12. Стая

      Чёртов Лунатик был человеком настолько педантичным, что казалось, заготовленными были у него не только домашки, чистое сложенное в аккуратные стопочки бельё и дежурные улыбки — нет, у Ремуса Люпина были заготовлены целые сценарии отступления.       Каждый раз с тех пор, как они научились превращаться и стали проводить полнолуние все вместе, Люпин произносил одну и ту же фразу. С маниакальной, почти ритуальной точностью:       — Парни, вы не обязаны этого делать.       Люпин произносил это так, будто предлагал им билет на выход. Будто ожидал (или надеялся?), что однажды кто-нибудь из них скажет: «Ну, раз ты настаиваешь, Лунатик, мы, пожалуй, и правда пойдём. Отоспимся. Доиграем в шахматы. Подготовимся к трансфигурации».       Словно друзья только этого и ждали. Только и мечтали, что Ремус, мученик от рождения, великодушно даст им отмашку, и они с облегчением не потащатся нарушать тысячу школьных правил и ещё столько же законов элементарного благоразумия.       Но как же Лунатик ошибался.       Мерлин, как он ошибался.       Сириус до сих пор помнил своё первое превращение, впечатанное в память так глубоко, что никакой Обливиэйт бы не справился.       Четвёртый курс и их спальня, которая на своем веку уже повидала многое, а тогда стала настоящим полигоном для попыток в анимагию. Джеймс к тому моменту уже дважды обращался оленем, и дважды задевал рогами люстру, после чего ржал так, что Питер чуть не описался. Сам же Питер ещё барахтался где-то между мальчиком и крысой, застревая на стадии, когда у него отрастал голый розовый хвост, а всё остальное оставалось прежним. Зрелище было тошнотворное.       А у Сириуса не получалось. Неделями не получалось. Он читал, он пробовал, он чувствовал что-то на самом краю сознания, как слово, вертящееся на языке. Он знал, что зверь внутри есть, но это ничего не меняло.       И Сириус злился. Злился на себя, на Джеймса, на учебники, написанные мёртвыми идиотами, на собственные руки, которые оставались руками.       В одну из тех ночей он снова пытался. Джеймс уснул, Питер храпел, а Сириус сидел на холодном каменном полу, привычно злой, уставший, с гудящей от напряжения головой. Он думал о Ремусе. О том, как три дня до этого, после очередного полнолуния, видел его в больничном крыле — бледного, с новым шрамом через ключицу, с этой его чёртовой улыбкой, которая говорила «всё нормально» так неубедительно, что хотелось выть. Люпин, укутанный в казённое одеяло, похожий на сломанную птицу, говорил: «Правда, Бродяга, не стоит, серьёзно, вы не обязаны…»       И Сириус тогда подумал: к чёрту. И его мир взорвался.       Хотя, нет. Это было бы слишком грубо, слишком по-человечески. Его мир раскрылся. Как если бы всю жизнь он смотрел на вселенную через замочную скважину, а тут кто-то снёс дверь с петель.       Первым, что он тогда почувствовал, был запах. Десятки тысяч запахов, которые не сбивали с толку, а наоборот, будто бы добавляли смысл реальности. Каменная пыль пола имела возраст, Блэк чувствовал его, чувствовал, что этим камням семьсот лет, что по ним ходили тысячи ног, что вон тот угол пропитан дохлой молью, а вон та стена помнит, как кто-то ел здесь шоколадную лягушку. Запах Джеймса на его мантии, которую Поттер бросил на стул, был тёплым, хвойным, с нотой чернил и полироли для метел. Запах Питера — кисловатый, сырный, с привкусом чего-то нервного. И где-то далеко, за стенами, за коридорами, за лестницами — запах Ремуса. Лунный, травяной, с железной ноткой, которую Сириус-человек никогда бы не различил, но Сириус-пёс узнал мгновенно: так пахла та самая старая кровь, впитавшаяся в чужие бинты.       Потом пришли звуки. Он слышал всё: капли воды в трубах, сердцебиение мыши в стене, до странного похожее на биение сердца Петтигрю. И дыхание замка, потому что замок дышал. Хогвартс дышал, и Сириус-пёс это слышал.       Но главным было даже не это.       Главное было в голове. Вернее в том, чего в голове не было.       Не было голоса матери. Не было «ты позор этой семьи», не было «я жалею, что ты родился». Не было бесконечного, изматывающего, сводящего с ума внутреннего монолога, который Сириус-человек вёл с самим собой двадцать четыре часа в сутки — монолога, в котором он одновременно был обвинителем, защитником, судьёй и подсудимым. Не было тревоги. Не было стыда. Не было этого постоянного ощущения, будто он занимает чужое место.       Пёс не думал так.       Пёс просто был: лапы на камне, хвост, дыхание. Мир, огромный и полный запахов, и ни один из этих запахов не говорил ему, что он недостаточно хорош.       