Яҙмыш(судьба)

Силуэт исчез за горизонтом давно, ветер обдувал моё лицо, остужая пыл. Я стоял в оцепенении. Наконец отошёл от того, что случилось. Чуть не попал в плен в крепости, чуть не опрокинули на меня кипяток, но поход был, можно сказать, успешен — если не считать, что Исмаила схватил приступ. «Да пусть катится куда угодно, шакал! Мне плевать, что с ним будет! Для этого есть его родня. Пусть они пекутся о нём! Поделом этому придурку. Если помрёт — сам виноват! Баран! Аңра! Что он вообще творит?» Внезапный порыв ветра ударил в лицо, подняв пыль и развеяв запах степных трав. Я закрыл глаза — и тут передо мной предстали горящие башни крепости и злые, холодные, как льдины, глаза Василия, треск огня, дым и вопли. "Должен ли я радоваться успеху? Мы не в плену. Задача, как бы то ни было, выполнена. Я ведь хотел отомстить. Но это не останется без ответа. Нелегко избавиться от Албасты, который уже знает дорогу к крови людей; она возвращается, сколько ни молись. " Я опустился на траву, поджав ноги, и начал хлебать оставшийся айран — Исмаил выдул почти весь бурдюк. Я не мог не думать о том, что стало с Айнуром. О том, кому открыло путь павшее Казанское Ханство. Айнур избегал битв и провокаций по словам Исмаила, а я нарываюсь сам. "Возможно, я погибну. Сожгут дотла, превратят в покорную марионетку, как Айнура. Но хоть какой-то шанс на свободу я не отпущу. Я хватался за невесомый лучик света в надежде, что смогу выбить себе место под солнцем. А теперь меня окружила мгла. Но тонуть в ней так просто я не собирался. Я начал эту игру — ещё рано отступать." «Стоит ли ругать Исмаила за то, что он усугубил мне ситуацию? Нет, я сам сделал выбор пойти за ним. Я хотел напасть, отомстить, напугать. А как ещё можно было защитить себя? Правда, я рассчитывал, что он и дальше будет рядом. Но винить его я не могу. Тем более, а как еще я мог поступить?" Было уже позднее утро. Солнце поднялось высоко, от ночной прохлады — ни следа. Словно и не было. Вокруг было солнечно, птицы также пели трели, высоко в небе летал орёл, чей далекий протяжный крик навевал тоску, ветер шелестел травой, разнося аромат. Но на душе у меня росла дыра. Мне не было места в этом мире. Фыркнула Агидель, мотнула головой и снова принялась щипать траву. Я шумно вздохнул — и в нос ударил запах харама. Я обнюхал свой любимый елян, покрытый кровью, пылью и затвердевшей грязью. «Первым делом вымыться надо! От самого себя противно!»

***

Остановился я у мелкого заросшего пруда, чьи берега уже заросли осокой и камышами. Я спрыгнул на мягкий берег, шуганув лягушат и свору мошкары. Едва пробился сквозь ветви густых кустов и камыш и бухнулся в травянистую воду, как мешок зерна, прямо в еляне. Погрузился в воду, открыл глаза уже в подводном царстве: тёмном, зелёном, травяном. Халат отяжелел, впитав воду; водоросли и тина прилипли к одежде. Лягушатник, а не озеро, но всё же оно чище меня. Я отплыл дальше от берега, стараясь не напороться на острые корни осоки. Над головой раздалось шипение, я дёрнулся в сторону. Оказалось, я плыл к лебедихе, сидящей на яйцах в камышах. Она опускала ниже длинную шею, издавая жуткий звук. "Дети Хомай, лебёдушки! Прекраснейшие создания, нежны, белы, словно спустились с небес. Но характер у них пострашнее, чем у гусей. Утопить могут. Их воплощение, когда-то было человеком, прекрасной девой, но осталась в обличии птицы в знак скорби о своем любимом. Мне дядя Карагул говорил, что это моя мама стала лебедем, правда он соврал ребенку, которому не хотел объяснять куда делась его әсәй. При чем про моего отца он прямо говорил: умер, вон там похоронен. А про маму соврал, видимо не хотел слышать мое нытье. Но трепетное отношение к лебедям у меня осталось. В детстве я часами заворожено наблюдал за ними, пытался приблизиться к гнездам и искал, среди них свою маму. Но ни одна из них меня не узнала, шипела на меня. Я еще и переживал, что мама превратившись в лебедя забыла меня и теперь любит своих лебедят, а не меня. Глупо, но с мыслью, что где-то рядом мать, мне было проще жить. Потому что Карагул был невыносим." Агидель походила вдоль берега, пытаясь найти твёрдое место, где можно попить воды. Я подплыл ближе к пологому берегу, решив не дразнить птицу, пока она не перешла к решительным действиям. Агидель пила жадно, бедняга, а лошадь Исмаила так и скачет без отдыха и воды. Правда, Исмаил, несмотря на то, что стал жесток, никогда не пренебрегал своей лошадью. Он к лошадям относится лучше, чем к окружающим. Нарвав мыльника, я разделся догола, сел по пояс в воду. Одежда отмокала рядом. А я с шипением полоскал синяки, щупал шишку на голове. И не заметил, что у меня было много ссадин. Впрочем, я