торжество, а ту же усталую, холодную ясность. Они оба понимали истинную цену «наград». Их не вознесли. Их — пристроили. Леон прошел мимо, не останавливаясь. Он чувствовал, как затылок пронзает ледяной луч аналитического взгляда Алекса. Считай, считай, граф, — мысленно бросил ему Леон. — Посчитай и мою цену. Если сможешь. Его ждал «Арроганец» и горы отчетов и новые обязаности. Цепь виконтства уже звенела. В кармане его куртки лежал небольшой, идеально отполированное устрйоство, стлизваное под черный камень — «подарок» от Люксиона Алексу. Люксион лично проконтролировал, чтобы в устройстве не было никаких функций слежки или анализа, направленных на самого Леона. Леон язвительно комментировал это, называя «иррациональным проявлением паранойи», но прислушался. Лояльность Люксиона была только Леону. Всегда.

***

Точка зрения Алекса

Алекс наблюдал, как Леон уходит. Виконт Бартфорт. Титул обязывал. Обязывал к большему количеству обязательств, долгов и… уязвимостей. Его собственный титул графа и медаль были иной монетой. Монетой, отчеканенной не за доблесть, а за полезность. «Стратегический гений». Удобная формулировка. Его пальцы на мгновение коснулись гладкого, холодного камня в его собственном кармане — устройства связи, «подаренного» Леоном через Люксиона. Алекс тщательно проверил его. Это был просто коммуникатор. Мощный, с шифрованием уровня Старых, но просто коммуникатор. Никаких сенсоров, никакого скрытого анализа состояния владельца. Алекс почти испытал разочарование. Он надеялся на большее. Но этот жест был понятен: Люксион принадлежал только Леону. Его технологии, его данные — его личная крепость. Это был четкий сигнал границ, и Алекс был вынужден его принять. Он мог общаться с Леоном, как и с Люксионом, но не мог использовать его против его хозяина. Это было… уважительно. И чертовски разумно. Его взгляд упал на группу студентов, робко жавшихся у стены. Среди них были Юлиан и Марк. Их взгляды, полные старой обиды и нового, подобострастного страха, встретились с его. Алекс холодно отвел глаза. Мосты были сожжены. Его цель сейчас была иной. Он повернулся и направился в сторону библиотечного крыла. Ему нужны были архивы, карты приграничных территорий. История с Грэгом показала: некачественное вооружение было слабым звеном. А слабые звенья всегда можно использовать. По пути он увидел их. Леон, уже без мундира, в простой куртке, что-то оживленно обсуждал со своими приятелями, Даниэлем и Рэймондом. Алекс заметил, как Леон вручил им какие-то бумаги — вероятно, схемы или контракты. Не подачка, а инвестиция. Создание сети. Неплохо, Бартфорт. Учишься. Медленно, но учишься. А затем взгляд Леона встретился с его взглядом. И снова — тот же короткий, ничего не значащий кивок. Я тебя вижу. И ты меня. Больше ничего не было нужно. Алекс прошел мимо, углубившись в тень коридора. Его ждала работа. Анализ долговых обязательств домов, лояльных маркизу Фрэмптону. Поиск слабых мест. И тихая, невидимая подготовка к тому, что принцесса Гертруда скоро окажется в стенах Академии.

***

Точка зрения Леона (Комната Леона)