Сириус-пёс сел на задние лапы, наклонил голову и тихо, удивлённо заскулил, потому что впервые за четырнадцать лет ему было легко. По-настоящему, невозможно, немыслимо легко. Как будто кто-то снял с его груди наковальню, о существовании которой он даже не подозревал, потому что с ней родился.       Он не знал, сколько просидел так, потому что время у пса текло иначе — не отрезками «до» и «после», не бесконечной лентой тревожных мыслей, а просто тёплым, чистым потоком.       Потом Блэк превратился обратно и мир его тоже схлопнулся обратно. Звуки стали глухими, запахи мёртвыми, а в голове снова зазвучал этот проклятый голос.       Сириус сел на пол и заплакал.       Он плакал и смеялся одновременно, потому что теперь у него было убежище. Не комната в Хогвартсе, не квартира в Лондоне, не чей-то чужой дом, а место внутри собственного тела, куда не дотянутся ни мать, ни фамильное древо, ни стыд, ни голос, ни вся эта невыносимая тяжесть бытия Сириусом-чёртовым-Блэком.       Именно это воспоминание он вызывал каждый раз, когда произносил «Экспекто Патронум» — когда стал собакой и впервые в жизни не хотел быть кем-то другим.       Поэтому, когда раз в месяц (двенадцать раз в году, двенадцать ночей из трёхсот шестидесяти пяти) у него выпадала возможность носиться чёрным псом по лесу, завывать что есть мочи, пока Сохатый гарцует по поляне с видом оскорблённого достоинства, а Хвост семенит где-то в подлеске, и рядом Лунатик, который скорее волк, чем друг, но всё равно Ремус, пусть и спрятанный глубоко под шерстью и рычанием…       Сириус ни за что, ни за какие галлеоны, ни под непростительным, ни даже если бы сама Вальбурга Блэк встала перед ним, выпрямившись во весь свой праведный рост, и сказала бы ледяным голосом: «Ты позоришь семью, мальчик» — особенно тогда, именно тогда — он не отказался бы от этого.       — Лунатик, скорее бы ты стал волчарой, — буркнул Блэк беззлобно, — не сможешь складывать свои бесячие слова в свои бесячие предложения.       Люпин в ответ фыркнул, но всё равно выжидающе посмотрел на каждого из них. Взгляд человека, который каждый раз заново готовится к тому, что его бросят. Взгляд, который говорил: «Ну вот, сейчас, сегодня, именно в этот раз вы наконец поймёте, что оно того не стоит».       — Чего ты ждёшь, Люпин? — вскинул в недоумении брови Джеймс. — Скорее небо упадёт.       Питер молча соглашался. Или трусил — Сириус понять не мог, да и думать об этом не хотел. В Питере было что-то, что пахло неправильно. Пёс внутри него иногда скалился на Хвоста без причины, но Сириус списывал это на собачью предвзятость.       — Хорошо, тогда сегодня в пять, — кивнул Ремус, всё же помявшись немного, — я пойду пораньше.       Блэк кивнул на это. Отлаженный алгоритм Люпина: улизнуть до ужина, чтобы было меньше вопросов. Хорошо, что директор был на их стороне в этом вопросе.       Лунатик всегда уходил раньше них, наверное, ему нужно было побыть одному перед очередным лунным кошмаром.       Когда дверь скрипнула и закрылась, они с Джеймсом и Питером остались одни.       Джеймс громко зевнул, сполз со своей кровати и принялся растягиваться, хрустя суставами. Подойдя к Сириусу, он вдруг бесцеремонно на него уставился.       — Что это у тебя на шее?       Блэк машинально коснулся своей шеи, не понимая, о чем речь. Он не особо разглядывал себя сегодня утром. Блэк пошарил по тумбочке, выуживая из ящика не самое чистое зеркало. Присмотревшись, он обнаружил на шее небольшой багроватый след. Мерлин, какое клише.       Некоторые вещи не нужно было обсуждать.       Питер зашевелился, учуяв назревающий пикантный разговор.       — Как прошло? — спросил всё-таки Джеймс нейтрально-безопасным тоном.       Как прошло? Ну, Сириус не помнил, как добрался до кровати ночью.       Это само по себе было неплохим показателем того, насколько удачно (или неудачно, смотря как посмотреть) прошёл вчерашний вечер. Но, главное, он был жив: об этом свидетельствовала немилосердно раскалывающаяся голова. Мёртвые, насколько Блэку было известно, от похмелья не страдали.       Как прошло, как прошло. Блэк закатил глаза. От мысли о вчерашнем вечере, словно по щелчку, к нему возвращались ощущения: холод черепицы под пальцами, вкус дыма и огдена. Марлин. Её смех, низкий и довольный, когда они перелезали через чей-то забор.       Сириус потёр лицо ладонями, чувствуя щетину под пальцами. Странное дело, но он помнил каждую деталь: как она выгибалась под ним, помнил удовольствие, такое острое, настоящее. Помнил её лицо после, расслабленное и мягкое.       