6. Последнее лето

      Последние августовские дни летели все стремительнее. Сумерки стекали по крышам домов в Годриковой Впадине расплавленным оловом, а воздух был густой и упругий.       Дом Поттеров дышал: глухо скрипели ставни, бормотали в кладовке банки с вареньем, где-то в глубине мягко постукивал маятник часов. И в этом тихом, родном сердцебиении тишины, Джеймс с Сириусом нарезали круги по саду и слонялись по округе будто сторожевые псы, которые забыли, что именно должны сторожить.       Ремус уехал накануне. Вернулся домой, к отцу, и попросил не провожать. Он попрощался коротко, без привычных лёгких оговорок и шутливых отступлений: не надо приезжать, справлюсь, так будет лучше. Перед ним клокотало полнолуние.       Джеймс переругивался с ним прямо у крыльца, где свет из окна отсекал темноту, и в каждом слове Лунатика слышал не просьбу, а упрямую стену. Сириус не влезал, просто стоял рядом, ладонью в кармане сжав поломанную сигарету, будто ей можно было подпалить расстояние от Годриковой впадины до валлийской деревни Люпина.       Сейчас они с Сохатым шли по узкой дорожке между яблоней и покосившимся забором. Роса уже покрыла траву, и кеды мокли, липко чавкая. На небе едва заметно округлялось светлое пятно — еще не луна, но уже её обещание. Слово, данное небом. И от этого слова ломило виски. Ремус там, с закрытыми ставнями, с задвинутыми замками, тщательно приготовил все, чтобы никого не поранить.       Никого, кроме себя.       — Упёртый придурок, — раздражённо выдохнул Поттер, тоже поглядывая в небо.       Сириус кивнул. Они шли бок о бок, иногда касаясь локтями, но не сбивали шага. Иногда Джеймс пинал камешек, и тот, подпрыгивая, летел по дороге, пока не терялся в траве с тихим шуршанием.       Сквозь ветви, преломив свет, сверкнул пруд. Они остановились у старой ограды с облупившейся краской. Пруд был небольшой, затянутый тиной, с кучкой комаров, копошащихся над его поверхностью.       Сириус стоял по щиколотку в холодной траве и слушал, как под вечерним небом мир делает вид, что всё по-прежнему. Джеймс шаркал кедой по гальке и раздраженно фыркал, раз за разом подбрасывая камешки, на что те падали в воду и тонули без всплеска.       — Не нравится мне всё это, — сказал Джеймс, тихо вздохнув. — Эти последние дни будто не наши.       — Да ладно тебе, Сохатый — ответил Сириус, и сам не поверил в свой безразличный тон.       Помолчав, Поттер выпалил:       — Нет! Бродяга, это наше последнее лето, понимаешь? — Джеймс всплеснул руками, разворачиваясь спиной к другу. — Мы должны были воровать огденский у моего отца и напиваться где-нибудь в поле. Должны были орать школьный гимн до рассвета, летать на метлах и всё такое… Это должно было быть наше лето!       Сириус рассмеялся беззвучно. Он смотрел на профиль друга — тот в полумраке был совсем мальчишеский, упрямый, с подрагивающей линией губ. В этом упрямстве было что-то невыносимо знакомое и одновременно нестерпимо далёкое. Блэк хотел сказать ему: у кого-то лето закончилось смертью. Хотел вслух пересчитать рёбра, к которым липли синяки, и слова, что не смываются даже мылом. Но не сказал. В грудине зияла пустота и усталость.       — По идее, — тихо проговорил он, — если лето идёт не по плану, надо переписать план. — Он шагнул ближе, толкнул Джеймса плечом.       — Да дело не в планах, — обострённо отозвался Джеймс. — Дело… — он захлебнулся словами и махнул рукой. — В нас. В том, что… — он зажал пальцами переносицу, как от головной боли. — Я думал, у нас будет ещё время. Хотя бы это лето. А они забрали даже его, — он поднял голову резко, словно бросал вызов звёздам. — Ненавижу, что мы позволяем им!       Сириус сжал ладони в карманах, чтобы те не дрожали. Раздражение внутри него шуршало, как сухие листья, запутавшиеся в ветках. Хорошо, что Джеймс не был с мертвенно-бледной Эванс на руках у порога дома, где их не ждали. Хорошо, что его не извивало дугой боли от непростительного.       Хорошо ведь?       