[ИскРа v1.15 | Форсирование]: Говорите чётче

⟁ [Институт Психоформирования Личного Состава, отчёт №26.6/14 «Доступ к соляному этапу» — архивная запись]

«Аналитико-тактический этап ломает психику не сверху, а снизу: он приучает бойца к тому, что ясность приходит только после всплеска агрессии, секса или боли. Некоторые начинают искать этот всплеск сами.

Повышенная агрессия связана с нарушением [– ЗАПИСЬ ПРЕРВАНА –], а повышенное либидо с попыткой организма восстановить целостность. Одни инструкторы считают это нормальным адаптивным процессом, другие признаком надвигающегося [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]».

— д-р Аркейн Лоуран, куратор отдела психомагической адаптации «Рабочая психика спецподразделений»

      — Ты сапёр, и отвечаешь за безопасность маршрута! — Шакал продолжает выкручивать мне мозги языком вместо сверла.       — Это была не мина. Там нечего было обна…– начинаю я, но вскоре меня снова перебивают.       — Если бы ты работал внимательнее, твой командир не попал бы под раздачу того существа. — Добавляет он театральную паузу. — Значит, халатность. — Закатив глаза, я сжимаю зубы так, что челюсть хрустит. Провожу ладонью по лицу. С-сука, щетина колется. Надо будет побриться на днях.       — Вы не слышали ни слова из того, что я сказал? — Выдыхаю я. — Хотите пришить халатность, пожалуйста. Но не надо меня убеждать, что это я виноват в том, чего не мог предвидеть.       Неизменно допросная пахнет металлом и солью, будто специально делают нас уязвимыми. Его слова совершенно не похожи на вопросы, а скорее на приговор, эхом отскакивающий от стен. Неужели презумпция невиновности перестала работать?       Шакал какое-то время молчит и мать его плохо. Когда они молчат, они размышляют над тем, как бы тебя доломать.       — Ты сапёр. — По новому кругу начинает он. Я уже сбился со счёта, который раз он это утверждает. — Твоя работа состоит в предвиденье таких ситуаций.       — Моя работа обезвреживать то, что замечено, — перебиваю я. И тут же понимаю, что не стоило. Потому что теперь он улыбнётся. Долбанный кусок собаки. Теперь точно пришьют халатность.       Раз за разом повторять одни и те же слова, только с другой интонацией, и когда-нибудь ты сам поверишь в ложь, которую тебе навязали. Сплошная пытка.       Перестав с ним спорить, сосредотачиваюсь на гуле в голове, пока губы сухо трескаются. Влага в этом месте будто испарилась вместе с головой, вязкая пустота, хрустящая на кончике языка. В какой-то момент Шакалу явно надоело задавать один и тот же вопрос, и при этом получать один и тот же ответю.       — …ты вообще слушаешь? — Поднимаю глаза на Шакала, упёршимся кулаками в стол.       — В одно ухо влетело…       — Пошёл нахрен отсюда! — Отрезает он. — Пёс, который не слушается приказов, не нужен даже в своре.       Дверь щёлкает, и я поднимаюсь со стула слишком резво. Картинка перед глазами плывёт, но я продолжаю медленно делать шаги в сторону капсулы для переброса. В довесок ещё и колени хрустят, омытые мокрым песком.       Шум-гам в коридоре постепенно утихает, больше не слышны те самые бодрые голоса, торопливые шаги, лишь приглушённый свет. Тру уши, чтобы хоть на капельку избавится от повторяющего звона неведомых мне струн, но бесполезно. После затхлого, пропахшего солью воздуха, так и тянет осушить целую бочку с водой. Сглатываю только сухую пыль.       — Хочешь владеть моим телом? — Мелодичный, до боли знакомый голос эхом разносился в полупустом коридоре рядом с капсулой переброса. — Я не смогу тебя остановить, знаешь обо мне слишком много. Захочешь завладеть моим разумом? — Опираясь на холодную стену, ладонь скользит по гладкому металлу, едва позволив удержаться на ногах. — Тебе придётся попотеть. Там всё ещё есть то, чего ты боишься. — С кем она говорит? Нужно просто идти дальше, а не подслушивать как школьник. — Не такая уж я дура, правда? Животное.       