Но вот чего он не помнил, так это момента, когда бы хотел этого по-настоящему. Не телом, потому как тело-то работало исправно и дело свое знало, а чем-то другим. Чем-то, что должно было сжиматься в груди при взгляде на МакКиннон.       Марлин была симпатичной, остроумной, смешной. И целовалась она так, что огонь по венам. А Сириусу было абсолютно, кристально… никак.       Но говорить об этом с Поттером? Мерлин упаси.       — Нормально, — наконец ответил Сириус, состроив аналогичный нейтральный тон.       Джеймс кивнул.       — Угу.       Сириус решил, что ни за что не станет обсуждать Марлин с Джеймсом. Не после того, как Сохатый, словно какой-то чистокровный ханжа (!), из раза в раз намекал на её поведение. Слухи. Сплетни. Список парней, с которыми её видели, который передавался из уст в уста, обрастая подробностями.       Сириус тогда отмахивался. Ему было плевать.       Ему и сейчас было плевать, если честно. Какая разница, сколько у неё было парней до него? Кто из них сам был без греха? Уж точно не Сириус Блэк, чей собственный список был ничуть не короче домашки по зельям.       Может, дело в том, что Марлин — не та самая.       Мысль была удобной и знакомой. Он цеплялся за неё каждый раз, когда после близости с девчонкой ощущал ничего.       А может, дело в тебе, Блэк.       Эта мысль была менее удобной. Он старательно задвинул её подальше. В конце концов, какая разница? Они с Марли ни о чем не договаривались. Выпустили пар, классно провели время.       — А у тебя как? — вернул другу вопрос Сириус.       — Тоже нормально.       Ага, как же, «нормально».       Воспоминания продолжали выстраиваться в цепочку, одно за другим. Поттер, который возмущался в «Трёх мётлах». Из-за чего там это было? Эванс…       При мысли о Лили живот скрутило резко и неприятно. Сириус нахмурился. Она выглядела расстроенной. Почему она выглядела расстроенной? Он помнил обрывками, что-то про Нюниуса.       Сириус потёр переносицу. Мерлин, как же болела голова.       И тут — словно вспышка — он вспомнил кое-что еще.       «Кабанья голова». Чертов Малфой с Регом.       Его младший брат. Его глупый, упрямый, преданный семье младший брат, что-то обсуждал в «Кабаньей голове» с Люциусом чёртовым Малфоем.       Какого дьявола Рег творил?       Сириус вцепился пальцами в волосы и дёрнул, чтобы боль немного отрезвила. Он думал, что отпустил это. Думал, что Регулус сделал свой выбор, как и он сам. Что они по разные стороны, и это просто данность. Но вот сейчас, с раскалывающейся головой и саднящим горлом, сидя на смятой постели в гриффиндорской башне Сириус не мог выбросить из головы лицо брата. Серьёзное. Сосредоточенное.       Напуганное.       Видел ли он это на самом деле? Или додумал сейчас, в похмельном тумане?       Сириус решил, что обязательно расскажет парням об этом, как только сформулирует в своей голове, что именно должен рассказать. Легкая вуаль стыда накрывал его, когда Блэку приходилось думать, точнее, рассказывать, худшее о своей семье.       — Нормально? — Питер явно ждал подробностей, — и всё?! Вы же…       — Хвост, — Джеймс перебил его с улыбкой, которая не достигла глаз, — давай про погоду поговорим, а? Или про трансфигурацию. Обожаю трансфигурацию.       Питер захлопнул рот и непонимающе заморгал, переводя взгляд с одного на другого. До него медленно доходило, что тема закрыта, хотя он явно не понимал почему.       — Ну и в мерлинову задницу вас, — буркнул Питер.       Сириус подумал, что, наверное, они с Поттером отнеслись к мыши неоправданно грубо, но после решил, что Петтигрю не станет обижаться на это всерьез.

***

      Воскресенье перевалило за вечер, и небо над Хогвартсом затянуло тяжёлым сумраком, который бывает только в ночи полнолуний. Будто даже воздух густел и наливался чем-то древним и неотвратимым.       Мародёры оказались в Визжащей Хижине все вместе, хотя и пришли порознь, что случалось редко. Сириус хотел бы сказать, что лаз сюда они нашли сами, но правда была прозаичнее: Дамблдор показал это место Люпину ещё на первом курсе, задолго до того, как трое мальчишек решились на безумие с анимагией. Тогда Ремус приходил сюда один. Раздевался один, один ложился на пол, и выл тоже в полном одиночестве, только мадам Помфри приходила его навещать по утру, пока Лунатик сам не научился приводить себя в порядок.       Сириус старался не думать о тех первых полнолуниях Люпина. О том, каково это, когда тебе двенадцать лет, и ты один, и ты — чудовище. Но мысль возвращалась каждый раз, как он переступал порог Хижины.       