Поверженный коршун

Я в удивлении поскакал за ногайцем, уверенный, что у него есть ещё идея. Но когда мы промчали мимо орущего Григория, нападавшего с топором Василия, Исмаил хлестнул коня, вырвался вперёд — к первым воротам, где дымила башня. Я удивился тому, что мы скачем прямиком к выходу. Частокол остался позади и чавкающая грязь заменилась на высокую траву. Исмаил отступал. Я пошёл за ним. За нами метнулся башкирско-ногайский отряд. «Но почему? А может, мне не следовало бросаться за ним?» — Эй, мы куда?! — крикнул я, но Исмаил не ответил. В битве он никогда меня не игнорировал, что ещё больше меня озадачило. — Абау! Почему?! — взвыл я. До боли обидно покидать позиции, которые мы успешно прошли. Мы прорвались в крепость! А сейчас убегаем! И под железной маской не увидишь лицо Исмаила. Что он задумал? Копыта лошадей клацнули об каменные пласты. Сзади нас гнали — я слышал радостные свисты. Развернулся бы, чтобы стереть ухмылку с этих наглых рож. Вырвать им язык! Но оставлять своих людей и оставаться одному с тремя воплощениями я не собирался. Бессмысленно. «Так позорно ушли. Может, чтобы ударить ещё раз? Может, мы хитрим и заводим их в лес? Но лучников же мы в лесу не оставляли. Не успеем организоваться и встать на позицию. Да и глупая это была бы затея!» Отряд рассыпался по лесу, муравьями между травы. Мы исчезли с поля зрения преследователей. Я заметил, что Исмаил не имел чёткого направления — он просто шёл вперёд, ветки хлестали его и попадали в меня. — Ай, Аллам! Да что ты делаешь! — рявкнул я, догоняя Исмаила. Я заметил, что Исмаил не крепко держал спину, покачивался и тут начал заваливаться в бок. И я понял, что произошло. Я толкнул ногайца снова в седло, лошадь без управления начала терять скорость. — Исмаил! Ты ранен?! — я, не смотря на боль летящих в меня веток, догнал ногайца и попытался придержать Исмаила на коне, схватив за край брони на плече. Но тот навалился на другую сторону, выскользнул из моих рук и сполз с лошади. Из-за ран и усталости я не мог его удержать. — Атаҡ! Не падай! — успел я вскрикнуть, останавливая лошадь. Ногаец рухнул сразу на колени, лихорадочно царапая края железной маски. Наконец Исмаил стянул с себя железную маску и сплюнул кровь. Испуганный конь кружил рядом. — О нет... — прошептал я, оказавшись возле него. — Куда попали? Я поднял за плечи сгорбившегося, как гибкий стебель под тяжестью плода, ногайца. Он скривился, увидев близко мое лицо, сжал мокрые от крови губы. «Подстрелили? Он умирает?!» — Не трогай меня, — просипел он и вяло мотнул головой, пытался подняться, но завался на бок, я подхватил его, не дав упасть. Исмаил довольно быстро побледнел, его кожа казалась даже серой, а на лице застыло потерянное выражение. Усилием втягивая воздух, ногаец лихорадочно тянул за ворот своих кожаных доспехов, захлёбываясь кислородом. Неужели ему лёгкое пробили? Меня самого бросило в пот, а сердце сжало холодными пальцами. «Нас же так догонят! Но если я повезу его — он умереть может. Может, это последние минуты Исмаила?» Я начал шарить руками по измазанной кровью крепкой броне, нашёл шнуры по бокам и пытался их развязать. Исмаил упорно пытался убрать мои руки, мотая головой. Я не обращал внимания на его рассерженный взгляд. «Лишь бы не умер... хоть попытаться ему помочь!» Я ослабил доспех, под шумное дыхание над ухом снял наплечники, шлем и стянул через голову күн һауыт, освободив наконец Исмаила от тяжёлой военной одежды. Тут он облегчённо вздохнул и больше не сопротивлялся и не толкался, опустил голову. — Только держись! — взмолился я. Исмаил меня не слушал, чем ещё больше меня пугал. Его рассеянный взгляд скользил по траве, временами он поднимал голову, задерживал взгляд на мне, но не мог ничего сказать, хрипел, от чего мне самому казалось, что я не могу дышать. Я прислушался, пытаясь уловить звуки надвигающихся