Глава 6

      Пора Голых деревьев была беспощадна к матерям и старикам. Синегривка, котята которой родились лишь луну назад, потеряла их до того, как маленькая, но уже по-матерински сильная Искролапка, совсем недавно ставшая воительницей Синеглазкой, начала округляться. На фоне бедствий и сложностей Голых деревьев, а особенно трагедии Синегривки, внезапно зародившаяся в юной воительнице жизнь выглядела одновременно лёгким упреком и огромной надеждой для соплеменников.              У неё был почему-то очень небольшой живот, который рос не так быстро, как следовало бы, но по подсчетам Пышноуса, срок уже должен был подходить. Синеглазка же до последнего старалась охотиться, менять подстилки, держать бдение — и всё это под пристальными взглядами соплеменников.              Слухи множились в пору Голых деревьев, как болезнь, привычная для этого времени.              Сначала сплетни родились от неизвестности. Коты Грозового племени заметили, как воительница, которая еще половину луны назад была ученицей, быстро округлилась. Даже самый мышеголовый кот бы понял, что явно не за эту половину луны успела юная воительница обеспечить себе потомство. Однако, сплетни на эту тему быстро утихли — бывало всякое в Грозовом племени, и это — не самая необычная ситуация, хоть и вела за собой лёгкий и совсем не стойкий аромат осуждения, и, что самое главное, вопроса: «Кто стал парой ученицы?»              — То ли видно, то ли нет, — ворчала одна королева. — Может быть и нет ничего? Болезнь какая-то, или показалось.              — Да точно есть! — пылко оспаривала другая. — Пышноус сам сказал, а её родная сестра, Пестролапка, подтвердила. Вот другой вопрос: кто же папаша? Она же ещё недавно в оруженосцах ходила! И луны не прошло!              А вот вопрос уже вызывал иную волну сплетен, более опасную и, несомненно, неприятную. Синеглазка сначала отбивалась от вопросов, отшучивалась, уходила от ответов, стараясь не говорить об этом как можно дольше. Каждый такой вопрос был когтем, упрямо разрывающим её и без того страдающую и израненную совесть, вынужденной разлагаться под слоем лжи, от которой уже невозможно было отказаться.              Но однажды её загнали в угол. Буквально. Несколько воительниц, среди которых были Розохвостка, Алосветик, Златошейка, окружили её у запасов мха, который она вызвалась пополнять.              — Ну, хватит уже таиться, — начала Розохвостка, как самая шумная и прямолинейная среди них. Остальные молчали. — Всё равно скоро всё видно будет. Кто отец твоих котят? Кто успел к тебе подкатить, пока ты ещё хвостиком за Алосветик бегала?              Синеглазка выронила комок мха из пасти. Её глаза забегали в поисках внезапного спасения, но его не было. Вернее, было только одно, что она берегла до последнего.              — П… Пятнистый… — выдавила она и отвела взгляд. Ложь обжигала ей горло, но воспоминания о разговоре с ним, о его помощи, о том, что он дал ей добро на эту ложь, придавали ей сил.              Розохвостка раскрыла пасть, не в силах ничего ответить. Было видно, что информация шокировала её — ведь она была довольно близка к Пятнистому, она была его ученицей раньше. И ничего не знала. А теперь её окатили, будто ледяной водой, внезапной информацией о том, что, оказывается, её уважаемый наставник… имел отношения с другой ученицей. Совсем юной, что была даже младше неё, Розохвостки. Вчерашним котёнком.              Синеглазка и без того понимала, как ужасно звучит эта ложь, созданная ради её спасения. Но сейчас ей стало особенно неприятно осознавать, как из-за этого всего Пятнистый теперь выглядит в глазах котов, которые его уважают.              Наступила оглушительная тишина.              — Пятнистый? — неуверенно подала голос Златошейка. — Но он... он же слаб… Он сильно болен, в конце концов…              — Мы... мы боялись, что нас начнут осуждать, — продолжила Синеглазка, заученно повторяя придуманную вместе с Пятнистым историю, и каждое слово обжигало ей горло. — Из-за нашей с ним разницы в возрасте. И уж тем более из-за того, что я была… ученицей. Это была наша тайна. Мы думали, что расскажем всем, когда… когда котята родятся, — неуверенно закончила она.              «Они поймут, что я лгу. Я совсем не умею лгать!»              Но, очевидно, кошки решили, что её неуверенность и дрожь в голосе признаки лишь грусти и неловкости. Любопытные горящие взгляды сменились на жалеющие и лишь в чём-то — недоверчивые. Однако, история была настолько печальной для них — умирающий кот, который может даже не дожить до рождения первенцев, и юная кошка, которая ещё не знает цену таких романов — что жалость перевесила.              — Ох, Синеглазка… — неуверенно сказала Алосветик, бывшая наставница Синеглазки. В глазах воительницы читалось сопереживание ученице в её сложной ситуации. Хорошо, что она не знала всю правду о котятах, которых носила Синеглазка, иначе бывшая ученица получила бы только презрение. А пока в её ласковых осторожных словах было только недоумение наставницы, упустившей такую крупную часть жизни своей ученицы. — Синеглазка… Он… он хороший воин. Был им до болезни. Жаль, что так вышло… Ты же понимаешь.              Синеглазка понимала. Всё понимала. Что сейчас она была грязнее, чем прежде. Слёзы навернулись ей на глаза. Она ничего не ответила.              С того момента взгляды соплеменников на неё изменились. Сплетни не утихли, нет. Они лишь изменили своё направление с «кто» на «как» — как он, такой старый и больной кот, мог… как она, такая юная, ещё живя в палатке оруженосцев, могла…              Однажды у Пятнистого попытались спросить тоже — всё же, мало ли что кошка наплетёт. Осторожно, чтоб не ранить его честь и достоинство. А он взял и прямо подтвердил, закрыв любые лазейки для дальнейших неудобных вопросов. Синеглазка была невероятно благодарна ему. Она всё ещё ухаживала за ним, приносила ему воды, меняла подстилку. Он же мог мягко прижаться щекой к боку Синеглазки или просто ласково посмотреть на неё. Доброта Синеглазки к нему и его маленькое подыгрывание их общей легенде наконец исполнили свою роль: сплетни действительно сошли на нет, оставив после себя только бесконечное чувство жалости и сопереживания истории необычной, как всё Грозовое племя думало, любви.              К концу срока Пышноус и Пестролапка чуть ли не силой загоняли Синеглазку в детскую, а она, уже не имея ни сил, ни желания отстаивать свою возможность побыть просто воительницей, которой она только недавно стала, сдалась с ним, переселившись в новое мягкое, выстланное мхом гнёздышко.              Буквально через несколько дней после переселения в детскую это и случилось. Синеглазка проснулась слишком рано от сильной боли и тяжести в животе и жалобно замяукала:              — Пышноус? Пестролапка? Кто-нибудь!..              В лаз детской просунулась огромная обеспокоенная голова Львиногрива, который обязан был охранять детскую этой ночью — Солнцезвёзд решил, что это необходимо, после того как котят Синегривки выкрали лисы или барсуки.              — Что-то случилось? Началось?              Синеглазка тяжело задышала. Это были её первые роды, и она ещё не очень хорошо понимала, что происходит. Но боль её напугала.              — Да… Наверное… Наверное, началось… Больно…              Утренний нежный свет морозного утра скользнул по её лапкам — Львиногрив убрал голову из лаза и, очевидно, побежал за помощью. Уже через несколько мгновений и пары тяжёлых вздохов в детскую протиснулись целитель и его ученица.              Пестролапка была очень обеспокоена, но не подавала виду. А Пышноус деловито трогал лапами небольшой живот, проверяя котят и состояние матери.              — Мне кажется, как я тебе и говорил, тут один котёнок. Максимум два, но если только о-о-очень маленьких. Пестролапка, дотронься. Чувствуешь, сколько котят? — ученица осторожно положила лапку на живот сестры, явно опасаясь причинить боль и переживая за реакцию Синеглазки — она ещё помнила, как резко реагировала Синегривка на её участие, когда котилась. Но Синеглазка ощутила это иначе. Для неё это прикосновение лапкой было поддержкой её близкой, её сестры — самой желанной и ласковой поддержкой, придающей силу.              — Да, мне кажется, один, но крупный, — подала спокойный голос сестра. — Тяжело будет.              