легко отделался. Повезло. А ведь я несколько раз чуть не попал в плен. Что бы тогда было? Напротив была деревня. Я видел, как купались дети. Белые, красные рубашки на песке, чёрные головы в воде. И тут они заголосили и начали лихорадочно собираться, одеваться. У меня на душе похолодело. "Беда? Враги?" Увидев появившиеся из лесу силуэты всадников с копьями, выдохнул. Башкирский отряд вернулся домой. И из изб и юрт повыскакивали женщины в красных платьях, седые старики, дети. Осторожно несли раненых, кто-то опускал голову над завернутыми в кошму телами, а кто-то радостно бросался в объятия выживших. «Чего я нервничаю? Я бы почуял чужих издалека». "А люди… они и не знают, что душа их народа сейчас сидит в пруду напротив, но явно чувствуют подъём патриотизма. Внезапные приступы любви к народу, к семье, к предкам, сентиментальные порывы к памяти, творческому достоянию. Сила духа, желание защитить и бороться — на это особенно сильно реагируют тонко чувствующие люди, которые начинают петь поэмы." А я медленно смывал с себя остатки былой битвы и грязь. С меня три пота сошло за эту ночь, голова гудела от недосыпа и пережитых впечатлений. Веки тяжелели. Я тёр кожу песком, пытаясь оттереть запах крепости, чтобы снова меня окружал запах мёда, липы. Свой родной запах. Правда, теперь я больше тиной и прудом пах, но это тоже ничего. Я снова поднял глаза на деревню. "Даже разорванные между ханствами башкиры остались башкирами, ибо живо их воплощение, которое хранит память народа. Они помнят, они чтят." Я вышел выжимать одежду. Развесил всё на ветвях деревьев. На голую спину садились комары. Я поторопился снова погрузиться в воду. Агидель стояла в воде, взмахивая хвостом, отгоняя оводов. Я намылил голову остатками мыльника. "Эта деревня участвовала в атаке… Род Мин настороженно относится к чужакам, будь они другим народом или другим родом. Они жили деревнями, но часть летом уходила на тебенёвку и ставила юрты в кочевьях." "Если настигнет месть, налет, то никого не пощадят, если захотят ответить за крепость!' Я представил эту деревню в огне — и мне стало плохо. Напуганных людей, кричащих женщин, метавшихся, как мишень перед всадниками, плачущих детей, прижимающихся к матерям. И тут моя решительность дала трещину. Я хочу уберечь людей. Честь честью, но человеческие жизни… "Есть вариант — пасть к ногам и стать рабом. Зато живым. И мой народ будет слугами. Придушат свободолюбивый нрав. Но… зато будет жить. Пока будет угоден господину. Как дворовые собаки. Делать всё, чтобы быть безопасным, не провоцировать. А я умру, потому что народ не сможет играть по чужим правилам. И всё — исчезну в истории, как тысячи тех, кто был до нас. А за мной накопленный мной опыт, мудрость, сказки, обычаи и знания, которые передавали из поколения в поколение. И потеряет ценность того, что я так трепетно берёг." "Но будут ли они в безопасности, если превратятся в ресурс? Их будут отправлять в самые ужасные битвы, отбирать лучшие земли, запрещать жить как хотят. Защитника у них уже не будет. Я порой забываю, что всего лишь плод любви и сплочённости. Рождённый из сказок, обычаев, песен, истории. Мой народ ценит свободу и гордость, а при ханской власти без угнетённых никак. Это человеческий порок. Мои люди не хотят быть угнетёнными. Но сейчас это под угрозой — и их тревога терзает меня." Я со злостью бросил в озеро кунхауыт. "Но если мне места нет — разве моему народу дадут? Пешки долго не живут. Именно они недоедают, сводят концы с концами, именно их бросают на растерзание врагов. Разве это жизнь?" Я начал сосредоточенно намыливать кунхауыт, а мысли всё продолжали грызть: "Человеческая жизнь. Обычные люди, с мгновенными жизнями, их век очень короток. Но каждая жизнь — это целый смысл, самое ценное, что есть. Однако они ставят её на кон свободе и чести. Потому что они дети волчьего предка Тюрка. А волки отличаются от других животных. Важно качество жизни, а не прожитые годы. Какой толк от жизни, которую не можешь прожить как хочешь? Нет смысла. А ещё обиднее, когда твоя жизнь — это ресурс. Нет ничего слаще свободы, сладкого чувства независимости. Ощутил лишь на мгновение — этого не забыть. Ради хотя бы мгновения этого чувства люди готовы умереть. Жившие вольно люди подобны орлам: они умирают в неволе." Потому что знают: "Каждый имеет право на достойную жизнь, и никто не смеет на неё покушаться." "Тем более обделять людей, потакая собственной жадности. Тот, кто приходит с войной, никогда не приходит с добром." "Я всё равно не пойму, почему так все любят завоевателей. А точно, знаю. Каждый хочет быть на его месте, вот и восхищается ими. А что бы я делал, если бы у меня была безграничная власть?"