людей. Треск ветвей, голоса вдалеке. Ещё далеко, ещё не найдут. Я был на пределе, но старался не терять бдительность. Забудусь тут — и доберутся до нас урусы. А они жалеть не будут. Исмаил заметно начал затихать, как лис на издыхании, попавший в петлю, от чего у меня сердце сжалось. Его тянуло к земле, но он еще пытался удержаться, опираясь на дрожащие ладони. — Исмаил... потерпи, пожалуйста, — прошептал я, поднимая за плечи ослабшего Исмаила. Он из-подлобья посмотрел на меня прояснившимися глазами. Мои руки прошлись по груди, по мокрому мятому хлопку, но не зацепились за липкое, мокрое — за края порванной ткани. "Раны нет? Тогда... неужели внутри порвалось? Рёбра? Кажется, кости целы. Грудь не разбита. Тогда что с ним? Почему он едва дышит?" Голова Исмаила медленно опустилась мне на плечо. А после ногаец вовсе завалился на меня, как труп лошади. Под его тяжестью я сам чуть не упал на спину. Ногаец сполз с меня — я перехватил его. — Исмаил... — прошептал я, осторожно встряхнув его за плечо. Ногаец уже не реагировал. — Исмаил! Не надо! Зинһар... Я чувствовал преследователей, рыщущих по лесу, ломая ветки. А я тут с Исмаилом — в самом беззащитном состоянии! Я рукавом вытер кровь с губ и подбородка Исмаила. "Да как так! Словно выкованный из железа, несокрушимый Исмаил сейчас лежал на моих руках, едва дыша. А вдруг он умирает?" Так быстро воплощения сознания не теряют. А вдруг он не выдержит дорогу, учитывая, что у него кровь пошла внутрь, в лёгкие? Тряска на лошади его доведёт до глубокого сна — если не отправит к праотцам. — Преследователи... — вырвалось у меня со вздохом, я скосил глаза на лес. — Слишком близко. Но рисковать здоровьем Исмаила я не мог. — Сейчас, потерпи, — я осторожно положил ногайца на землю, стянул с седла Агидель мешок и принялся в ней копаться. «Надо успеть! Надо хоть что-то сделать! Должен успеть!» Я лихорадочно ворошился в мешке, зацепившись об иглу пальцем. На мотке с ниткой на землю упал точильный камень и хлопковая салфетка. На самом дне было то, что нужно — стопка широкой ткани, как раз для перевязки. Я начал торопливо обматывать тощую грудь с выпирающими рёбрами, как у собаки. Если он не будет дышать полной грудью — есть шанс, что быстро восстановится. Но внутренняя рана намного опаснее наружной. «Вот же не повезло! Бедный Исмаил, ему постоянно не везёт. Кире кеше...» Я при всём желании не смогу полностью облегчить его страдания. От таких ран простые смертные умирают. Проигрыша и близости смерти так не испугался, как ранения Исмаила. Уж этого точно не должно было случиться! Такой сильный воин... Как так?! Я скосил глаза в сторону леса. Они шли на нас. "Шакалы... добить решили. Не позволю!" Я перекинул руку бия через плечо. Я намеревался положить ногайца через седло и уходить. — Уйдём глубоко в лес. Я там тебе помогу, — прошептал я ему, зная, что он не услышит. Встать я с бессознательным Исмаилом не успел — бий дёрнулся в приступе боли. Рассеянный ужас промелькнул в мутных глазах. Он схватился внезапно за меня, сжав плечи чуть ли не до хруста ключиц, заставив меня вскрикнуть от неожиданности. Я схватился за его твёрдые запястья. Его зубы обнажились в зверином оскале, а с горла вырвался дикий рык. В этот момент, когда глядел в обезумевшие от боли жёлтые глаза, я думал, что он хочет меня убить. Это были не те гордые, надменные глаза, сверкающие, как янтарь на женских нагрудниках. Это был первобытный ужас. — Сарайчик... мой город... — прохрипел Исмаил, отрывисто дыша. Я замер, чувствуя, как от напряжения у ногайца трясутся руки. Его самого трясло. "Да не может от ран с ума сходить Исмаил! Это что-то другое. Ены мучают? Что внутри его рвёт органы?" Тут он швырнул меня в сторону и взревел, обрушив кулаки на каменистую землю — брызнула кровь на острые края камней. Я вскочил на ноги, ожидая атаку. Исмаил снова ударил руки об камни, ещё