Тут внутри пахло так, как пахнет в любом месте, где регулярно обитают четверо подростков: несвежей тканью, потом, чем-то кисловатым и неопределимым, в общем-то, тем самым мальчишеским смрадом, который намертво въедается в стены и не выветривается никакими чарами. Но под этим запахом пространства проступал другой, горьковатый и аптечный. Ремус позаботился обо всём ещё с прошлой весны.       На кривоногом столе у стены расставленный с хирургической точностью ряд пузырьков: простое обезболивающее зелье, что можно купить в любой аптеке Хогсмида; заживляющая мазь, пахнущая полынью; кровоостанавливающий эликсир — мутно-красный и неприятный на вид. Всё дешёвое и простецкое, но Ремусу помогало. Или, по крайней мере, Ремус говорил, что помогало, а они все делали вид, что верили.       Рядом лежала стопка сменной одежды и бинты, тоже в стопке, скрученные в тугие белые рулоны. Ремус менял их каждый месяц, использованные или нет.       — Давайте, — сказал Лунатик ровным голосом.       Ремус стянул через голову свитер и аккуратно сложил на стул. Затем рубашку и брюки, методично, без спешки и стыда.       Джеймс уже возился с цепью, разматывая её из угла, где она лежала кольцами, как спящая змея. Тяжёлая, грубая, с крупными звеньями, которые тускло мерцали наложенными укрепляющим чарами. Сохатый накидывал её Ремусу на запястья привычным, отработанным движением, обматывал и закреплял. Питер стоял рядом, держа палочку наготове, и беззвучно проговаривал формулу запирающего заклинания, чтобы не забыть, не запнуться, когда придёт его черёд.       В этом была своя литургия. Свой ритуал, повторявшийся из месяца в месяц, — серьёзный, почти торжественный, несмотря на то, что все четверо знали: цепь оборотня никогда не удерживала. Ремус-волк срывал её в первые десять-пятнадцать минут после превращения, как бумажную ленту, а заклинания лопались с сухим треском. Абсолютно бесполезно.       Но Люпин каждый раз просил: «Заприте меня.» Ему просто нужно было знать, что человек в нём, тот Ремус, который складывает одежду ровными прямоугольниками и расставляет зелья по росту пузырьков, сделал всё, что мог.       Сириус понимал Лунатика так, что иногда это даже пугало — откуда в Блэке это понимание, если сам он никогда не был заперт, никогда не просыпался в собственной крови, не зная, что натворил ночью. Может быть, потому что в доме Блэков были свои цепи. Может быть, потому что Блэк тоже знал, каково это — делать бесполезные вещи только ради того, чтобы не потерять себя окончательно.       — Готово, — сказал Джеймс, громыхнув цепью, чтобы убедиться, что всё готово.       Ремус кивнул и сел на пол, прислонился спиной к стене.       — Спасибо, — сказал он.       Пыльные и кое-где прохудившиеся тяжёлые портьеры были плотно задернуты, а окна наглухо заколочены. Кто-то позаботился об этом давно, ещё до них, ещё когда Хижина была устроена для Ремуса одного. Но оборотню было плевать на любые преграды, потому что луну он бы учуял даже из подземелья.       Блэк видел это по глазам Люпина — как зрачки вдруг расширились, съедая радужку, как взгляд расфокусировался, стал стеклянным, далёким, словно Ремус смотрел сквозь стену, сквозь доски, сквозь ночь, туда, где над горизонтом поднимался белый равнодушный диск. Ремус вздрогнул. Пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели, и Сириус услышал, как он втянул воздух сквозь зубы резко и со свистом.       — Идёт, — выдохнул Ремус, добавив последнее человеческое, — волк идёт.       И началось.       Первым был звук. Хруст, влажный, тяжёлый, как будто кто-то ломал сырые ветки. Это ломались кости — перестраивались, удлинялись, выгибались под немыслимыми углами.       Позвоночник Ремуса выгнулся дугой, и Сириус увидел, как позвонки проступили под кожей один за другим, как чётки, а потом кожа натянулась и лопнула, и сквозь неё проступило что-то тёмное, покрытое жёсткой бурой шерстью.       Сириус помнил, как увидел это впервые на пятом курсе, в первое полнолуние после того, как они наконец завершили трансформацию. Он тогда думал, что готов. Думал, что начитался, что знает теорию, что видел иллюстрации в библиотечных книгах. Гравюры, на которых превращение изображали как нечто стремительное, почти красивое: человек, плавно перетекающий в зверя, одна форма в другую. Но все иллюстрации врали.       Люпин упал на четвереньки. Руки скребли по полу, пальцы вытягивались, суставы выворачивались с хрустом, ногти темнели, утолщались, врастали в подушечки. Челюсти раздвигались, кожа на скулах трещала, рот раскрывался шире, чем может раскрыться человеческий рот, и зубы — мелкие, ровные, человеческие зубы Ремуса Люпина — выталкивались из дёсен, а на их месте росли другие, длинные, жёлтые и хищные. Из горла рвался уже не человеческий, но ещё не волчий вой.       