Глава 24 – Мотив для продолжения

Место: Под Часовней Райсс, Стена Роза Год: 845 Время: Поздний День Что ты делаешь, когда кто-то вот-вот превратится в гигантского, людоедского монстра? Нет, серьезно. Не метафорически. Не «мой босс — монстр» или «мой бывший эмоционально нестабилен». Я имею в виду: настоящего, высотой в несколько этажей, плотоядного монстра с мышечной массой конюшни. Ты сбежишь? Это был бы очевидный выбор. Но… учти размер. Учти размах. Учти скорость — потому что, судя по всему, Титаны не просто высокие, они до жути быстрые. Значит… сражаться с ним? Черт возьми, нет. Я не самоубийца. Мне нравится жить. Мне нравится спать. Еда вполне приличная, когда у меня есть время ее оценить. И, по статистике, я прошел через достаточно в этой жизни, чтобы на некоторое время удовлетворить квоту «жизнь или смерть». Так что у меня проблема. Потому что, если я не вмешаюсь, если я просто исчезну в тени, я не просто спасу свою жизнь — я откажусь узнать больше обо всей информации, которую только что поглотил. Все, что сказал Гриша. Все, что раскрыла Фрида. Титаны. Воспоминания. Силы Основателя. Элдийцы. Вся архитектура мира, в который я попал. И что хуже… я приму видение Гриши… что он убьет всех, словно это был единственный выход. Что все развернется так, как он говорит. Что будущее предопределено. Нет. Еще нет. Я смотрю вверх и, кажется, воспринимаю мир в замедленной съемке. Фрида подносит руку ко рту. Изящные пальцы, правильная забота… В ее глазах снова появляется этот фиолетовый оттенок — не совсем человеческий блеск, который кричит «я не контролирую себя». Значит, вот как они это делают. Самоповреждение. Какой-то триггерный ответ встроен в Шифтеров Титанов. Она не собирается просто спорить в ответ. Она собирается трансформироваться. А Гриша — он держит этот скальпель так крепко, что я вижу вздувшуюся вену на его запястье. Они оба собираются сделать это. Оба. Один — чтобы защитить мир через уничтожение. Другой — чтобы уничтожить последнюю живую часть королевской родословной. Это быстро обернется кровью. Я… Двигаюсь. Я разворачиваюсь на пятке, глаза прикованы к Грише, и мои ноги напрягаются. Мои ботинки слегка скрипят о кристалл под ногами. Воздух проносится мимо лица. В эту секунду движения, в этот момент инстинкта, я вспоминаю их лица. Людвиг. Виктория. Кэтрин. Фредерика. Дети знати на Зимнем Гала-концерте. Отдаленные, элитные, неприкасаемые… Или так я думал. У них есть мысли, чувства, желания… и они способны выйти за пределы дворца, в котором выросли, и вмешаться в жизнь простолюдинов. Как, например, когда Людвиг помогал мне спасать Эрена и Микасу. — … Не вся знать — змеи. Некоторые из них на самом деле хотят перемен. Я вспоминаю голос Людвига: — Изменения не происходят широкими мазками. По крайней мере, не долговечные. Это медленно. Грязно. Поэтапно. Ты завоевываешь доверие. Ты показываешь людям, что готов пролить кровь ради чего-то… — Если сын дворянина умрет, сражаясь за что-то, да — будет горе. Но также и внимание… Возможно, даже импульс. — С другой стороны… если я не умру, то я просто буду продолжать давить, пока все равно все меня не услышат. Мои глаза прикованы к скальпелю. Ближе. Десять метров. Пять. Зубы Фриды начинают сжиматься, готовые укусить. Я отталкиваюсь задней ногой — готов столкнуться с Гришей… Дзинь. Звук разносится, как колокол. Скальпель падает на пол. И останавливается. Я тоже. Ноги скрежещут по полу, мое тело замедляется, поза меняется с атаки