больше обагрив их. И снова. Словно пытался уничтожить свои кисти рук. — Хватит! — схватил я плечи Исмаила и грубо встряхнул. — Хватит! — не заботясь о том, что нас услышат. Тот ударил мокрыми от крови ладонями мне в грудь так, что выбил воздух из лёгких, я упал на спину. Бия снова согнул приступ, и Исмаил сжал рот рукой, сдерживая крик. — Исмаил! Возьми себя в руки! — я вцепился в плечи Исмаила, попытался его обездвижить. — Всё в порядке! Тот поднял глаза на меня, сжал мокрые от крови губы в узкую полоску, продолжая метать молнии янтарными глазами в мою сторону. — Я в состоянии сам встать! — рявкнул на меня ногаец так, словно это я был виноват в том, что ему плохо. - Слава Всевышнему! Пришёл в себя.- вырвалось у меня. Я оглянулся. Всё... враги поймали след. Треск, голоса, топот копыт — ещё ближе. Они стремительно идут прямо на нас. Голоса ближе, я уже различал голоса двоих. Топот копыт и треск ломающихся ветвей. Я потянул Исмаила за руку и пытался его поднять. — Ради Всевышнего, отстань от меня, Байрас! — взвыл раненым зверем Исмаил. Исмаил сам был растерян тем, что с ним происходит, но и принимать помощь отказывался. "Баран. Упрямый ишак." — Они идут! — я упорно схватил Исмаила за талию и почти поднял его. Бий внезапно встал сам, однако пошатнулся. Я тут же подхватил его и потащил к Агидель. — Эй, я на своей поеду! — Упадёшь! Я придерживать буду, — упрямо тянулся я к лошади. — Агидель, айда сюда. — Нет уж! — прохрипел Исмаил. — В плен попадёшь! — прошипел я. Исмаил вырвался из моих рук, сделал пару нетвёрдых шагов и схватился за седло своего коня. — Еңмеш! — буркнул я, но помог ногайцу забраться на седло. Скатился бы с крупа лошади, если бы я не толкнул его в седло. — Мои вещи забери! Но! — Исмаил стекнул лошадь и бросился к лесу. Я же скривился, видя, как, несмотря на вялость, бий галопом гонит коня. Он сейчас всё у себя там перетрясёт! - Вот они, негодяи! — послышался голос Ярославля. Мелькнула в кустах белокурая голова Василия. Схватив доспехи ногайца, я вытряс с мешка всё лишнее и торопливо сунул туда. Прямо перед Ярославлем я бросился на Агидель, запрыгнул на неё. Рядом с копытами перепуганной Агидель раздался выстрел, поднялась пыль, и она бросилась наутёк. Я слышал выстрелы за собой. Я мелькал между деревьями зайцем, видя перед собой силуэт Исмаила. Следил и молился, чтобы он держался на коне. «Лишь бы не упал. Лишь бы держался». Крики. Ругательства на русском языке. Нас проклинали. Раздавались выстрелы. Я же снова убегал, молясь, чтобы в спину не ужалила пуля. Если ногайца зацепят, он мог и умереть. «Если упадёт — не брошу. Вместе будем. Никто не позаботится о нём в плену. Тем более с его упрямством». Кочевники — дети ветра. Даже на раненых крыльях они быстрее. Лес и стрельцы остались далеко. Мы перешли в луга, галопом ушли с гор. Из луга — снова лесные дороги и снова луга. Мы ушли совсем далеко и неизвестно куда. Ногаец был впереди, сгорбленный, тёмные волосы развеваются на ветру. Он хорошо держался. Удивительно. Но Исмаил отдалялся. Он нещадно рвал своего коня, не жалея — хлестал её. Куда?! — Туҡта! — крикнул я, пытаясь перекричать гул ветра. Но Исмаил меня не слушал. Словно за ним гнался разъярённый медведь. — Исмаил! — я стегнул лошадь и начал его догонять. Почему он скачет, не обращая внимания на меня? Я не снижал темп. Давно так не скакал. Жалко лошадь так мучить. Степь, лес мелькали перед глазами, ветер бил в лицо, одежда шумно развевалась, Агидель опустила уши и вытянула голову. Если навернёшься — разобьёшься насмерть. А Исмаил… дурак! Мы теперь скакали параллельно, но для Исмаила я словно не существовал. Я потянулся к нему на скаку, с риском упасть под копыта лошадей и свернуть шею. Я сумел перехватить поводья ногайца. — Отпусти! Домой! — дёрнул Исмаил кожаный ремень на себя, чуть не свалив меня. — Останови коня! — перекричал