Блэку казалось, что произошедшее в Химерах как будто бы отдалило его от реальности. Быть на грани смерти, видеть смерть и пытаться отогнать её, всё это делало прочие переживания пресными и нелепыми. Родители Поттера не были замешаны в убийствах и террактах. Родители подарили ему новую метлу в честь начала нового учебного года. Сириусу же последнее столкновение с роднёй подарило непростительное. А Меда, единственная семья, которая не тлела в его груди ядовитой язвой, оградилась от магического мира и от самого Сириуса тоже. Сириус ведь тоже был магом.       И всё же, Джеймс был здесь, живой и злой. И в этой злости была чистота, как у ребёнка, которому сломали долгожданную игрушку. Это бесило и спасало одновременно.       — Слушай, Олень, — сказал он, чуть хрипло, и Джеймс кивнул, не возражая на прозвище. — Ты злишься правильно. Только не на то, — он вытянул руку и, не глядя, сорвал травинку и смял её, — они не забрали у нас этот вечер. Считай до трех.       — Чего?       Сириус не ответил, испытующе глядя на друга.       — Хорошо, — фыркнул Поттер, — раз…       Он не успел досчитать до трех. Вообще-то, он едва закончил со словом «раз», как вдруг Сириус точным и крепким толчком пихнул Джеймса в плечо. Поттер, ойкнув, камнем плюхнулся в темную воду. Вынырнув и отплевавшись, он заорал:       — Блэк! Какого черта?! — но Сириус уже прыгнул следом.       Вода хлопнула ещё раз. На поверхность вместо парня всплыло что-то тёмное и лоснящееся. Огромная собачья голова прорезала водную рябь, глаза сверкнули лунным огнём. Пёс встряхнулся, расплескав серебряные брызги, и дал такой весёлый, наглый лай, что раздражение у Джеймса само собой треснуло по швам.       — Ах ты… — начал он, а потом не удержался и расхохотался.       Затем гладь снова пошла кругами: место Джеймса занял высокий олень. Он сделал смешной, почти подростковый прыжок прямо из воды на берег, качнул головой, разбрызгивая всё вокруг серебряной пылью, и вприпрыжку рванул в пролесок.       Пёс выскочил следом. Росистая холодная трава шуршала по бокам, а небо подмигивало разбросанными созвездиями. Пёс лаял так громко, будто спорил с эхом. Олень отвечал резвыми кругами, резкими остановками, прицельными щелчками копыт по камням. Они неслись вдоль воды, перескакивали через корни, взлетали на невысокие холмы и снова катились вниз.       Два смешных, свободных зверя, у которых вдруг нашлось целое потерянное лето.       Пёс взвыл — протяжно, радостно, так, что казалось, луна чуть приблизилась, чтобы лучше слышать. Олень ответил скачком вверх, почти касаясь рогами неба.       Они вернулись к пруду, когда дыхание стало горячим и прерывистым. Пёс в последний раз шумно шлёпнулся в воду, охладил распалённую шкуру и, вынырнув, опять встряхнулся — брызги дождём осыпали берег. Олень ступил в мелководье и замер.       Через миг по воде поплыли две человеческие тени. Сириус, уже снова Сириус, откинул мокрые волосы назад и фыркнул.       — Ну вот, Сохатый — сказал он. — Стоит только захотеть!       Поттер хохотнул в ответ, а после обсушил их с помощью заклинания.       Развалившись прямо на траве (Юфимия обязательно скажет, что их одежду не отстирывает даже магия), они вновь зашлись хохотом.       Сириус вдруг остановился. Вдохнул, словно вспомнив что-то важное.       — Зови Эванс на свидание.       — Чего?       — Сохатый, ты сегодня задаешь слишком много тупых вопросов.       Джеймс моргнул, приподнял бровь, потом усмехнулся.       — Думаешь, она оттаяла после…ну… всего?       Сириус скривился так, будто пробовал косторост.       — Скажем так, мне достоверно известно, что если ты пригласишь, она не откажет.       — Достоверно? — Джеймс хмыкнул, а в голосе его мелькнула мальчишеская ревность. — Откуда у тебя такие сведения, мистер Блэк?       — Надежные источники, мистер Поттер.       Джеймс покачал головой, улыбка его стала шире.       — Она злится на меня, — сказал он уже серьёзнее. — И имеет право. Но… — он притих. — Но, может, и правда согласится.       Сириус пожал плечами. Над ними пролёткой скользнула первая звезда.       — Просто ты порой ведёшь себя как кретин.       Джеймс пихнул друга локтем.       — Серьёзно, друг, иногда ты перегибаешь. Будь я на месте Эванс, давно бы наслал на тебя сглаз, или чем там друг с другом разбираются девчонки.       