Комната Леона напоминала постоялый двор после нашествия мародеров. Воздух был спертым от густых духов его сестры, дешевого одеколона отца и всепроникающего запаха человеческого беспокойства. Леон сидел на краю кровати, локти уперты в колени, лицо скрыто в ладонях. Сквозь пальцы он уставился на щели между половицами, словно надеясь провалиться сквозь них. — Не хотел я её ломать, — его голос был глухим, обращенным не столько к парившему в углу дрону Люксона, сколько к самому себе. — Любой бы нажал. Любой, у кого есть хоть капля… чего? Разума? Страха? Люксон сказал — мог взорваться. Значит, мог. Но они видят только результат. Видят груду металлолома и мою руку на кнопке. — Он с силой провел руками по лицу, подняв голову. Его глаза были красными от бессонницы. — И теперь я должен снова улыбаться на этой проклятой церемонии? Снова выслушивать речи о доблести? Его взгляд машинально скользнул к окну. И замер. На противоположной стороне парадного двора, в тени колоннады, стоял он. Алекс фон Эйтенгард. Граф. Спина — прямая как шпага, лицо — непроницаемая маска высокородного аристократа. Но Леон, к своему изумлению, узнал эту позу. Ту же затаенную усталость, то же невидимое миру бремя. И тебя, собрат по несчастью, завернули в парчу и поставили на полку. Как и меня. На мгновение в его душе шевельнулось нечто вроде горького товарищества. — Леон! Голос Анжелики вернул его в комнату. Она стояла перед ним, скрестив руки на груди. Беспокойство в ее глазах боролось с раздражением. — Ты невыносим. Соберись. Церемония начинается, а ты выглядишь так, будто тебя ведут на казнь. Твои основные награды уже получены, сегодня лишь формальность. Медаль, пара добрых слов. Сделай вид, что тебе не все равно. Рядом примостилась Ливия, ее глаза были полны сочувствия, от которого Леону хотелось зарычать. Он ненавидел эту жалость. В дверях толпились его родители. Отец, алебастрово-бледный в новом, но мешковатом рыцарском мундире, жестикулировал, обращаясь больше к окружающим, чем к сыну: — Церемония! Но кто, скажите, все эти… особы? — Он бросил испуганный взгляд на Анжелику и других девушек. — Такой наплыв знатных дам в наш скромный дом… Мать, в неудобном парадном платье, молча теребила край фартука, которого на ней не было, — жест привычный, успокаивающий. Леон безучастно отрешенно смотрел на них. — Кто они? — глухо переспросил он. — Я бы и сам хотел знать. Его старшая сестра, Дженна, забилась в самый дальний угол, и ее лицо искажала чистая, незамутненная ненависть. Не к гостям, а к нему, Леону. К его внезапному возвышению, которое навсегда хоронило ее надежды выйти замуж лучше, чем он. Вид ее страданий почему-то принес Леону странное, почти похабное облегчение. Хаос мира оставался неизменным. И тут его взгляд снова нашел Анжелику. Не ее упреки, не ее герцогское достоинство. А то, как она стояла — гордая, но не сломленная. Как ее глаза, устремленные на него, выражали не просто формальную обеспокоенность союзницы, а нечто более личное, более теплое. В них читалась усталость от собственной борьбы, понимание его отчаяния и… упрямая решимость не отпускать его на дно. Это открытие поразило его сильнее, чем любая медаль. — Все должно было быть иначе, — выдохнул он почти беззвучно и снова рухнул на кровать, закрыв лицо руками, пытаясь отгородиться от всего этого гула голосов, чужих ожиданий, давящей тяжести нового титула.

***

Большой зал Академии сиял. Солнечный свет, преломленный высокими витражами, окрашивал толпу знати в праздничные цвета. Воздух гудел от сдержанного говора, звона бокалов, шелеста шелков. На возвышении под балдахином восседали король Роланд, выглядевший скучающим, и королева Милейн — воплощение невозмутимой, холодной грации. Леон стоял в шеренге награждаемых, ощущая себя диковинным зверем в зверинце. Его виконтский мундир жал под мышками. Он ловил на себе взгляды — восторженные, завистливые, осуждающие — и чувствовал, как по спине бегут мурашки. — За продолжающуюся службу на благо королевства и в знак признания недавних заслуг, — голос церемониймейстера звенел под сводами, — Виконт Леон Фу Бартфорт удостаивается Почетной Звезды Доблести! Вежливые аплодисменты. Леон сделал шаг вперед, механически склонил голову, позволяя королеве приколоть к его мундиру еще одну побрякушку. Его пальцы коснулись холодного металла. Еще один значок для коллекции, — пронеслось в голове. Пока настоящие награды уже розданы за кулисами. — Наши поздравления, виконт Бартфорт, — голос Милейн был мелодичным, но в ее глазах Леон прочел лишь холодный расчет. — Продолжайте в том же духе. То есть продолжайте быть удобным инструментом, — язвительно поправил он мысленно, отвешивая низкий, отрепетированный поклон. И тут его взгляд, блуждающий по залу, наткнулся на Алекса. Тот стоял по другую сторону зала, также в строю награждаемых. На груди графа Эйтенгарда уже красовалась его собственная, недавно полученная Королевская Медаль Защиты. Теперь же король лично вручал ему какой-то свиток — вероятно, патент на земли или еще одну почетную грамоту. Алекс принимал его с безупречным, холодным выражением лица, но Леон поймал мгновенный, почти незаметный взгляд, который тот бросил в его сторону. В нем читалось то же самое: усталое понимание абсурдности всего этого действа, этого карнавала, устроенного для услады толпы, в то время как реальные решения и награды уже были распределены в тихих кабинетах. Добро пожаловать в клуб, граф, — мысленно бросил ему Леон. Места у костра уже заняты, но присесть на корточки всегда можно. ***

Точка зрения Алекса (Храм)