И как только я оказываюсь в точке переброса, Яр спешно отходит от Кристы.       — Она вся твоя. — Машет он рукой, обойдя нас и возвращаясь в Башню.       — Ты в порядке? — Подхожу я к девушке, аккуратно прикоснувшись к её локтю. — Часто он так?       — Да нет. Я сама виновата. — Направляется она к появившейся капсуле, я торопливо её догоняю.       Оказавшись наедине, она так и не сказала ни слова. Пять минут, конечно, не вечность, но не тогда, когда тебя упрямо игнорируют, а начать сейчас искать себе занятие в ЯДРЕ, такое себе развлечение. Капсула гудит и эта вибрация отдаётся в разбитую губу. Невольно трогаю её языком. Отличный подарок от Яра.       — А почему ты едешь в Институт? — Нарушает Криста молчание, скрестив руки на груди и закинув ногу на ногу.       — Там хорошо кормят. — Пожимаю плечами. — И медблок бесплатный. А у меня, сама видишь, рожа не товарного вида. — Она поднимает взгляд на мою разбитую губу и нос. Подойдя ближе и присев рядом, опускаю голову слегка набок. — Что между вами произошло? — Буднично, почти безразлично, спрашиваю. Как будто мне всё равно. Как будто я не думаю о том, как она смотрела на меня, когда Яр чуть не вырубал меня об колено.       — Мы обозвали друг друга. — Словно гордясь произносит она, устремив взгляд вперёд. — Обвинили. А потом послали. — Так же сухо констатирует.       — Друг друга? — Уточняю я. — Или он тебя, а ты его?       — Какая разница? — Никакой. — Поднимаю я руки ладонями верх. Будто врать ей так просто.       Оказавшись в Институте, Криста просто хочет покинуть здание, но схватив её за локоть уволакиваю в сторону медблока. Она продолжает вторить одно и тоже, с ней всё в порядке, её же уже осмотрели, но указав на небольшую ранку над бровью, она вдруг замирает. Возможно, для неё такое что-то проходящее, особенно учитывая, что я видел на её теле. В таком случае у меня к ней один вопрос: какой же её истинный порог боли?       — Ты всегда такой заботливый?       — Только когда конфету найти могу, — бурчу я, открывая ящик дежурного синта. Пусто. Чёрт. Но в углу завалялась карамелька, чёрт знает с какого года. Я сую её Кристе. — Держи. Анестезия.       Усадив её на стул, она снова начинает сопротивляться. Взяв чистую марлю, окроплённый солевым раствором, аккуратно прохожусь по её ранке. Но она даже не шипит, не дёргается, будто ей вовсе не больно.       — Тебе не больно?       — Больно, — говорит она спокойно. — Но я привыкла.       И я вспоминаю её досье. С одиннадцати лет она моталась по разным приютам, ниспадающие с тела синяки. Шрамы, которые я видел, когда она стояла рядом со мной в одном белье. Я не рассматривал её специально. Ну, почти не специально.       — Знаешь, — бормочу я, развернув другой стороной марлю, — с тобой страшнее, чем мины обезвреживать.       — Я настолько уродливая? — Вздыхает она, приподняв брови.       — Расслабься. — Прохожусь я по её аккуратным бровям, заставив опустить нахмуренный лоб. Приклеиваю пластырь, и готово. — Я не про это. — Невольно улыбаюсь я, поймав её взгляд. — Ну вот, до завтра должно зажить. Если твоя регенерация не врёт.       — Сомневаюсь. — Спускается со стула, подходит к зеркалу и укладывает выбившийся пряди. На мгновение она замирает, вглядываясь в меня через отражение. — Ну, я всё ещё чувствую остаточную соль. — Чешет шею, смотря на меня опустив голову и с таким жалостливым взглядом, будто я простачок какой-то. — Скорее всего микродозы, но рана явно не заживёт до завтра.       Дерьмо. Не надо было обрабатывать её раны солевым раствором.       — Тогда до завтра, — бросаю я. — Буду приходить менять пластырь. Конфеты кончились.       Она уходит, а я остаюсь в медблоке, рассматривая испачканную марлю. Кого я обманываю? Мне не просто страшно, мне пиздец как страшно. Мину хотя бы взрываются предсказуемо.