Поттер хмыкнул, но в этом хмыканье не было ни бравады, ни привычного озорства. Сириус покосился на него и, как ни странно, почувствовал что-то вроде спокойствия. Они с Лили были как два неправильных пазла, которые по какой-то причине защёлкиваются, хотя картинка на коробке говорит обратное. Блэк всё ещё не понимал, что именно Джеймс в ней увидел, как зацепился, почему не отпустил. Но если глянуть со стороны — выходит ровно. И это, черт знает почему, прекрасно.       Сириуса это чувство обходило стороной. И ему не то, чтобы было жаль. Скорее… не его история. Половинки — это для кружек в гостиной, которые разбили и склеили, а потом всем показывают трещину, как украшение. С людьми так не работает.       Сириус верил в другое: в ритм, в смех и в ночь, которую можно прожигать честно и до конца. В то, что можно встретиться, вспыхнуть, хорошо провести время и двинуться дальше, не оставляя после себя пепелища.       Он подумал о Марлин. С ней могло быть легко, если не обещать того, что не переживет первого же рассвета. Марли — хорошая.       Это слово у него редко садилось на язык без иронии, но тут оно сидело крепко. МакКиннон была из тех, кого легко ранить, если притвориться кем-то другим. А Блэк не хотел притворяться.       — Надо идти, Бродяга, — вздохнул Поттер, лениво вставая с влажной травы. — Придём поздно и па опять будет ворчать.       Парни собрались и отправились домой. Шли теми же путями, и разговор, прекрасный в своей бессмысленности, лился сам.       Дома мистер Поттер и правда ворчал, но не сильно, всё же они опоздали совсем немного.       В комнате Джеймса мальчишеский хаос превратился в настоящий конец света — Сириус попросил держателя гостиницы при Дырявом котле отправить его пожитки сюда, потому что Флимонт не позволил ему забрать вещи самостоятельно. Он также запретил парням покупать недостающие принадлежности к школе в Косом переулке, заказав все совиной почтой. Сейчас в этой спальне вещей прибавилось вдвое, одежда валялась по углам, книги перемешались так, что Сириус и Джеймс точно разберутся с этим только к середине сентября.       На письменном столе Сохатого аккуратно лежало письмо с высоким тонким почерком — Эванс прислала сову еще вчера. В паре лаконичных строк самое главное — они с Марлин в порядке. Джеймс же в ответ наскреб гораздо более эмоциональное письмо. Писал о том, чтобы Эванс ни в коем случае не шла за покупками сама, а тоже заказала всё совиной почтой. Забавно, если учесть, как Сохатый препирался с отцом по меньшей мере час, когда Поттер-старший запретил им поход в магическую часть Лондона.       Блэк усмехнулся, подумав, с каким лицом, должно быть, Эванс читала очередные назидания Сохатого. Но в душе Сириус надеялся, что девчонка поступила именно так, как Поттер попросил.       На следующий день старый потрепанный филин принес письмо из Уэльса — отец Лунатика сообщил, что всё прошло хорошо, и несмотря на то, что Ремус ещё приходил в себя, он обязательно появится на платформе 9 и ¾ первого сентября.       В последний летний день в Годриковой Впадине появился Хвост. Он сетовал на свою мать. Миссис Петтигрю не позволяла сыну покидать дом с той самой ночи. Да и сейчас дала повидаться с друзьями только при условии, что Питер вернётся домой до заката.       — Как будто бы камин перестанет работать после захода солнца! — жаловался Питер, но спорить с матерью было бесполезно.       Парни проводили время в окрестностях впадины, разбирали ошибки «Пушек» в их последней проигранной игре и обсуждали своё расписание.       — МакГо должна была нам поставить зачеты авансом! — возмущался Петтигрю. — Кто еще сумел бы освоить анимагию в школе?       — Брось, Хвост, — отмахнулся Джеймс, — расскажем ей и придется отвечать за несколько лет использования незарегистрированной анимагии. Тебе оно надо? К тому же, я уверен, расскажи мы ей об этом, старуха просто завалила бы нас более сложной домашкой.       Блэк согласно кивнул.       — Да, а так сиди себе, превращай мышей в котят и всё. Эссе, конечно, писать будет лень, но в целом, сойдет.       — Ты видел, сколько предметов нужно сдать для поступления на службу, Бродяга? — тоскливо вздохнул Питер. — Надеюсь, у меня будет время хотя бы на сон.       