Плечи расширились, грудная клетка раздалась с треском, рёбра разъехались, как створки ломающегося шкафа. Ноги подломились, выгнулись назад, коленные суставы вывернулись, как у всех псовых, задом наперёд, и Ремус рухнул набок. Цепи загремели, пока тело на полу билось и корчилось. Оно уже не было человеческим, но ещё не было волчьим, и это промежуточное — кошмарное, невозможное, — было самым страшным.       Когда Сириус увидел это впервые, его, кажется, стошнило.       Шерсть прорастала клочьями, пока кожа лопалась, срасталась и лопалась снова. Уши вытянулись, заострились, а глаза изменились последними, и это было хуже всего, потому что на секунду из волчьей морды на Сириуса смотрели глаза Ремуса — карие, тёплые, испуганные, человеческие, — а потом они потухли, зрачок залил радужку жёлтым, и Ремуса не стало.       На полу лежал волк. Большой, тощий, с клочковатой шерстью и длинной мордой. Цепь на передних лапах ещё держалась, но звенья уже скрипели.       Питер выскочил первым. Он всегда убегал первым — мелькнул в дверном проёме и, уже за порогом, сжался, потёк, уменьшился, и крыса юркнула в темноту. Сириус не осуждал его. Питер боялся. Питер всегда боялся. В этом была его честность: Хвост знал границы того, что мог вынести.       Джеймс остался до конца, как всегда. До последнего стоял рядом с палочкой наготове. Сириус знал, что Джеймс не смотрел на Лунатика, даже если и стоял лицом к нему, — взгляд Поттера скользил мимо, фокусировался на стене за спиной, на цепи, на чём угодно, только не на самом превращении.       А Сириус смотрел.       Он смотрел от начала до конца, каждый раз, с первого полнолуния и до этого, и до следующего, и до всех, что будут после. Он смотрел, как ломаются кости его друга, как рвётся кожа, как человеческое лицо расплывается и складывается заново во что-то чужое, и никогда не отворачивался.       Ведь Лунатик не мог отвернуться от своей боли. Не мог закрыть глаза, не мог выйти за дверь, не мог стать крысой и юркнуть в темноту. Люпин проживал каждую секунду изнутри, целиком, без права на малодушие. И если Ремус не мог отвернуться, то какое право было у Сириуса?       Волк на полу дёрнулся. Цепь лопнула и звенья разлетелись по полу с дребезжащим звоном. Зверь вскочил, пошатнулся, оскалился, и Сириус почувствовал, как по позвоночнику прошла знакомая волна: шерсть проросла вдоль хребта, пальцы сплавились, тело подалось вперёд и вниз, мир вспыхнул запахами — он стал Бродягой.       Пёс стоял перед рычащим волком.       Это был ритуал. Волк должен принюхаться, рыкнуть, щёлкнуть зубами в дюйме от морды Бродяги и отступить. Принять. Каждый раз Сириус думал: а если в этот раз не узнает?       Каждый раз тело не двигалось. Он стоял. Потому что если побежишь, то волк погонится. Рядом ударили копыта — Джеймс, уже олень, белое пятно в темноте, рога как чернильные росчерки.       И волк замолчал. Принюхался, меняя рык на мелькнувшее узнавание.       Волк повёл мордой. Принюхался. Рыкнул и отступил.       Узнал.       Бродяга толкнул мордой дверь. Ночной воздух ударил в нос тысячей запахов: мокрая земля, гнилая листва, что-то мускусное, стало быть, лисья нора к северу отсюда, а дальше, за деревьями, тёмный, густой, многослойный запах Запретного Леса.       Волк рванул вперёд. Первые минуты на воздухе зверь был почти неуправляем, опьянённый свободой. Бродяга бросился следом, а Сохатый за ним, широким галопом, ломая подлесок. Хвост сидел у Джеймса между рогов, вцепившись в шерсть.       Они нырнули в Запретный лес.       Сириус хоть и обожал бежать бешеным псом по ночному лесу, но всё же просто прогулкой в кругу друзей это не было, ведь волк не гулял. Волк охотился, и каждую секунду, даже когда казалось, что он просто бежит, на деле он вел носом, ловя тысячи запахов. А Бродяга старался ловить каждое волчье движение.       Ухо дёрнулось влево — значит, что-то слева. Шаг замедлился — значит, запах усилился. Шерсть на загривке встала — значит, добыча. И тогда они с Джеймсом должны были гнать волка прочь.       Это было единственное нерушимое правило: волк не должен добраться ни до кого живого. Ни до человека, ни до кентавра, ни до случайного идиота, решившего прогуляться.       Случалось такое крайне редко, почти что никогда, но Бродяга всегда относился к делу очень серьёзно.       Сперва волк носился. Просто носился вдоль ручья, через овраг, по поваленному буку, выжигая ту бешеную энергию, которая копилась в Лунатике почти месяц. Бродяга летел рядом, с трудом сдерживая собачий восторг от горящих на воздухе легких, а Сохатый с Хвостом на загривке ломился следом.       