Мои размышления прервала моя самая преданная подруга. Рядом Агидель начала бить копытом об воду, а потом вовсе опрокинулась на спину, обрызгав меня песком и водой. — Обязательно возле меня это делать! — проворчал я и отодвинулся, оттащив одежду, выбросил в воду лягушку, которая забралась на мой елян. Я заметил на ней кровь. Это была не моя кровь. Исмаил меня перепачкал, когда захлёбывался в крови. Своим еляном я его вытирал. «А Исмаил крепкий. Приступ начался уже в крепости, но он ещё и меня не оставил: сперва нашёл, а потом увёл за собой. Благо в крепости не упал. Всё же он сперва подумал о моей безопасности». Я скривился, вспоминая тот ужас, когда мне казалось, что Исмаил умирает, а нас уже настигают враги… «Видимо, на ногайских землях беда похуже, чем у меня. Страшно испытать такую же агонию. Что должно происходить с народом, чтобы так ломало воплощение? Тем более такое сильное». Я тяжело вздохнул и хлопнул комара на лбу. «Всё же Исмаил до сих пор видит во мне не только ресурс? Может быть, а? Он даже на грани — всё же не дал мне упасть с коня». Я тяжело вздохнул и поднялся. «Он заботился о полезном вассале, а не о друге?» Я сполоснул елян и снова завис в тяжёлых раздумьях. "Сможем ли мы поладить? Он не хочет меняться и видеть во мне не только своего вассала. Меня это раздражает. Я хотел быть ему союзником, я хотел быть ему другом, но он видел во мне лишь верного пса. И избивал меня. Сила Эдигея, сильнейшего воина Золотой Орды, передалась Исмаилу. Если бы голову ещё включал и был бы добрым — цены бы ему не было. Он же раньше был другим. Я помню, он, үҫмер, был таким хорошим, заносчивым и бесячим, но отходчивым и добрым. После смерти отца он так сильно изменился. Он быстро отходил. Мы ссорились, но Исмаил не держал долго зла, что бы между нами не было. Я его не узнал, когда он вернулся с отцовского кочевья. Настолько же он был затравлен и зол." "Но я устал ему что-то доказывать, надеясь увидеть того Исмаила, которого помню. Всё думал, что сам навлёк его гнев на себя. Сам его первым обидел, но я уже достаточно заплатил за свои слова. Или он ждёт от меня извинений?" Я почувствовал, что плечи у меня напряжены, да и сидел я так, словно ждал удара, а не отдыхал в пруду. Словно сзади внезапно схватит за шкирку Исмаил. Он, даже когда баловался и шутя боролся, очень грубо играл. Часто оставлял на мне царапины, ссадины и синяки. Я не боялся ран, но тело всегда было готово к бою. Я сжал челюсти, чуть ли не до хруста. Мне было неприятно вспоминать прошлое. Его надменный взгляд, моё чувство стыда, ненависти и злобы, его острые слова, его цепкие руки на воротниках, после чего приходилось снова зашивать кисточки на рубашке. Я прикрыл глаза. «Я должен извиниться? "Да он сам должен передо мной извиниться! Он больше меня виноват!" Вырос быстро, окреп, стал шире в плечах — но мозги из-за этого не успели вырасти. Каким тауыҡбашом был, таким и остался. Стоит ли переживать о его судьбе, если он не позволяет мне помочь ему? Он-то не думает о моей судьбе». Всё! Я выжал внутренние штаны, наружные, рубашку, елян повесил, отдраенный кунхауыт — и снова вошёл в озеро. Я уже привык к холоду, и озеро казалось теплее. Это как в жизни: тяготы судьбы сперва терпишь, скрипя зубами, а потом смиряешься и привыкаешь. Поплескавшись в пруду, я не стал отдыхать. Нет. Натянув прилипшую к рёбрам мокрую рубашку, накинув тяжёлый от воды елян, я запрыгнул на мокрую Агидель, которой уже давно надоели человеческие глупые дела. Хотя с чего глупые? Лошади тоже часто не могут поделить территорию и грызутся между собой. Мы тоже такие. Прошлый раз крепость мне казалась зловещей, словно здесь зарождалось царство Катила. Сперва