на скольжение, руки готовы схватить, но… Гриша не двигается. Никто не двигается. Даже дети Райсс, которые были на полпути к эвакуационному туннелю, остановились и оглянулись. Их мать ахает, прикрывая рот. Рука Фриды зависает возле губ, но не кусает. А Гриша… Он опускается на колени. Его скальп влажен от пота. Глаза расширены. Он смотрит в пол, словно тот его поглощает. — Я… не могу этого сделать… Шепот вырывается из его горла, как секрет, в котором он пытался не признаться себе. Тишина охватывает комнату. Дети Райсс, за Фридой, останавливаются на полшаге от побега. Сама Фрида замирает. Глаза Гриши не двигаются. Просто прикованы к полу. — Я никогда не смог бы убить детей, — бормочет он. — Я врач… Я спасаю жизни… Я медленно шагаю вперед. — Тогда уходи. — … Ничего за этими глазами. Его глаза закрываются, челюсть дрожит. Словно он принимает приговор. Прежде чем я успеваю что-либо сказать… — Отойди от него! Голос Фриды прорезает тишину там, где она стоит. Ее синие глаза вспыхивают чем-то. Ее плечи расправлены, руки слегка подняты, словно она готовится к бою, но все же… Она не кусает свою руку. Я поднимаю бровь. — Я думал, ты собиралась его остановить, — прямо говорю я. — У тебя было более чем достаточно времени. И все же… Мой взгляд скользит к ее пальцам, дрожащим прямо у губ. — …ты ничего не делаешь. Этот шепот предназначен только для ушей Гриши, и он его слышит, а его челюсть сжимается. Я вижу малейшее изменение в его позе. — … Интересно. Фрида кусает губу, заметно дрожа. — Ты… ты не знаешь, что на самом деле происходит, — запинается она, шагая вперед. — Я... я могу это исправить! Если ты просто уйдешь сейчас, я могу рассказать тебе все — только не здесь! Просто, пожалуйста, уйди, пока не стало слишком поздно! Позади нее семья Райсс кричит, хором отчаяния. Они кричат ей, чтобы она убила Гришу. Чтобы выполнила свой долг. Чтобы защитила их рай. — … Интересно. Фрида оглядывается назад — плечи сжимаются от вины — затем снова поворачивается ко мне. Она не хочет его убивать. И она знает, что у нее заканчиваются оправдания, чтобы не делать этого. — Все в этой комнате, — начинаю я, — были приведены сюда чем-то. Какой-то причиной, каким-то долгом, какой-то неудачей. И теперь мы застряли в этом моменте. Я немного хожу, словно преподаю урок, а не стою посреди потенциальной бойни. — Если это заканчивается убийством отца… или резней детей… если это означает уничтожение семьи, или раскол ее навсегда… — … — Эта история повторяется. Разные люди, разные времена. Всегда одна и та же дилемма. Мои глаза встречаются с ее глазами. — Так почему ты? Почему он? Я смотрю вниз. — …Почему я? Взгляд Фриды падает на Гришу. Он больше не плачет. Его лицо изменилось. От скорби… к ужасу… к… Решимости. — Он…! — кричит Фрида. — Он хватает скальпель — держи его! Мои глаза быстро смотрят вниз… Слишком поздно. Рука Гриши сжимает скальпель. И с отчаянным, гортанным криком… Шунк! Он вонзает лезвие глубоко в свою ладонь. — ААААААРГХ!! Мир взрывается. Пар и ветер обрушиваются на меня с ужасающей силой, врезаясь, как таран. Меня отбрасывает от земли, моя спина ударяется о пол и скользит по гладкой поверхности, врезаясь прямо перед толстой кристаллической колонной. Я изгибаюсь, используя движение, чтобы обернуться вокруг края колонны, располагая свое тело за ней, как раз вовремя. ВВВВУУУМФ!!! Еще одна ударная волна воздуха и жара проносится по комнате, и температура резко подскакивает. Затем… Он