Они пронеслись мимо стада фестралов. Чёрные костлявые лошади подняли головы, мерцая слепыми белёсыми глазами. Волк дёрнулся было к ним, но Бродяга обогнал его и оттеснил плечом. Фестралы не испугались, они вообще мало чего боялись. Одна кобыла фыркнула, расправила перепончатые крылья, и лунный свет прошёл сквозь них, как через витраж. Волк отступил. Фестралы пахли неправильно — мертвечиной и чем-то ещё, чем-то, что даже волчий нос не мог классифицировать. Зверь инстинктивно обходил то, чего не мог понять.        Когда волк немного успокаивался, то его бег становился ровнее. Сириус узнавал это состояние: зверь переходил из режима «бешенство» в режим «охота». Волк шёл по лесу как хозяин — метил деревья, рыл землю, рычал на запахи.       На краю большой поляны Хвост пискнул.       Сириус почуял их раньше, чем увидел, — кентавры пахли лошадьми и полынью, и ещё чем-то горьким, травяным, как зелья, которые они варили в своих стойбищах.       Трое стояли на гребне оврага, лунный свет делал их фигуры похожими на чугунные памятники. Сириус не знал никого из них по имени. Прямо говоря, для знакомства шансов у них не было. Он лишь предполагал, что Дамблдор известил их племя о том, кого именно те могли встретить в полнолунье.       Кентавры ненавидели оборотней. Это не было предубеждением, скорее, это было чем-то более древним, вписанным в кровь и звёзды. Оборотень осквернял лес. Оборотень нарушал порядок вещей. Оборотень был тварью, застрявшей между формами, ошибкой природы, и кентавры — хранители порядка, читатели небес — считали своим правом эту ошибку исправить.       Волк замер. Поднял голову. Принюхался.       Когда Бродяга увидел, как один из кентавров потянулся к висевшему за его спиной луку, Сохатый вышел вперед. Олень подошел к ним ближе, спокойный и прямой, глядя на них в упор.       Кентавр опустил руку, которая тянулась к луку. Сказал что-то второму, тихо, на том клокочущем языке, который Сириус не понимал, и переступил копытами.       Блэк решил, что времени больше нет, поэтому он резво принялся оттеснять волка вбок, в сторону ручья. Волк сопротивлялся — кентавры были интересны, от них пахло живым и тёплым. Бродяга толкал мордой, обходил, перекрывал, — пас, как пастушья собака пасёт овцу, только овца весила в три раза больше и могла откусить ему голову.       Пока Бродяга уводил волка, олень стоял перед кентаврами, после чего медленно развернулся и тоже двинулся к ручью. Один из кентавров всё же выстрелил, и стрела вонзилась совсем близко от того места, где Сохатый стоял мгновение назад.       Предупреждение: Не возвращайтесь.       Лес жил своей жизнью, и они плыли сквозь неё, как четыре тени.       На ручье они увидели единорога. У Сириуса при виде этого создания всегда сдавливало дыхание: серебристый, мерцающий, невозможно красивый. Волк даже не дёрнулся — единороги не пахли добычей, они пахли чем-то таким, от чего даже зверь отступал, инстинктивно поджимая хвост. Святость? Чистота? Сириус не знал.       Так пахло в больничном крыле, когда он был там в последний раз.       Бродяга просто смотрел, как серебряное существо подняло голову от ручья, посмотрело на них спокойно, и совсем без страха, а затем ушло в туман.       Лукотрусы шуршали в ветвях, совсем крошечные, деревянные, с глазами-бусинами. Один упал Бродяге на спину и вцепился в шерсть. Сириус мотнул головой существо пискнуло и полезло обратно на дерево. Волк не заметил, потому что к рассвету волк уставал. Его бег переходил на хромающий шаг, дыхание становилось тяжелее. Сириус знал наизусть: от первого серого до первого розового на небе. Тогда волк начинал скулить, а Ремус возвращался. Им ничего не оставалось, кроме как гнать его как можно ближе к хижине.       Обратная трансформация была хуже. Волк в последние минуты, когда чувствовал, что уходит, что его выталкивают из тела, как незваного гостя, начинал рвать. Когти по собственным рёбрам, по бёдрам, по предплечьям. Отчаянно и страшно.       Бродяга стал Сириусом. Тело хрустнуло, мир потерял запахи и приобрёл цвет. Он стоял на коленях в мокром мху, босой (ботинки остались в хижине, превращаться вместе с ними умений пока не хватало), и смотрел, как Ремус корчился на земле. Рядом Джеймс-человек уже стоял, чуть слеповато щурясь, а Питер стучал зубами.       Наконец, Лунатик лежал на земле голый, в ссадинах, тонкий и бледный до синевы, без сознания. На это у парней тоже уже была отработанная схема. Благодаря Дамблдору, в окрестностях Визжащей Хижины действовали дезилюминационные чары, которые позволяли им тащить Лунатика обратно, не переживая быть увиденными.       