Глава четвёртая

Тишина, наступившая после ухода Ёнджуна, была густой и звонкой. Лиззи стояла на пороге, сжимая в руках заветный свёрток. Сладкий, пьянящий запах свежей выпечки, такой несвоевременный и невероятный, заполнил собой всю комнату, вытесняя запах дешёвой похлёбки и сырости. — Мама? — тихо позвала Ёнхи, глядя на неё широко раскрытыми глазами. — Это правда нам? Лиззи медленно закрыла дверь, словно боясь, что это видение испарится от сквозняка. Она вернулась к столу и развернула бумагу. Две румяные булочки, усыпанные тёмным изюмом, лежали на грубой обёртке, как драгоценности на лохмотьях. — Да, милая, — голос её дрогнул. — Это нам. Она отломила большой, пышный кусок от одной булки и протянула дочери. Та взяла его с благоговейным трепетом, как самое дорогое сокровище, и осторожно откусила. — Вкусно? — спросила Лиззи, наблюдая, как лицо девочки озаряется блаженной улыбкой. Ёнхи энергично закивала, с трудом прожевывая сладкую мякоть. — Очень! А мистер Ёнджун… он говорил как мама… та, первая. Сердце Лиззи сжалось. Она села на стул рядом с дочерью, чувствуя внезапную слабость в коленях. Она отломила маленький кусочек от второй булочки и поднесла ко рту. Вкус был ослепительным, почти болезненным после недель пресной овсянки и чёрствого хлеба. Это был вкус доброты. Незнакомой, непрошеной, но такой искренней, что слёзы сами поступили на глаза. Она быстро смахнула их тыльной стороной ладони. — Он хороший человек, — тихо сказала она больше для себя, чем для Ёнхи. Но в глубине души, под слоем благодарности, копошилась тревога. Почему? Почему он это сделал? Что ему от них нужно? Опыт жизни в бедности научил её не доверять внезапной щедрости. Но в его глазах не было ни расчета, ни снисхождения. Была лишь какая-то растерянная, глубокая боль, которую она узнала бы из тысячи. ☆*:.｡. ♡ .｡.:*☆ Ёнджун шёл по темнеющим улицам, и его сердце колотилось не от быстрого шага, а от переполнявших его чувств. Стыд за свою навязчивость смешивался с волнением и странной, непонятной радостью. Он сказал эти слова. Те самые, что хранил в самом потаённом уголке памяти. И девочка услышала. Она поняла. Он зашёл в свою каморку, снял пиджак и сел на кровать. В комнате пахло пылью и одиночеством. Но сегодня это одиночество казалось не таким абсолютным. Где-то там, в другом таком же убогом доме, две одинокие души, одна из которых говорила на языке его детства, ели булочки, которые он принёс. И это наполняло его пустую комнату каким-то новым, незнакомым смыслом. На следующее утро, выходя на маршрут, он снова положил в карман что-то помимо писем — на этот раз два спелых яблока, купленных на рынке по дороге. Он не планировал заходить. Только пройти мимо. Только оставить у двери, может быть, если никого не будет. Но судьба, казалось, сама вела его. Возле их дома он столкнулся с почтальоном, который обслуживал этот район сегодня — пожилым мистером Хиггинсом, который как раз поднимался по ступеням с одним-единственным конвертом в руке. — Ёнджун! — удивился старик. — Ты что здесь забыл? — Я… — Ёнджун сглотнул, чувствуя, как краснеет. — Я вчера письмо вручал здешней мисс Купер. Не ответили ли они случайно? Мистер Хиггинс хмыкнул. — Не думаю. Выглядит как счёт. От фабричной лавки. — Он показал тонкий конверт с узнаваемым логотипом. Лавка, где рабочие в долг брали продукты под вычет из жалования. Счета оттуда редко сулили что-то хорошее. Щемящее чувство жалости и тревоги снова сдавило грудь Ёнджуна. — Мистер Хиггинс, я могу это передать. Я как раз… по делам рядом. Мистер Хиггинс удивлённо поднял бровь, но с радостью избавился от лишней ходьбы. — Ну, ладно. Сделай одолжение. Только распишись здесь за вручение. Когда Хиггинс ушёл, Ёнджун остался стоять на тротуаре, сжимая в руке злополучный конверт и два яблока в кармане. Он снова был у их двери. И снова с путаницей в голове и нелепыми дарами в руках. Он так и не успел постучать. Дверь открылась сама, и на пороге появилась Лиззи. Она была готова к работе, но вид у неё был ещё более уставшим, чем вчера. Увидев его, она вздрогнула и замерла. — Я… почта, — проговорил Ёнджун, виновато протягивая конверт. Лиззи взглянула на логотип, и её лицо побелело. Она молча взяла конверт, не глядя сунула его в карман передника. — Спасибо, — её голос прозвучал глухо. За её спиной послышался шорох, и появилась Ёнхи. Увидев Ёнджуна, она смущённо улыбнулась. — Здравствуйте, мистер Ёнджун. И тогда он, не думая, вытащил из кармана яблоки. — Это… с прошлого раза осталось, — соврал он смущённо. — Не пропадать же добру. Лиззи посмотрела на яблоки, потом на его лицо, на котором было написано одно лишь смущение и желание помочь. И на этот раз в её глазах не было подозрения. Была лишь та же усталая покорность судьбе и капля тёплой благодарности. — Вы очень добры, — тихо сказала она, принимая фрукты. — Слишком добры. — Нет, — возразил он. — Это просто… я понимаю. И эти три слова, сказанные просто и искренне, значили между ними больше, чем длинные речи. Он понимал. Понимал её борьбу, её одиночество, её страх. Потому что он жил этим сам. Он кивнул на прощание и повернулся, чтобы уйти, но её голос остановил его. — Мистер Ёнджун! Он обернулся. Лиззи стояла, крепче сжимая яблоки в руке, и смотрела ему прямо в глаза. — Заходите как-нибудь… на чай. Если время найдётся. Мы всегда… мы всегда рады. Она произнесла это с некоторой нерешительностью, как будто сама не верила в то, что говорила. Но приглашение было сделано. Ёнджун замер, а потом медленно улыбнулся. Это была первая искренняя улыбка, которую Лиззи видела на его лице. Она преобразила его всё лицо, сделав его моложе и мягче. — Я обязательно зайду, мисс Купер. Обязательно.