поднимается. Пятнадцать метров ростом. Мышцы, как валуны, ноги, построенные, как стволы деревьев. Толстые, жилистые руки. Он выглядит животным. Уши — длинные, эльфоподобные, и глаза, вписанные в ужасающий оскал. Атакующий Титан. Я приседаю, глаза сужены, оценивая его позу. Прежде чем я успеваю действовать… Еще один выброс пара. Я смотрю налево. Фрида… Тринадцать метров. Женская форма. Узкая талия… широкие бедра. Ее волосы развеваются, как темный шелк, а глаза слегка впалые и холодные. Титан Основатель. За секунду до того, как они бросаются, земля под моими ногами дрожит. *** Место: Стена Роза, Внешний Периметр Троста Год: 845 Время: Ночь Внешний периметр Троста был спроектирован для размещения гарнизонов и торговцев, а не для тяжести целого сегмента человеческой расы, бегущей от апокалипсиса. Падение Стены Мария ощущалось как смерть мира. Шиганшина пала первой. И когда это произошло, Титаны вошли — медленные, глупые, улыбающиеся. Десять тысяч исчезли за считанные часы. Проглочены целиком или разорваны на куски. У некоторых беженцев на одежде все еще была засохшая кровь. Некоторые не произнесли ни слова с момента прибытия. Когда Стена Мария была прорвана, еще 250 000 граждан были согнаны, затолканы или затащены внутрь Стены Роза. Теперь, на улицах Троста, они сидели: кашляли, дрожали, бормотали. Мужчины с окровавленными рукавами прижимали к себе чужих детей. Пожилые беженцы смотрели на мостовую, словно ожидали, что она превратится в могилы. Матери рыдали сухими глазами. Пекарни закрылись к закату; солдаты нормировали пайки. Часовня переполнилась к ночи. Мальчик в зашитой тунике бормотал в пустоту: «Они пришли с неба… стены, небо, все ложь…» Две женщины с самодельными одеялами прижались к рыночному навесу. Одна шептала другой: — Некоторые из них… они улыбались. Они улыбались, когда ели людей. — Я видела, как один поднял человека и просто… разорвал его пополам. — Ты не знаешь, что видела. — Знаю. Он посмотрел прямо на меня, словно ему было любопытно. Крик разорвал переулок. Мужчина выбежал на главную дорогу, глаза расширены, изо рта идет пена. — Они все еще идут! Стены нет! Этот был огромный — шестьдесят метров — красная кожа, без лица! Они придут в Трост следующими! Они идут! Голоса поднялись. Страх начал нарастать. Люди начали вставать. Кто-то крикнул: «Это правда?!» Двое офицеров Военной Полиции ворвались со стороны караульного поста. — Назад! Опуститесь! Один из них схватил мужчину за воротник и припечатал его к стене. — Общественный порядок в приоритете! Еще одно проклятое слово, и ты будешь грызть кирпичи за дверью камеры! Мужчина застонал, голова прижата к камню. — У нас и так слишком много на тарелке сегодня вечером, — прошипел Военный Полицейский, прежде чем махнуть рукой на толпу. — Вернитесь на свои места! Нет никакого прорыва Стены Роза! Никакого! Шепот остался. Но люди успокоились. Почти все. Микаса сидела неподалеку. Она не двигалась часами. Ее шарф был туго обмотан вокруг шеи, но это не помогало остановить холод в ее груди. Колени были подтянуты к груди, руки обхватывали их. Ее ботинки были мокрыми от грязи. Она наблюдала за происходящим, но на самом деле не осознавала его. В ее ушах все еще звенело от криков в Шиганшине. От того, как дрожала земля, когда Стена была прорвана… И Карла… Она сильнее сжала свои ноги. Все должно было быть по-другому. У нее теперь была сила, достаточно сильная, чтобы победить большинство взрослых мужчин в рукопашной схватке. Но в конце