Часть 6

38-я параллель превратилась в линию огня и дыма. Всего через двенадцать часов после начала массированного обстрела армия КНДР перешла границу лавиной стальной техники. Основной удар пришёлся на Сеул: колонны танков и бронетранспортеров катились по шоссе, а над ними висели рои иранских беспилотников, методично уничтожавших очаги сопротивления. Порт Инчхон пал стремительно — морской десант высадился под прикрытием авиации, и немногочисленные части южнокорейской армии, не сумевшие перегруппироваться после ракетных ударов, были смяты и уничтожены. К вечеру телевизионные каналы всей Юго-Восточной Азии транслировали одни и те же кадры: флаг КНДР поднимался над президентским дворцом в Сеуле. Камеры иностранных корреспондентов успели снять это мгновение, прежде чем связь с городом оборвалась. В Токио заседание Совета национальной безопасности Японии проходило в гнетущем молчании. Огромный экран показывал спутниковую съёмку: дымящиеся руины Сеула, десятки колонн бронетехники, тянущиеся к югу, разбитые дороги, утыканные брошенными автомобилями гражданских. Министры сидели неподвижно, будто сами стали частью холодных изображений. Мациока, премьер-министр, сдерживал дрожь в голосе, но внутри у него всё клокотало. Он наконец спросил, повернувшись к министру иностранных дел Сато Такаши: — Как проходит эвакуация наших граждан? Сато перебрал бумаги, словно надеясь отыскать там более благоприятные новости, и, наконец, поднял глаза: — Основная часть эвакуирована в Пусан. Мы объявили обязательную эвакуацию из Сеула за неделю до начала конфликта. На данный момент в Пусане около двадцати тысяч наших граждан из сорока двух тысяч, находившихся в стране. Примерно три тысячи ранены в результате утренних атак. Ещё около двенадцати тысяч — без связи. Их судьба неизвестна. В нынешних условиях, когда армия Южной Кореи фактически уничтожена, организовать дальнейшую эвакуацию силами гражданских невозможно. Чтобы забрать наших людей из Пусана, нам придётся высадить военных. А это — прямое столкновение с КНДР. Мациока молчал, ритмично постукивая карандашом по столу. Каждое слово министра обжигало сознание, напоминая: выбора не осталось. Оставить десятки тысяч своих сограждан в руках армии Севера — значило расписаться в собственной политической смерти и, что хуже, в моральном поражении. Он поднял глаза и оглядел присутствующих. В их взглядах он видел то же, что и в себе: страх, сомнение, но и понимание. Все знали, к чему идёт. Он тихо вдохнул, будто прощаясь с самим собой, с человеком, который всю жизнь ненавидел войну. Но теперь война пришла к нему в кабинет, и отвернуться было невозможно. — Господа, — сказал Мациока, — готовьте план военной операции. Мы начинаем войну.