Алекс оказался у храма, следуя за потоком студентов, как следопыт движется за стадом — не разделяя его целей, но используя его движение для своей разведки. Храм был узлом силы, переплетением суеверий и реальной политики. Его нужно было изучить. Он замер в прохладной тени каменной арки, превратившись в живую статую наблюдателя. Идиллия: ухоженный сад, тишина, наивная служка. И тут же — диссонансом. Леон, Анжелика, Оливия. Алекс холодно фиксировал, как Леон своим грубоватым простодушием смутил девочку, как Анжелика и Оливия совершили ритуал пожертвования с отработанной, светской грацией. А затем его слух уловил это. Громкую, циничную, нарочито грубую молитву Леона, разорвавшую благоговейную тишину. Уголки губ Алекса дрогнули в подобии улыбки. Вот он, оригинал. Груб, как булыжник, и так же предсказуем. Не прячется за ширмой приличий. В своем роде… refreshing. Когда группа удалилась, Алекс вышел из тени. Он бросил в ящик для пожертвований несколько монет — плату за «точку наблюдения», а не дань божеству. Он не молился. Он анализировал. Планы, ресурсы, уязвимости. Новый титул графа был не наградой, а новым набором параметров в сложной стратегической игре. Вдруг за его спиной раздался тихий, но четкий голос, сорвавший его с мыслей: — Граф Эйтенгард? Алекс обернулся с отработанной скоростью. Перед ним стояла Оливия. Она вернулась одна. Её пальцы слегка теребили складки платья, а во взгляде читалась неуверенность, смешанная с решимостью. — Мисс Оливия, — его голос был ровным, нейтральным, как отчетная ведомость. — Я видела вас на церемонии, — начала она, слегка запинаясь. — Вы... вы выглядели таким отстраненным. Как будто всё это не имеет к вам никакого отношения. Алекс чуть склонил голову, сохраняя бесстрастное выражение лица. — Церемонии — необходимая формальность. Не более того. — После всего, что произошло... после той битвы... — Оливия сделала небольшой шаг вперед, ее голос стал тише, но увереннее. — Я хотела сказать, что рада, что вы... что мы все остались живы. Алекс изучающе посмотрел на нее. Ее искренность была почти физически ощутимой, и от этого становилось не по себе. — Выживание — базовый инстинкт, мисс Оливия. — Нет, это не только инстинкт, — она покачала головой, и в ее глазах вспыхнул неожиданный огонь. — Это... надежда. То, что мы выжили, несмотря ни на что. И то, что вы здесь... после всего... Она замолчала, словно поймав себя на чем-то. Алекс видел, как она борется с собой, пытаясь найти нужные слова. Эта искренность, это отсутствие какого-либо расчета были ему совершенно непонятны. — Вы придаете слишком много значения случайному стечению обстоятельств, — холодно заметил он. — Мы оказались в нужном месте в нужное время. Или в ненужном. В зависимости от точки зрения. Оливия взглянула на него с внезапной проницательностью, которая заставила Алекса внутренне напрячься. — Вы всегда так говорите. Как будто пытаетесь убедить в этом сами себя. Она сделала паузу, прежде чем добавить тише: — Вы выглядите таким одиноким, граф. Всегда таким... отстраненным от всех. Алекс почувствовал знакомое ледяное прикосновение где-то глубоко внутри. Её слова, как всегда, достигали чего-то спрятанного, того, что он тщательно скрывал. — Одиночество — рациональный выбор в мире, где каждый преследует свои интересы, мисс Оливия, — произнес он, и в его голосе прозвучала привычная сталь. — Берегите свою способность доверять. И... будьте осторожнее в своих оценках. Не дав ей возможности ответить, он резко кивнул, развернулся и зашагал прочь. Его ум уже анализировал эту встречу как новую переменную в уравнении, но где-то глубоко внутри шевельнулось что-то тревожное и неуместное. Что-то, что напоминало ему, что даже самый совершенный расчет может быть нарушен человеческим фактором.

***

Зимние каникулы. Поместье Бартфортов.