***

      Ночь в казарме ничем не отличается от остальных, только разве то, что уснуть мне так и не удаётся. Остаточный сигнал режима «без тормозов» продолжает бурлить под кожей, и я раз за разом вспоминаю как тот Шакал прижимает почти голую Кристу к стене. Как можно вести себя так с этим хрупким телом, с кучей шрамов?       Больше не пытаясь уснуть, я просто забираю броню, надеваю поверх простые штаны и спортивную кофту, и глубокой ночью, пока первый этаж Башни пустует, я пробираюсь в архив. Шакала сложно найти, особенно если его лицо скрыто. Но тот мудак был с открытым лицом. Глупейшая ошибка. Все в курсе, что Цепные Псы, по природе своей без тормозов, но вот Шакалы напрочь отбитые. Это в принципе понятно почему, лет в двенадцать, когда кадетов начинают распределять по факультетам, именно тогда, когда разум сильнее подвержен особой пропаганде, Шакалов просто доламывают. Отбивают из них всю адекватность, оставляя лишь слепое подчинение Императору или Совету.       Нашёл!       А инвой-то живёт в человеческом районе. Странно, но простительно. Ночных рейсов на капсуле мало, но они есть. Всё время ожидания не могу унять дёргающуюся ногу. Что я вообще делаю? Зачем мне это? Стоило только задуматься о таких логичных и простых вопросах, как капсула как раз приблизилась.       Всю дорогу до его дома я проморгал, утопая в одних и тех же воспоминаниях. Только теперь на картину того, как он вёл себя с Кристой, начали накладываться моменты того, как Лебро почти лишился руки. Дверь сама по себе не откроется, так что я начинаю барабанить, пока не слышу отчётливые шаги, медленно, шаркая по полу, приближаясь. Как только дверь постепенно открывается, я со всей силы толкаю её вперёд, мужик бьётся лбом о металл и падает на пол.       — А вот и Джонни. — Злорадно проговариваю я, схватив его за ворот футболки и приподняв над полом.       — Ой, не в ту дверь ты постучал. — Убирая руку с лица, пытается схватить меня за ворот. Но броня слишком плотно прилегает к телу, так что я со всей дури впечатываю его макушкой в пол.       — Помнишь меня? — Едва разлепив глаза, неудачник упёрся ногой мне в живот, перекинув через себя.       — Да мне, знаешь ли, похер. — Из голой руки моментально высвобождается клинок.       Из голой руки моментально высвобождается клинок. Когда он срывается ко мне, я тут же вытаскиваю свой клинок, поймав его удар.       Врезаюсь плечом в стену, гипс трескается, сыпясь на меня крошками. Шакал прыгает сверху, скользнув клинком по моей броне и испуская искры. Парирую, вкладываю весь вес в удар корпусом, от чего он отлетает в шкаф. Посуда звенит вместе с его падением, но он снова на ногах, бросая в мою сторону уцелевшие тарелки и используя их как фрисби.       Не дав ему отдышатся, мгновенно приближаюсь, перехватываю запястье и бью коленом в рёбра, тошнотворно хрустнув. Однако он не сдаётся, крепче ухватившись за мою руку и ударив лбом прямо по переносице. Искры моментально летят между глазами. С размаху, хватает меня за плечи и перекидывает вместе со столом, кухня начинает походить на свалку. В следующее же мгновение он оказывается возле меня, и, если бы не моя реакция, проткнул бы мне клинком голову.       Лишь мгновение спустя раздаётся механический шёлк выключателя, озаряя гостиную и кухню.       В дверях застыла девочка, лет девяти. Тонкие плечи вжимаются, растрёпанные волосы, и слишком большие глаза для такого лица. Плюшевый кролик, с вытертым ухом всё сильнее сжимается в её руках, прижимает к груди как единственно существующую броню.       — Братик… — Тонким голосом произносит девочка, даже не сдвинувшись с места.       Шакал моментально делает шаг назад, заслоняя её собой. Встаёт в широкую позу, стараясь даже не показывать повреждённое ребро, а вот взгляд становится другим. Больше нет той же ярости и ненависти ко всему существующему. Я мог бы просто добить его сейчас, одно движение, всего лишь один удар. А эта мелкая смотрит так, будто я монстр. Может, так оно и есть.       Я обреку её на ту же судьбу, какая была у Кристы. На такую же судьбу, которая была у меня. То, что я рос без матери, не значит, что я должен заставлять кого-то, проходит тот же путь. Я знаю, что обжигает изнутри хуже пустоты, где раньше были родители. Ненависть и жажда мести.       