я ветер. Я потянул поводья в свою сторону и крикнул: — Трррр! Наши лошади взбрыкнули, чуть не ударившись боками, и начали останавливаться. — Не мешай! Убью! — взвыл Исмаил, пытаясь вырвать из моих рук поводья. — Тррр! — ещё громче и настойчивее сказал я. Лошадь ногайца захрапела, Исмаила встряхнуло, он чуть не слетел с седла. Я соскользнул с седла, отцепился от коня бия, схватился за гриву Агидель, зацепился ногой за седло. Рядом с головой мелькали резвые ноги лошади. Чуть не задела — твёрдыми костями, я еле держал голову, иначе попадёт по голове — и упаду под копыта лошадей. Тут я неожиданно почувствовал крепкую руку на шкирке. «Он не даёт мне упасть?» Исмаил держал меня за халат, начал тянуть вверх — край воротника прижало мне горло. Я сделал рывок вверх и зацепился за седло рукой. Наши лошади перешли на торопливый шаг. И я забрался на лошадь обратно и распластался на Агидель, еле дыша. После мы, наконец, остановились. Голова гудела от такой скачки. Меня чуть ли не шатало на седле от тяжёлого дыхания разгорячённой Агидель. "Лошади… бахыр аттар…" Исмаил спрыгнул на землю. Я тоже сполз с лошади. Я думал, он сейчас бросится с кулаками на меня. Но Исмаил опустился на землю, закрыв лицо грязными ладонями, с высохшими потёками крови. Я стоял, опершись на седло, тяжело дыша; загнанные, разгорячённые лошади тоже шумно вбирали воздух. Лошадь Исмаила уже открыла пасть — вся вымокла, бедолага. Исмаил сидел молча, даже не шевелился. Только подрагивали плечи в отрывистом дыхании. Но вдруг я подумал, что через некоторое время Исмаил может вовсе потерять сознание. Он держится на одном упрямстве. — Проиграли, — выдохнул Исмаил. — Твари! — рявкнул он и захлебнулся в кашле. Я боялся, что Исмаил сейчас снова начнёт вести себя жутко, словно одержимый джиннами. Я мысленно читал дуа, вслух боялся — а вдруг накинется на меня? Я едва заставил себя двинуться в сторону сгорбившейся фигуры, вспомнил, что оставил принадлежности для лечения там. Сам дурак — оставил бы доспехи, лучше бы лекарства взял. "Зачем только бия послушал. Вот как мне ему помочь?" — Тебе необходимо лечь! — на выдохе произнёс я, опускаясь рядом. Ногаец посмотрел на меня, как на идиота, скривил губы, чтобы снова бросить едкие слова, но, видимо, сил не было метать ядовитые шипы. Он снова опустил голову. Даже не толкнул и не замахнулся. — Позорно ушли... — тихо произнёс он. — Так позорно. - Потом ещё пойдём и кәрәктәрен бирербеҙ. Исмаил не смотрел на меня, он сидел так напряжённо, словно вот-вот упадёт. Я осторожно опустил руку на плечо бия: — Исмаил, я сейчас постелю покрывало. Отдохни. Тебе лежать надо. Исмаил издал раздражённый стон, смахнув мою руку с плеча. — В груди не горит? Мне кажется, внутрь кровь у тебя пошла, — спросил я, игнорируя грубость ногайца. — Всё нормально, — отмахнулся Исмаил, щупая область сердца. — Уйди. «Врёт. Глупец, гордость — гордость. А если умрёт, а? Баран!» Я встал, отцепил с седла бурдюк и снова оказался рядом с бием. Ноги у меня тряслись от напряжения. Накатался вниз головой, ладно хоть шапка не слетела. А мог вообще без головы остаться. — Попей айран на травах. Легче станет. Исмаил поднял недоумённый взгляд. Я присел рядом, протягивая бурдюк, но бий даже не думал её принимать. — Обойдусь! — прихрипел ногаец. — Да хватит сопротивляться! Бала һымаҡ! — не выдержал я. — Что тебе от меня надо? — вяло спросил он, опуская голову. — Чтобы ты отдохнул. — Я ещё раз спрашиваю, — голос ногайца стал твёрже гранита, — что ты от меня хочешь? Исмаил снова с трудом поднял голову, он едва держал спину. Я хотел его придержать, да это могло разозлить бия. Начнёт орать — себе хуже сделает. Я не знал, что ответить на его вопрос. Что он вообще имел в виду? — Я не сдохну. И не надейся, — Исмаил нашёл под рубашкой узел, я же понял, что он хочет сделать. — Не снимай! — Туго, да и зачем меня