концов, когда это имело значение… Все, что она могла сделать, это смотреть. Смотреть, как ее мать была поднята из-под обломков этим улыбающимся Титаном и съедена… Она даже не закричала. Ханнес оттащил ее и Эрена, пока она смотрела в ужасе. Она не произнесла ни слова в течение нескольких часов. И теперь… теперь они здесь. Она услышала шарканье позади себя и ненадолго обернулась. Это были просто еще люди, заходившие с главных ворот. Большинство из них из внешних деревень… Она снова опустила голову на колени. Как кто-то должен был спать сегодня ночью? Мысль о еде была почти оскорбительной. Она не хотела есть. Она не хотела говорить. Она хотела, чтобы Титаны исчезли, мир повернулся вспять, ее мать снова стояла, улыбаясь, ругая ее за то, что она слишком серьезная. Она хотела вернуть все это. Но мир так не работал. Тем не менее… Ее дыхание замедлилось. Эрен был жив. Спал, будем надеяться. Ханнес тоже. Армин сказал, что он в порядке. И Киётака… Она закрыла глаза. Он был в Стене Сина. Далеко от этого хаоса. Слишком далеко, чтобы помочь. Но она все еще думала о нем. О том времени, когда он спас ее. О том, как он никогда не казался испуганным, даже когда должен был. У него всегда был план. Он никогда не повышал голоса. Всегда приходил, играл с ними, ел с ними выпечку… Может быть, если бы он был здесь… может быть, Карла была бы жива. Может быть, все пошло бы по-другому. Ее хватка на рукавах ослабла. Тяжесть сна начала тянуть ее тело… Та, что приходит не от комфорта, а от истощения. И когда ее мысли угасли в тишине, последней мыслью было: Киётака что-нибудь придумал бы. … … … Трост не спал. Булыжные улицы воняли, гм… грязными крестьянами. Люди уже двигались — некоторые все еще ошеломленные, другие отчаянные — пытаясь занять любое пространство или порядок, какой только могли, среди хаоса. Старый колокол часовни не звонил, но слух прошел и так. — Гарнизон раздает пайки. В порядке живой очереди! Этого было достаточно, чтобы поднять большую часть лагеря. Микаса медленно встала, ее спина болела от сна на жестком камне. Ее шарф был скомкан под головой, как подушка. Она моргнула на золотистый свет, проникающий между зданиями. «Эрен». Люди уже выстраивались в грубые очереди, и солдаты лаяли на них, чтобы они оставались на месте. Некоторые дети плакали. Одна женщина закричала, когда ее толкнули сзади. Микаса не остановилась. У нее не было времени. Она нашла Эрена там, где оставила его — внутри старого склада. Он лежал на боку, слегка свернувшись калачиком, его лицо подергивалось от того сна, который он переживал. — Эрен, — сказала она, касаясь его плеча. — Просыпайся. Он зашевелился, застонал, затем быстро заморгал. — Микаса…? — Пошли. Раздают пайки. Мы должны идти, пока очередь не стала хуже. Он медленно сел. Его одеяло было едва ли тонкой простыней. Когда он потянулся, взгляд Микасы зацепился за что-то на его шее — маленький, железный ключ на черном шнурке. Он выглядел знакомым. Этот ключ… Она не могла полностью вспомнить. Отец Эрена носил что-то похожее однажды. Но воспоминание было слишком туманным, чтобы она могла полностью вспомнить. — Пошли, — сказала она. Они добрались до пункта выдачи пайков как раз в тот момент, когда толпа удвоилась. Начались крики. Солдаты отталкивали людей. Эрен напрягся рядом с ней, глаза сузились. — Держись ближе, — сказала она ему. Они не получили хлеб из пайков напрямую — на этот раз. Но Армин нашел их. У него было три маленьких круглых хлебца в