Сжимаю лезвие клинка до боли в костяшках, и поднимаю глаза на Шакала. Дышит тяжело, готовый в любой момент отбить мою атаку даже ценой жизни, если понадобится, но от сестры не отходит. Дёрнув рукой, клинок втягивается обратно в броню, и наступая на хрустящую посуду, просто покидаю его квартиру.       И вместо того, чтобы вернуться в Башню, принять душ и обработать раны для скорейшего заживления, я какого-то хрена оказываюсь у Кристы, но не осмеливаюсь постучать.       Пару раз поднимаю руку, потом опускаю. Чего же это я веду себя как долбанный школьник? Набравшись смелости я всё-таки стучусь. Даже не надеясь услышать её шаги сквозь грохот дробилки, железный ритм, от которого закладывает уши. Я почти оборачиваюсь, чтобы уйти, но глухой шаг босых ног по холодному полу моментально заставляет застыть на месте. Девушка несмело открывает дверь, что-то спрашивать, но я совершенно её не слышу. Не думая, снимаю перчатки и просто хватаю её лицо в ладони, впечатываюсь в её губы. Шагаю вперёд вместе с ней, задев ногой комод у двери и случайно его опрокинув. Что-то глухо падает и катится по полу.       Дробилка орёт где-то далеко за пределами квартиры, или это уже у меня в голове? Но этот поцелуй какой-то странный. Скорее похож на удар о пустоту. Холодный. Скользкий. Она не отвечает. Разве я неправильно истолковал её сигналы?       Криста пытается оттолкнуть, слишком мягко, будто боится поцарапать. В какой-то момент ей это удаётся, хватая тонкими пальцами мои руки.       — Мик, хватит… не надо так.       — Да брось, Криста, — тяжело дышу и пытаюсь снова прикоснуться к её щекам. Но она удерживает мои руки. — Я же вижу.       — Нет, Мик, прекрати. Ты мне нравишься, но не так. Не надо.       Невольно расслабляю руки, в какой-то непонятной для меня истерике хочется рассмеяться, но смех застревает в горле. Её зрачки сужаются, будто кто-то изнутри заставляет её закрыться от меня, запах страха усиливается. Хватаю её пальцы, мягко сжимая в своих руках в надежде ощутить то самое тепло её улыбок.       — Я просто… — провожу рукой по лицу, так и не найдя, что сказать.       — Эй, кволик, что у тебя за шу…м?       Мы оба замираем, оглядываясь на дверной проём. Высокий, жилистый парень шагает внутрь, включив свет. Его рука так и замирает в растрёпанных волосах, а зелёные глаза моментально мечутся в её сторону.       — Ты в порядке?       Криста с усилием вырывает руки из моей хватки, отворачиваясь к окну.       — Да, прости, что разбудила.       — Он? — Почти насмехаясь, ворчу я, всё же заставив её на меня оглянутся. — Серьёзно?       — Мик, прошу…       Что-то во мне явно треснуло, раз я в долю секунды оказался возле мужика, и с размаху впечатал его в стену, придерживая за горло. Гипс за его спиной скрипит, пока я пытаюсь хоть где-то найти в нём что-то подходящее. Да от него несёт человечиной за милю. Бывают исключения, что люди живут в инвойских районах, но он настолько ущербный, что даже не старается выбраться из моей хватки.       — Слышишь меня?! — Врывается голос Кристы куда-то в глубины моего разума. Дробилка будто подхватывает её голос, удваивая ярость. — Свали уже. Это смахивает на преследование!       — И чем этот сопляк лучше? — Внимательно разглядываю его краснеющее лицо и уже закатывающиеся глаза.       — Да отъебись! — Приходит мне удар в плечо от Кристы, что я всё же выпускаю парня. Кашляя и ударяя себя по груди, оседает он на пол. Криста, не раздумывая, подсела к нему, стряхивая руку которой меня ударила. Что я творю? — Ты себя вообще видишь?! — Хмурясь и начиная кричать, поворачивается ко мне. — Глаза! Поведение! — Встаёт в полный рост и медленно ко мне приближается. — Приди в себя, мать твою! Походишь на очередного монстра!       На словах о глазах можно было и остановиться. Криста продолжает причитать и ругать как нашкодившего мальчишку, а я… я могу лишь виновато опустить голову и слушать её столь ясный голос. Ясный и жестокий. Ничего, я это заслуживаю. Я буду терпеть её холодное и жестокое отношение ко мне, я обязан. После того цирка, что устроил.       — Прости. — Сипло выдавливаю. — Я не… не должен был. — Подняв голову, её взгляд смягчается. Нет! Нет, Криста, ненавидь меня, я должен чувствовать твою злость, чтобы снова не перейти ту грань. — Извини.       Почти бегом покидая её квартиру, холодный нож мыслей проходится прямо по сердцу. Яд Башни сидит слишком глубоко, чтобы просто контролировать его желанием.