У Блэка по-прежнему не укладывалось в голове, что Питер собирался становиться аврором. Петтигрю был… скорее противоположностью любого аврора. Конечно, он хорошо владел магией, заклинаниями и разбирался в зельях, но одного в нём точно недоставало. Парень был полным трусом. Его пугали полеты, громкие звуки, толпы девчонок, нарушения школьных правил и даже замкнутые пространства. Казалось, даже Распределяющая шляпа закинула парня в Гриффиндор в качестве издевки. И всё же, Петтигрю всерьёз собирался стать хранителем порядка.       Петтигрю отправился домой до ужина, чтобы не гневить свою мать, и чтобы его не настигла позорная кричалка перед друзьями.       Утром будильник не зазвонил, он сдался ещё ночью, когда Джеймс, на ощупь шаря по тумбочке, сбил его на ковёр. Первым проснулся Сириус: из окна лез свет, будто кто-то разодрал занавески на небе, а в груди моментально ухнуло — первое сентября. Он дёрнулся, рухнул обратно на матрас, запутался в одеяле и хрипло выдал:       — Мерлин нас дери… Сохатый! Вставай! Мы проспали!       — Мы что? — голос из-под подушки звучал оскорблённо-сонно. — Поспали. Это разное.       — Вставай! — Сириус уже был на полу, на четвереньках, выискивая брошенную вчера одежду и носок, который прошлым вечером провалился в загадочное измерение под кроватью. Блэк встретился взглядом с часами на стене и едва не завыл. Часы показывали «категорически поздно».       Поттер, шевельнувшись, сбил подушку на пол и сел, встряхивая волосы. Он протянул руку, щёлкнул пальцами, и из шкафа выпали его мятые вещи.       Парни собирались как в вихре. Застёжки щёлкали сами собой, чемоданы хлопали крышками, пока внутри прыгали учебники и какие-то совершенно лишние на седьмом курсе игрушечные снитчи. Джеймс в панике оглядел комнату.       — Палочка. Где моя… — он прищурился и провел рукой по волосам. Палочка была за ухом. — Не спрашивай.       — И не собирался, — буркнул Сириус, заминая ворот рубашки.       На бегу они пытались придать вещам вид «так и должно быть». Перья для письма, ремни, наплечники — все летело в чемоданы, которые они, как полные придурки, не собрали накануне. Питер бы уже заплакал. Ремус сказал бы «предсказуемо». Эванс закатила бы глаза. Эта мысль почему-то добавила Сириусу бодрости.       — Завтрак? — спросил он, защелкивая чемодан.       — Это вряд ли, — Сохатый глянул на часы, где красовалось погребальное: «опоздали».       Они вывалились в коридор и, чуть не соскочив по ступеням, влетели в гостиную, где их уже ждали Юфимия и Флимонт, и ждали так, что воздух в комнате был крепче любого заклятия.       Юфимия, сжав губы, выглядела как человек, который готов наложить на двух лоботрясов семейное проклятие.       — Доброе утро, — выдохнул Джеймс, пытаясь отбиться от заколдованного на самозавязку шнурка, который пытался укусить его за щиколотку.       — Вы проспали, — холодно констатировала Юфимия.       — Мы практиковали стратегию сна в экстремальных условиях, — мгновенно озвучил Сириус и распахнул руки, как на сцене. — Чтобы потом, на экзаменах, держаться бодрее.       — В камин — сейчас же, — строго проговорил Флимонт.       Парни переглянулись, схватили чемоданы, клетку с возмущённой Серафиной, совой Джеймса, и кинулись к камину. Зелёное пламя взмыло, Сириус шагнул первым, бросив на ходу шепот:       — Если приземлюсь в вокзальном сортире — делаем вид, что так и задумано.       Взрыв пыли, холодное покусывание магии, и они вылетели из каминной точки на Кингс-Кросс, почти одновременно и почти на ноги.       — Люблю Лондон по утрам, — сказал Сириус, закидывая чемоданы друг на друга. — Он пахнет как… паникующие школьники.       Поттеры шли плотной маленькой колонной: Юфимия впереди, как ледокол, Флимонт сзади, как буксир, который точно не даст никому отстать.       Юфимия проскользнула между платформами первой и исчезла, будто её и не было. За ней, после короткого кивка, шагнул Флимонт. Оставшись вдвоём на полсекунды, Сириус и Джеймс переглянулись.       — Последний первый день, — сказал Джеймс, и в его голосе впервые за утро появилась та самая нота, от которой в груди стало тесно.       — Сделаем его лучшим, — ответил Сириус и, не дожидаясь ответа друга, шагнул в стену.