Пышноус метнул на неё быстрый укоряющий взгляд.              — Пестролапка, мы такое говорим, когда это самое «тяжело» наступает.              И это «тяжело» наступило. Первый и, судя по всему, единственный котёнок был действительно большим. Синеглазка котилась с рассвета. К середине дня, когда солнце уже начало взбираться на свой пик, всё племя собралось у детской, а Синеглазка всё ещё усердно пыталась вытолкнуть котёнка из себя. Синеглазка невероятно устала, она плакала, она жалела о каждом своём шаге, который привёл её к этому дню. Она тихо завыла, думая о том, что должно быть так и умрёт в детской вместе с этим котёнком, ставшим её наказанием за весь позор, сплетни, нарушение Воинского Закона.              Пышноус, тоже изрядно уставший, краем глаза заметил то, как она бессильно опустила лапы.              — Не вздумай считать, что я и твоя сестра просто так оставим это дело, — напряженно рявкнул он. — Сложно, но возможно. Ты не первая и не последняя. Старайся!              Синеглазка напряглась. И ещё раз. И ещё один раз.              Наконец-то сквозь острую боль она почувствовала невероятное облегчение. Прозвучал влажный шлепок о подстилку изо мха. Синеглазка бессильно размякла на ней и выдохнула.              — Котик! — радостно сказала вылизывающая котёнка Пестролапка. — Огромный!              «Да я заметила, что огромный», — горько подумала Синеглазка, и устало прикрыла глаза.              Пышноус аккуратно ещё раз надавил на её живот. Синеглазка ахнула.              — И действительно, один. Как я и говорил.              — Слава Звёздному племени, — прошептала Синеглазка. — Я бы не выдержала ещё одного такого.              Наконец, благодаря усердному вылизыванию ученицы целителя, котёнок издал громкий писк. Это заставило Синеглазку, забыв о боли и усталости, вывернуться как змея, в попытке посмотреть на сыночка.              — Спокойно, Синеглазка, — весело мурлыкнула Пестролапка и подтолкнула котёнка к животу сестры. — Вот твой сын. Здоровый и большой, как лисёнок. Никто его не забирает. Он твой. Только твой и…              Пестролапка запнулась и не договорила. Пышноус осуждающе взглянул на неё, пока давал все нужные травы, которые сумел достать из своих запасов на зиму, юной матери.              — Как назовёшь его? — подобрала более нейтральный вопрос Пестролапка, которой отчаянно хотелось поучаствовать в новой жизни сестры и её первого и единственного сына.              Синеглазка же не сводила глаз с котёнка, который сразу начал жадно сосать молоко. Он был очень темненьким и полосатым, удивительно похожим как на родного отца, так и вместе с тем на приёмного, разве что чуть темнее, чем они оба. Маленький комочек тени. Да. Тени. Синеглазка молча смотрела на сына. Она подняла свой ясный взгляд на сестру, терпеливо ожидающую, когда новоиспечённая мать сообразит.              — Его будут звать Темныш. Видишь, какой серенький, почти чёрный.              — Сильное имя, — неуверенно согласилась Пестролапка с сестрой. Малыш действительно был почти не виден на фоне тёмно-зелёного мха. И совершенно не похож ни на кого в этом племени.       

      ***

             Пятнистый так и не пришёл. Шептались, что, когда ему сообщили, он обрадовался рождению сынка, но даже не смог подняться, чтоб прийти и взглянуть на него. У Синеглазки был порыв принести Темныша лично под нос Пятнистому, показать, ради какого чуда он пожертвовал безоговорочным уважением племени, ради кого он солгал вместе с ней и ради неё, вчерашней ученицы.              Но она понимала, что котёнок, пусть и крупный, ещё не открыл глазки и очень уязвим. За пределами детской было ещё слишком холодно, а Пятнистый приболел ещё сильнее — иногда Синеглазка слышала его приступы кашля и стоны от боли, даже находясь в детской. Ей было страшно. Что этот благородный кот даже не успеет увидеть того, кого назвал своим наследием при всех.              Кривуля, ясно видевшая единственным глазом извечно опечаленные глаза Синеглазки да тусклый мех Пятнистого, только качала головой — мол, тяжело ей будет, молодой дурочке. Скоро останется одна. Совсем одна со своим одним-единственным котёнком.