перевязывать? — Чтобы не набирал полностью в үпкә воздух и не раскрывал раны. Исмаил скосил на меня глаза и трясущимися руками начал распускать узел. — И не разговаривай — травмируешь себя, и не дыши глубоко. Исмаил криво усмехнулся и всё же начал снимать бинты. «Что мне делать с этим идиотом?!» — Не снимай! — я пытался схватиться за запястья бия. Ногаец остановил меня рукой, но не стал снова грубо отталкивать. — Исмаил, ты себе же хуже делаешь. Зачем? — с усталой злобой пробормотал я. — Байрас, я в порядке, — уже более спокойно произнёс ногаец. — Это был разовый приступ. Нет у меня ран. Успокойся уже. Забери. Перевяжись сам. Тебя задели? — протянул он ткань. — Тебе они нужнее. Я в порядке. — Меня брезгуешь? — он пытался говорить со мной в той манере, в какой обычно говорил. Но я чувствовал фальшь. — Да нет же! — воскликнул я. Длинную чёлку сдуло ветром, полностью открыв лицо Исмаила. И я уловил тревожный блеск в его глазах. Его тело было напряжено. И если бы не слабость, то ногаец бы уже скакал, бежал, полз — но не сидел на месте, напряжённый, как перетянутая струна домбры. Но он разговаривал, дышал, да и мог сидеть, в конце концов. При ране такую скачку бы не пережил. Я уже понял, что с ним произошло, но от этого не легче. Физическое тело цело, но энергетическое у него кровоточит. Фантомная боль. Это ужасная вещь. Когда народ страдает, а воплощение далеко от места событий, он всё равно испытывает боль. Признак того, что воплощение на грани гибели. — Ты ранен, — вздохнул Исмаил. — Нет, — мотнул я головой. — Ранили, но не вижу… В спину попали, да? Вот тебя и нужно перевязать. — Нет, я цел, — мотнул головой я. Я действительно легко отделался, правда, голова болит — сколько мне прилетело по ней. — Лошадь свою чуть не загнал, — Исмаил повернулся в сторону своего коня. Он уловил мой потрясённый взгляд и, кажется, понял, о чём я думаю. И о том, что я догадался о том, что с ним происходит — Ладно, дай свой айран, — мрачно произнёс ногаец и протянул руку. Я открыл бурдюк и поднёс к его лицу напиток, но тот дёрнул лицо в сторону, схватил ёмкость за узкое горлышко и начал залпом пить. Казалось, действительно силы возвращались к бию. Голос стал твёрже, взгляд яснее. Словно и не валялся без сознания под деревьями, харкая кровью, как поверженный орёл, упавший с неба. «Ну хотя бы не умирает. Я уж чуть "Ясин" ему не начал читать». Ногайца до сих пор потряхивало. Скорее всего, боль не ушла. Исмаил просто терпит её, не показывает. — Вкусно. Пряные травы. Тьмин чувствую, — натянул губы в улыбку. «Это он отвлечь меня пытается?» — Воды хочешь? — У меня у самого есть. Байрас, а почему от тебя так странно пахнет? Я нервно засопел. Вспоминать, как я встретился с харамом, не хотелось. Исмаил ещё тактично спросил. Я начал себя обнюхивать. «Мороз по коже от того, как от меня смердит. Ужас! Выкину всю эту одежду, вплоть до нижнего белья!» Я скинул с себя халат, осмотрел потемневшие штаны, позабыв на мгновение обо всём. — И ты где так перепачкался? — У урусов и испачкался, — буркнул я. — Помойся, невыносимо рядом с тобой находиться. Меньше надо было с молодым казаком там обниматься. Тот медленно встал, подошёл к Агидель, заставив ту испугаться и дёрнуться в сторону. — Доспехи мои подай. Убегает от меня лошадь твоя, — Исмаил начал торопливо поправлять одежду, заправил рубашку в штаны. Я стянул с Агидели мешок. — Мы что? Снова будем атаковать крепость? — В другой раз. Мне нужно уезжать, — ногаец привязал мешок к седлу своего коня. — Тебе? — Да, мне. — Скажи, что случилось? И что мне делать? — Делай всё, чтобы вытравить из себя тех, кого впустил. Придумай, ты же горазд на всякие необычные идеи. — Ты меня бросаешь? — Бросаю? — прыснул Исмаил. — Да ты меня всё время выгнать пытался, — горько усмехнулся Исмаил. — И что с того? — ответил я. Внутри дрогнуло от того, что он произнёс