Когда парни положила Люпина на прохудившуюся кровать и накрыли двумя одеялами, Ремус, наконец, открыл глаза. Они у него снова были карие.       — Я кого-нибудь?.. — Лунатик первым делом всегда спрашивал одно и то же.       Ремус говорил, что не помнит ночей. Чёрная дыра между криком и утренней болью. Сириус не знал, что хуже — помнить или не помнить. Помнить — значит знать, что ты способен на это. Не помнить — значит верить чужим словам, что ты не сделал ничего страшного.       — Нет, — сказал Сириус, накидывая на друга ещё и плед, потому что тот слишком громко стучал зубами.       — Нет, Лунатик, — сказал Джеймс. — Ты был паинькой.       — Врёшь, — выдохнул Ремус сорванным хриплым голосом. Уголок его рта дёрнулся.       — Вру, — согласился Джеймс. — Ты пытался сожрать белку. Еле оттащили.       Питер протянул Лунатику шоколад, который они тоже всегда приносили с собой. Ремус говорил, что после обращения шоколад помогает, а они и не спорили. Может, помогал, а, может, Ремусу просто нужно было держать что-то сладкое во рту, чтобы перебить вкус крови.       Люпин благодарно кивнул, запивая кусок шоколада початым зельем. Джеймс привалился к стене, криво нацепив на нос очки и прикрыл глаза. Сириус точно знал, что Сохатый не спит. Питер же свернулся в углу на кресле, и вот он как раз спал. Хвоста после таких адреналиновых ночей срубало за мгновение, стоило только расслабиться.       Сам Блэк сидел на единственном стуле, который давно просился на дрова. Держал в руках палочку, просто чтобы что-то держать, и смотрел на Ремуса.       Люпин позволил себе полежать ещё немного, сделать ещё несколько крупных глотков зелья, а затем поднялся на ноги, хотя тело по прежнему дрожало.       — Который час? — спросил он, пытаясь придать голосу будничный тон.       — Без двадцати шесть, — ответил Сириус. — У нас вагон времени.       — Первый урок?       — Зельеварение, — включился Поттер.       — Вам нельзя пропускать, — по-старостовски заявил Лунатик, принявшись одеваться, — тебе особенно, Бродяга. Ты у старика уже на заметке.       — Переживу, — фыркнул Сириус.       Ремус слабо улыбнулся, а затем громко зашипел, когда ткань рубашки задела свежие ссадины.       — Повернись, — сказал Сириус и встал со стула.       — Я в пор…       — Люпин. Повернись.       Ремус повернулся, и Сириус посветил палочкой на спину друга. Свежая розовая полоса растянулась по всему его левому боку, выделяясь на фоне заживших шрамов.       Сириус иногда ловил себя на мысли, что знает эти шрамы так же хорошо, как собственные. Вон тот, на левом плече — ноябрь прошлого года. Тот, что через всю спину — их первое полнолуние вчетвером, когда они ещё не умели правильно удерживать волка и гнать его к хижине. Тот, на запястье, тонкий, белый — Сириус не знал, откуда он, и это почему-то казалось хуже всего.       Он думал об этом часто. О годах до них. О двенадцатилетнем мальчике, который каждый месяц спускался в эту хижину один, ложился на эту же кровать и ждал, пока его тело перестанет ему принадлежать. И потом просыпался — тоже один. И сам заворачивался в одеяло. И сам совал себе в рот шоколад.       — Чёрт, давай ещё и мази бахнем? — подал голос Поттер, тоже оказавшийся рядом. — Эта глубокая, кажется.       Сириус кивнул, хватая подготовленную мазь с тумбочки. Нанеся на подзажившую от зелья рану ярко-пахнувшую мазь, он отстранился.       — Заживляющее потом всё равно сделает своё дело, — добавил он. — Вот. Теперь ты не истечёшь кровью по дороге в замок.       — Спасибо, — тихо сказал Ремус.       — Руки покажи, — сказал Джеймс.       Ремус вытянул руки. Костяшки были разбиты, на левом запястье — свежие полосы, три, параллельные, как будто кто-то очень аккуратно провёл граблями. Джеймс присвистнул.       — Творческий подход в этом месяце, — сказал он легко, — эти, вроде зажили от зелья.       Сириус знал, зачем Джеймс так делает. Потому что Ремус не вынес бы жалости. Жалость — это когда на тебя смотрят сверху вниз, а Джеймс Поттер не умел смотреть сверху вниз на людей, которых любил, поэтому шутил.       Питер завозился в углу.       — Он очнулся? — спросил Петтигрю сонно.       — Нет, Хвост, мы разговариваем с одеялом, — устало сострил Сириус.       — Доброе утро, Питер, — сказал Лунатик, заканчивая приводить себя в порядок.       — О. Доброе. Как ты?       — В порядке, Хвост, спасибо.       Люпин Сириуса поражал своей способностью цеплять маску под названием «всё в порядке», даже если на деле в порядке была только, разве что, его школьная форма.       