из-за холма поднимались тёмные дубовые великаны-башни, злобные Алпамыши. А потом острые зубы змея Кахкахи — ровный ряд частокола. И вот она Имэн-Кала. Я схоронился в лесу, приближаться не стал. Обошёл с другой стороны, не рискуя пойти по следам, хотя я там оставил много полезных вещей. Например, травяные снадобья, прополис, сухой кумыс, купленный у каранщиков, чёрная настойка заграничного тьмина, который я так берёг, что не успел использовать, порошок квасцев, лунное молоко из пещеры Шульгена, корни водяных лилий и сон-трава, её только ранней весной можно было собрать. Вот этим, наверное, надо было накормить Исмаила. Уснул бы на пару дней, хоть тело бы отдохнуло. Это всё же лучше, чем полуживым скакать на лошади в дальний путь. Надеюсь, Казый, братец его, встретит. Ряд лесов расступился передо мной. Вот она: Крепость. Одной башни не было, другая стояла почерневшей. У ворот стояли повозки. Копошились люди. Они уезжают? Правда, уезжают? Я пытался рассмотреть знакомые фигуры. Слишком далеко, чтобы кого-то различить. Не показав зубы, не заставишь уважать. Некоторые только такой язык понимают. Но Джучи — строгой дисциплины, и был строг к себе. Он не нарушал данных слов и договоров, по крайней мере по отношению ко мне. Правда, его чиновники не всегда были добросовестны — с ними пришлось побороться. Таков наш мир: никто не будет тебя уважать, будь ты самым добрым и благородным, если не можешь защитить себя и то, что для тебя важно. Я сомневался раньше, а теперь был уверен. Я всё сделал правильно. Что ж, время покажет, что будет дальше. Несмотря на то, что ситуация вокруг пугала неопределённостью, какое-то спокойствие поселилось во мне, когда я осознал, что взял в свои руки свою судьбу. И я делал то, что считал нужным: посчитал, что Исмаил вредит мне, добился договора в обход него. Нарушил царь договор — я ответил, правда, не без помощи Исмаила. Раньше я не брал крепостей, вообще был только на обучении в армии Золотой Орды, если не считать стычек с ясачниками, с которыми у меня была партизанская война. На одной крупной битве побывал — когда меня ранил Самарканд. А так у меня не было интереса к битвам. Я вообще не понимал желания людей нападать на других. Зачем? За ресурсами? А приносит ли удовольствие отобранное у более слабого? Либо мне не понять, я сам себя всем обеспечивал. Я, возможно, плохой захватчик, но зато какой защитник! Я развернул лошадь и ушёл в чащу леса. Я ничего пока не мог делать. Потому что устал, потому что мне надо всё обдумать. Как поступить дальше? Медведь уже на границе, договор он нарушил. С ним ещё предстоит пободаться. Айнур в плену, Исмаил едва живой. У сибиряков Тюмень властвует, а она меня ненавидит. Знаю одно: с дури решать не нужно. Нужно хорошо обдумать. Учесть, что из-за разрыва я слаб. Я могу влиять лишь на ближние племена, но объединить всех общим порывом — не могу. Влияю только локально. Если бы так пошло дальше, я бы ассимилировался. Мне ведь Айнур ещё пятьдесят лет давал — да сам пал раньше и сейчас в ещё худшей ситуации. А я ещё живой, да и в здравии, Аллаға Шөкөр. Я знал одно: без союзников никак. С кем у меня общие проблемы, кроме Исмаила и Айнура? Мне нужно разузнать обстановку. Узнать, что происходит вокруг. Чтобы знать, что делать, нужно больше знать. Тем более теперь я могу переходить границы своих земель, Исмаил уже не следит за мной. Насколько же я привык к тому, что он окружил меня и оторвал от всех воплощений. А потом осуждал, что я не знаю, что происходит вокруг, и не разбираюсь в политике. И что теперь сидеть и страдать что ли? Моя судьба в моих руках, другим решать свой яҙмыш не дам. Но для начала нужно дойти до ночлега.