***

      Несколько дней я просто избегал работу в Институт, советница Салиан была этим слишком недовольна, из-за чего последние три дня меня отправляли на самые опасные миссии с другими командами. Но деваться мне некуда, снова встретить тот же озлобленный взгляд девушки мне ничуть не поможет, а на обычные миссии моя команда, к сожалению, пока не ходит.       Сегодня, однако праздник, на миссию меня не отправили, однако поручили проверить личные вещи Лебро. Да уж… такой себе праздник. А не рановато ли? О капитане последние пару дней нет никаких вестей, если раньше нам хотя бы рассказывали, что его состояние усугубилось, сейчас просто молчат и отводят глаза. Он ведь ещё жив. Должен быть жив! Потеря руки вряд ли может привести к летальному исходу.       Отправив меня к огороженной комнате, я недовольно разглядываю Шакала и советника Хиртса рядом с ним.       — Вчера стали осматривать его броню, но она оказалась заминирована. — Близстоящий Шакал освобождает руку от перчатки и показывает три протеза пальца вживлённые в его руку. — Будь любезен. — Криво ухмыляется он, что мне с трудом приходится хотя бы дёрнуть уголки губ в ответном жесте.       — А почему именно я?       — Ты был в его команде.       Глубоко вздохнув, вхожу в комнату и подмечаю наблюдающую камеру прямо над столом. «Был»? Что значит это «был» в прошедшем времени?       Пытаясь не зацикливаться на семантике, начинаю обследование почти наедине с самим собой. Если бы не наблюдатели, конечно, прячущийся за бронированным стеклом. Осматривая карманы один за другим, даже шлем от чего-то не появляется. Не пойму. Для меня этот объект сейчас считается опасным, тогда почему униформа не реагирует на опасность? Может, потому что взрыв уже произошёл?       Зарываясь пальцами в наплечный карман, нащупываю потёртый лист бумаги. Я лишь на мгновение мешкаю, но пока камера не видит, что именно я делаю в кармане, там же скомкиваю её, аккуратно вытаскивая руку. Спрятав подозрительный клок бумаги под слоем перчатки, мгновенно оборачиваюсь и требую дать мне перерыв. Знаю, что Хиртсу такое не по нраву, так что приходится применить своё секретное оружие:       — Если я сейчас не выйду, обоссу всю комнату. Месяц будете отдраивать.       Хиртс недовольно цокает языком, но всё же соглашается выпустить. Наигранно держась за пах, я сорвался в сторону уборной, и предварительно проверив кабинки, оседаю в одной из них.       «Мик, Фауст, Яр, я не в курсе, кто найдёт записку первый. Ставлю на Мика, есть причины, по которым только ты сможешь найти эту бумагу. Я об этом позаботился. Если ты это читаешь, значит я уже не могу говорить с вами напрямую. Не знаю, жив я или нет, но добраться до вас точно уже не смогу. И предотвратить это не в моих силах. Прости. Я всего лишь хочу, чтобы ты точно это понял: с нашим руководством творится что-то неладное. Отчёты подменяют задним числом, протоколы вскрытия тел исчезают. Наши последние три полевые задания были подписаны разными кураторами, но все три подписи идентичны до пикселя. Это подделка, качественная, но вс ещё подделка. В секторе 32 — та же история. Личные журналы оперативников, работавших по тем координатам, стерты полностью. Без следов восстановления. Я сделал запросы через старые каналы, а через два часа после этого получил приказ выйти в экспедицию с участниками проекта МАБ «для простой поддержки».»       Я не знаю, что там скрывают, но прошу: проверь шахту в секторе тридцать два. И делай это без уведомления вышки. Вам никто не скажет правды. Без понятия, что может произойти в полевых условиях. Я пишу это сразу как узнал об экспедиции. Надеюсь, я ошибся.       Так что, Мик… проверь шахту в секторе тридцать два, и чем быстрее, тем лучше. Передай Фаусту, что он добьётся своего, главное не опускать руки слишком рано. Ну а Яру чтобы не натворил глупостей. Вы моя лучшая команда. И это единственное, в чём я уверен. Ну, не скучайте!»       Какого хрена?       Смяв записку, прячу в нагрудном кармане, под бронёй, и возвращаюсь к работе. Теперь осмотр проходит механически, совершенно не утруждаясь даже задумываться над тем, что я делаю. Что имел в виду Лебро под «шахтой сектора тридцать два»? Сектора тридцать два не существует. Может, он ошибся, и нужно искать в тридцать первом? Но там нет никакой шахты.       Для виду завершив осмотр, докладываю Хиртсу. А у него хоть когда-нибудь бывает другое выражение лица кроме недовольства?       — Постойте. — Догоняю его, прямо перед вертикали. — Скажите, как он сейчас?       — Кто?       — Лебро. Наш командир, мы о нём волнуемся, но последние дни о нём никаких вестей.       — Ничего не знаю. — Сухо бросает он, и просто оставляет меня позади.