руках. Его щеки были розовыми, и он выглядел немного запыхавшимся. — Мой дедушка, — сказал Армин, протягивая хлеб. — Он сказал Военным Полицейским, что с ним дети. Нам дали достаточно на троих. Микаса взяла свой. Поверхность была твердой и сухой. Чтобы его жевать, потребуются усилия. Ее бровь нахмурилась. Этого не хватит надолго. Даже если ее наблюдательность не была похожа на Киётаки — даже если она только догадывалась, копируя то, как он сканировал комнату, — она чувствовала это в воздухе. Линии снабжения, безусловно, были в беспорядке. Трост не был построен для размещения такого количества людей. Нехватка продовольствия не приближалась, она уже наступила. «Если завтра ничего не будет… Я могу разыграть карту «мы всего лишь дети». Это может сработать». Она сделала один маленький укус. Затем, из ниоткуда, Эрен ударил своим хлебом о стену, раскрошив его. — Я возвращаюсь к Стене Мария! — крикнул он, сжав кулаки. — Я уничтожу каждого Титана! И Микаса, и Армин уставились. — Эрен, ты же не серьезно? — спросил Армин, его голос был тихим, осторожным. — Я серьезно, — огрызнулся Эрен. — Я не собираюсь гнить внутри этих Стен, как какой-то трус. Я не похож на тех парней, которые говорят громко и ничего не делают! — Эрен… — Микаса попыталась встать между ними. — Нет! — Эрен набросился на нее. — Не начинай! Не говори, что мы должны ждать его. Микаса моргнула. — Но… Киётака — если он придет сюда, если он поможет нам… — Я не хочу, чтобы он был здесь! — крикнул Эрен. — Я ничего от него не хочу! Слова ударили сильнее, чем она ожидала. Плечи Микасы выпрямились. Ее голос напряженно понизился. — Почему? — Потому что я не хочу жить за счет чужой благотворительности! — Лицо Эрена исказилось от чистого горя, ярости, стыда, всего сразу. — Киётака может идти к черту. Если вы двое хотите бежать к Стене Сина и жить безопасно в его глупом доме, валяйте. Я иду к Стене Мария. Я убью их всех. Лицо Армина побледнело. — Эрен, это… совершенно неразумно. Титаны… — Они меня не убьют! — закричал Эрен. — Я убью их! Может, единственная причина, по которой ты так против, это потому, что ты слишком слабак! И тут… ХЛОП. Кулак Микасы чисто попал Эрену по щеке. Его голова резко откинулась в сторону, и он пошатнулся назад, упав при этом. — … — Послушай себя, — сказала она. — Если неспособность убить Титана делает кого-то слабаком, то здесь все таковы. Мы таковы. Ты, я, Армин. Все мы. Эрен посмотрел на нее снизу вверх, ошеломленный, его губа кровоточила. — Мы недостаточно сильны. Пока нет. Мы не обучены. Мы недостаточно высокие. У нас нет оружия. Ты думаешь, ты можешь просто выйти за Стены и выиграть бой? Ты сам себя убьешь. Она присела рядом с ним. Ее голос смягчился, хотя глаза ее не смягчились. — Вместо того, чтобы выбрасывать свою жизнь, может, подумай о том, чтобы выжить сегодня. И завтра. И послезавтра. Как хотела бы твоя мать. Глаза Эрена начали блестеть. Микаса посмотрела вниз на хлеб, который все еще сжимала в руке. — Ты думаешь, быть сильным означает никогда не нуждаться в помощи? Хорошо. Я буду слабой. Я буду слабачкой. Если это означает, что вы двое останетесь живы. Эрен посмотрел между ней и Армином. Его дыхание прервалось, он вытирал глаза, но слезы все равно прорвались. — Прости, — сказал он тихо. — Все в порядке. Хлеб был сухой. И 3 пары любопытных глаз наблюдали за ними. *** Место: Под Часовней Райсс, Стена Роза Год: 845 Время: Ночь Деревья расплывались по краям моего зрения, и моя нога пульсировала