с обидой. Я уже осознал, что Исмаил не в состоянии воевать. Зачем только начал... Бий повернулся и сверкнул тёмными медовыми глазами: — Я разберусь позже. Всё равно не оставлю это просто так. Так что не жди, что избавишься от меня, — казалось, даже весело произнёс Исмаил, но это было так противоестественно. — Да хоть ночь потерпи. Глупо после такого сразу садиться на лошадь. Тем более уставшую. — Байрас! Отстань уже. — Ты домой? Что произошло на твоих землях? Что происходит? — Не твоего ума дело! — начал снова становиться прежним Исмаил. — Ты в разгар битвы... — Байрас! — перебил Исмаил. — Сколько можно меня терзать! — А вещи? — Вещи отправь с отрядом. Они сейчас пойдут следом. — Ты всех, что ли, ногайцев забираешь? — Байрас! — рявкнул Исмаил. — Хватит задавать вопросы! — Упадёшь с коня! — воскликнул я, хватаясь за поводья его лошади. — Кто тебе поможет?! "Всё же он действительно решил уходить?" Да и без слов понимал — у Исмаила беда случилась на Родине. Он вынужден свернуть обратно. Но Исмаил сможет сам о себе позаботиться? Исмаил дёрнул поводья в ответ: — В привычку, что ли, вошло хвататься за моего коня? — Как я отпущу тебя в таком состоянии? — тут я запнулся, растерялся от своих слов. Я опустил глаза, Исмаил сорвал с рук ремешок. "Пусть идёт. Он всё равно не послушает меня». — Я вернусь, — спустя некоторое время ответил Исмаил. — И снова будешь ныть, что я тебя обижаю. Я тяжело вздохнул: — Я провожу тебя. — Не надо, — Исмаил довольно легко запрыгнул на лошадь. — Иди свои проблемы решай. Сам себе помочь не можешь. Я поднял на него глаза. Исмаил отвёл взгляд. — Свидимся ещё, если даст Всевышний, — проворчал ногаец, пристраиваясь в седле, проверяя оружие. Но я уловил сомнение в его голосе. Это ещё больше насторожило меня. А не прощается ли он, как будто больше не увидимся? Он долго на меня смотрел, словно хотел что-то сказать. Знакомый, забытый взгляд. Какой-то тёплый что ли… Или показалось? — Иҫән-һау йөрө, — пробормотал я. Я вспомнил. Он так на меня смотрел, когда благодарил меня. Но сейчас заветного слова «рәхмәт» я от него не услышал. — И только попробуй кому-то сказать о том, что произошло — язык вырву, — бросил Исмаил, развернул коня и заторопился в путь. Я же остался провожать его взглядом. Тут он развернулся. Я удивлённо замер. «Передумал? Решил остаться и полечиться?» Я видел лицо Исмаила. Оно было не таким надменным, как обычно. Больше уставшим и рассеянным. Его лошадь нетерпеливо топталась на месте, не понимая, чего хочет от неё хозяин. Исмаил не отрывал от меня взгляда. Вот, наконец, образумился! Понял, что глупость — в одиночку уходить в таком состоянии. Но Ногаец кивнул мне, стегнул коня и бросился прочь. "Нет. Не образумился. Он же не уходит, чтобы умереть в одиночку?" Мне стало стыдно за то, что я так расчувствовался. Но этот чёртов бий меня напугал. Голова закружилась, вспомнилась боль от удара. Я опустился на землю. И тут, словно всё вместе со мной рухнуло, и силы ручьями вылились на землю. Страшно подумать о том, что произошло. Ещё немного — и я мог быть в плену с Исмаилом. После всего этого. Осада крепости. Как я лез в стену. Как едва успел разблокировать ворота. Битва. Погоня. Состояние Исмаила. Всё это… Ну, хотя бы Исмаил жив. Надеюсь. — Придурок, — выдохнул я. «Хватается за меня, а у самого на Родине проблемы. Как же я устал». «Крепость… үҙәгемә үткән крепость…» Тут я внезапно зацепился за уходящую мысль. «Исмаил цепляется за меня. Да. Но всё равно отталкивает. Я ему нужен только как ресурс? Больше ничего?» Я не хотел признаваться, но страшно остаться одному в самый разгар. Тяжёлым камнем на мне висит это ярмо. Крепость словно прямо на моём горбу построили. Я обречён. Но бросать это дело нельзя. Перед закрытыми глазами метались языки пламени, слышалась русская ругань, и тряслись руки от напряжения. Что мне делать? Как быть?