Воздух в новом поместье виконта Бартфорта был густым и непривычным — пахло свежей краской, дорогой полировкой для мебели и тревожными амбициями. Леон стоял у огромного окна в главном зале, наблюдая, как заснеженные поля раскинулись до самого горизонта. Сельская идиллия, о которой он так мечтал, теперь казалась бутафорской декорацией к спектаклю под названием «Новая жизнь виконта». — Довольно большой особняк, — произнес он вслух, и эхо многократно отразилось от высоких потолков. Его отец, Балькус, нервно теребил воротник нового камзола. — Количество гостей увеличилось, — сказал он с гордостью, смешанной с недоумением. — Я хотел встретить вас в достойном месте. Пришлось вложить почти все твои... э-э-э... инвестиции в переделку. Леон молча кивнул. Он знал, что старый особняк был на грани разрушения. Теперь же он напоминал скорее музей — чистый, просторный и абсолютно бездушный. Его старший брат, Кольин, стоял рядом с озабоченным видом. — Не смогу часто приезжать после выпуска, но... впечатляет. Идиллию разрушила старшая сестра, Дженна, ворвавшаяся в зал с гневом на лице. — А что насчет комнаты для Миоле? — потребовала она, упирая руки в бока. Балькус выглядел озадаченным. — Э? Но у нас есть комната для прислуги... — Он мой личный слуга! — вспыхнула Дженна. — Ему положена отдельная комната! И если уж вы занялись перестройкой, почему меня не поставили в известность? Я могла бы привезти Миоле сюда! Леон с раздражением наблюдал за сценой. Его сестра использовала любой предлог, чтобы выплеснуть ярость после того, как ее жестоко отвергли вместе с лучшей подругой. — Я хотел сделать сюрприз, — беспомощно пробормотал Балькус. — Сюрприз? Ты даже мою комнату тронул без спроса! Их мать, Лия, попыталась вмешаться. — Это я убиралась там, дорогая. Все в порядке. — Нет, не в порядке! — взвизгнула Дженна. — Вы вообще не советовались со мной! Леон бы меня точно поддержал! Леон с силой выдохнул, прикусив язык. Кольин тихо предупредил его: — Не лезь, только хуже будет. Она просто злится из-за того парня. Леон понимал это, но сдержаться было трудно. Мысленно он уже составлял планы мести, как вдруг его взгляд упал на Анжелику, стоявшую в дверях. Она наблюдала за семейной сценой с легкой улыбкой, и в ее глазах читалось не осуждение, а скорее... понимание. Как будто она видела за этим хаосом что-то настоящее, чего не замечали другие. Леон отвернулся, чувствуя необъяснимое облегчение. Возможно, не все в этой новой жизни было потеряно.

Тем временем. Графство Эйтенгард.

Алекс фон Эйтенгард стоял в своем кабинете, заваленном картами и отчетами. Зимние каникулы он планировал посвятить укреплению своих новых владений, но судьба распорядилась иначе. Перед ним на столе лежало донесение от Жиклера, доставленное срочной почтой. Всего несколько строк, но они меняли все: «Мари Фоу Лафан официально объявлена святой храмом. Публично демонстрирует полный набор артефактов — Браслет, Ожерелье, Посох. Церковь признала её "избранной".» Алекс медленно разжал пальцы, и пергамент упал на стол. Не ярость, не раздражение — лишь ледяная пустота охватила его. Он предвидел этот момент, просчитал варианты, он этого ждал. Мари не просто получила артефакты — она добилась легитимации. Теперь она была не просто опасной авантюристкой, но официальной фигурой, защищенной авторитетом храма. Ожерелье... Мысленно он видел его — холодный металл, чуждый магический импульс. Артефакт, который он лично передал ей, руководствуясь холодным расчетом. Лучше уж в её руках, чем в руках того, кто не понимает угрозы. Он подошел к окну, глядя на заснеженные земли своего графства. Его владений, оплаченных кровью и предательством. Теперь эта твердыня могла рухнуть из-за одной женщины, играющей в святую. Его мысли прервал тихий звук — на подоконнике приземлился небольшой дрон с красным глазом. Люксон. Послание от Леона. Алекс развернул миниатюрный свиток. Там был всего один вопрос, написанный неровным почерком: «Ты знал?» Он не стал отвечать сразу. Вместо этого его пальцы легли на карту королевства, висевшую на стене. Столица. Храм. Земли Фанноса. Его владения. Игра действительно вступала в новую фазу.

Комната Мари в храме.

Мари стояла перед зеркалом, любуясь своим отражением. На ее запястье сверкал «Святой Браслет», на шее — уже привычное тяжелое «Ожерелье», а в руке она сжимала «Посох Святой». Полный набор. Как в игре. — Наконец-то, — прошептала она, и ее голос прозвучал громче и увереннее, чем когда-либо прежде. — Все по плану. Даже лучше. Она повернулась, представляя себя уже не просто аристократкой, а будущей королевой. Святой, героиней, избранницей. Ожерелье, которое она носила, казалось, излучало едва уловимое тепло, и шептало что-то на краю сознания — обрывки мыслей, образы силы, обещания власти. Она почти не замечала этого, привыкнув к его присутствию. Оно было ее по праву, и точка. Но в глубине ее глаз, за блеском побед, таилась тень. Не сомнения — нет, она была уверена в своем праве. Скорее... настороженность. Тень, отбрасываемая теми, кто знал слишком много. Как тот загадочный граф Эйтенгард — скрытый любовный интерес, чей проницательный взгляд, казалось, видел сквозь ее новый образ святой, вызывая странное смешение раздражения и любопытства. И как Леон Бартфорт, чья непредсказуемая сила уже не раз рушила ее планы. Зима только начиналась. И она обещала быть долгой, холодной и кровавой. Для всех.

КОНЕЦ 3 ТОМА