острой, горячей болью, исходящей от застрявшего кристаллического осколка. Этого было недостаточно, чтобы остановить меня, но достаточно, чтобы замедлить. Я присел возле низко висящей ветки и провел пальцами по коре. Хрупкая. — … Достаточно хорошая. Я собрал ее вместе с мелкими палками, оторвал волокна от подлеска и оторвал полосу от своего плаща. Затем я положил несколько камней рядом с раной, чтобы сохранить структуру стабильной, туго закрепил шину и дышал носом, пока тупая боль превращалась в жжение. — … Сойдет. Я встал, затекший, но вертикальный. Распределение веса потребует привыкания, но я справлюсь. Тем не менее, мне нужна была помощь — то, чего я предпочитаю избегать. Я двигался медленно, но уверенно, через линию деревьев. Ночной воздух был густым от сажи. Обожженная пыль падала, как пепел, и когда я достиг края линии деревьев и посмотрел вперед на руины часовни, я остановился. Вот оно. Тело — если его можно так назвать — лежало поперек поля, паря в ночи. Куски блестящей плоти отслаивались, как слишком долго оставленные фрукты. Я даже мог видеть торчащие кости. Труп Титана. Атакующий Титан. И мужчина стоял на коленях прямо перед ним, спина сгорблена, глаза широко раскрыты. Гриша Йегер. Он выглядел так, словно больше не принадлежал своим собственным костям. Я шагнул вперед. Мои туфли хрустнули по битому стеклу и потрескавшейся траве. Он повернулся на звук. Его лицо было покрыто потом, пальто помято, а дыхание поверхностным. Он ничего не сказал. Я тоже, поначалу, по крайней мере. Я остановился в нескольких футах от него. Он посмотрел на меня. Я посмотрел в ответ. Прошла долгая тишина. — Если тебе нужен транспорт, — прямо сказал я, — я все еще припаркован там, где мы оставили телегу. Это недалеко. Я направляюсь туда сейчас. Его плечи двинулись с медленным, прерывистым выдохом. Слов все еще не было. — Я отвезу тебя, куда тебе нужно, — добавил я. — Все, о чем я прошу, это то, чтобы мы сделали небольшой крюк. Мы можем снова заехать в Стохес по пути. Мне понадобятся медикаменты. Я указал на свою ногу. Кристалл блестел в лунном свете, чуть ниже колена. Гриша моргнул, его внимание наконец оторвалось от неба. Его глаза опустились на мою ногу. Они дернулись. — Я… я могу осмотреть ее, — пробормотал он надломленным голосом. — Убедиться, что она не инфицирована. Осколок, гм… возможно, пропустил артерию, но… Его слова распались на полпути. Я кивнул один раз. Затем добавил: — Расскажи мне о земле, откуда ты родом. Это подействовало. Он отвернул лицо от моего, рот слегка дрожал. Его руки сжались в кулаки на бедрах. А затем — медленно — его плечи поникли, как старое здание, проседающее в бурю. — Я… — начал он, затем остановился. Он снова посмотрел на мою ногу, но, казалось, он ее не видел. — Конечно, — сказал он наконец, шепотом. Он пошевелился, чтобы встать, его ноги были жесткими, одна рука упиралась в землю. Это потребовало усилий. Когда он пошатнулся, я инстинктивно протянул руку, чтобы поддержать его. Он не вздрогнул — но моргнул, словно не ожидал прикосновения. — Ты можешь опереться на меня, — сказал он. — Если нужно. Я не ответил. Но я соответствующим образом перераспределил свой вес и подобрал его темп. Мы шли медленно, вместе, к темному силуэту телеги в нескольких метрах от нас… Наши силуэты на фоне обломков. Я прошу прощения, Фрида. Надеюсь, ты сможешь меня простить. *** Примечание переводчика: так, а вот теперь я точно-точно нихера не понимаю. Впрочем, ладно.