Дамблдор давал Лунатику целый день после полнолуния, чтобы прийти в себя. Но как только Ремус окреп настолько, что утром после превращения мог стоять на ногах, то уже никогда пропуски себе не позволял. Как будто каждый пропуск был доказательством того, что он не такой, как все. Как будто если он придёт на урок с серым лицом и синяками под глазами, это будет меньше бросаться в глаза, чем пустое место за партой.       Сириус его понимал. Не то чтобы соглашался — но понимал.       Джеймс сидел на продавленной кровати, крутил в руках очки и щурился в мутную тусклую лампочку. Питер устроился рядом, подтянув колени к подбородку, и жевал шоколадную лягушку, которую не успел съесть Лунатик.       Сириус смотрел на друзей и чувствовал, как в груди разрастается что-то тяжёлое. Он думал — подожду. Подожду до полнолуния, не буду грузить Ремуса. Подожду, пока пройдёт ночь. Подожду, пока Лунатик оденется. Подожду, подожду, подожду.       Больше ждать он не мог и не хотел.       — Мне нужно вам кое-что рассказать, — начал он.       Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. Джеймс надел очки и сразу посмотрел на Блэка внимательнее. Поттер всегда чувствовал, когда Сириус говорил всерьёз. Питер перестал жевать, а Ремус обернулся от зеркала, в котором разглядывал свежую царапину на шее.       — Вчера, — начал Сириус, — в «Кабаньей голове» я видел Малфоя и Регулуса вместе.       Тишина продержалась ровно две секунды.       — Ну, — сказал Джеймс, и по его тону Сириус уже понял, что сейчас будет. — Малфой женился на Нарциссе. Они теперь родня. Мало ли, какие у них дела.       Вот оно. Вот это разумное, спокойное, рациональное «мало ли». Сириус ненавидел это «мало ли».       — Джеймс, — сказал он, и камень в груди шевельнулся. — О чем им разговаривать в «Голове»? Ты можешь себе представить чистовылизанную задницу Малфоя в таком заведении? К тому же, у Регулуса было такое лицо…       Он запнулся. Какое лицо?       — У него было лицо человека, которого втягивают во что-то, — закончил Сириус. — Во что-то скверное.       Питер переглянулся с Джеймсом. Ремус стоял молча, прислонившись к дверному косяку, и лицо у него было нечитаемым, но Сириус видел, как он чуть сжал пальцы на локте, и знал, что Ремус слушает каждое слово.       — Бродяга, — мягко сказал Джеймс. Он всегда говорил мягко, когда дело касалось Регулуса, как будто подходил к чему-то хрупкому. — Я понимаю, что ты беспокоишься. Но Рег ещё малой. Что от него сделается? Он пятикурсник. Что Малфой с ним будет делать?       — Джеймс прав, — подал голос Питер. Он всегда так делал, ждал, пока Джеймс выскажется, а потом соглашался. Сириус обычно не обращал на это внимания, но сейчас это резануло. — Может, они правда просто… ну, семейные дела. Наследство там, или…       — Наследство, — повторил Сириус, и слово вышло горьким. — Да. Наследство.       — А ты сам-то слышал, о чем они говорили? — возразил Хвост, и Сириус ощутил сильную волну раздражения.       — Вы не понимаете, — сказал он, и голос сорвался, стал хриплым, злым, — у тебя, Питер, нормальная семья. Мать, которая присылает тебе подарки на Рождество и спрашивает про оценки. Моя матушка проклинала нас за любое несогласие, а за семейным ужином рассказывала удивительные сказки о том, как одни люди достоины магии, а другие нет. А затем подробно поясняла, что именно нужно делать с теми, кто не достоин. Ты читал пророк, Хвост? Видел некролог про моего кузена? Что я буду делать, когда опубликуют такой же, но уже про моего родного брата?!       Он замолчал. Дышал тяжело, будто бежал.       В хижине было очень тихо. Где-то далеко, в глубине тоннеля, скрипнуло дерево — Гремучая Ива ворочалась над головой.       — Я видел, как это работает, — сказал Сириус, тише, но не спокойнее. — Если вы думаете, что возраст кого-то останавливает — вы не знаете этих людей.       Джеймс молчал. Он снял очки и протирал их краем мантии — значит, думал. Питер смотрел в пол.       — Хорошо, — подал голос Ремус. — Допустим, ты прав. Допустим, Малфой оказывает некое влияние на Рега. Что ты хочешь сделать?       — Я хочу выяснить, что происходит, — сказал Сириус. — Я хочу узнать, зачем Малфой с ним встречается. И если это то, о чём я думаю, то ещё я хочу его вытащить.       — Сириус, — голос у Лунатика был усталый, но ровный, — если Регулус действительно вляпался, то это не то, что можно решить слежкой по Хогсмиду. Это серьёзно. Может, стоит поговорить с Дамблдором.       — С Дамблдором, — сказал Сириус. — Который позволяет Розье и Мальсиберу расхаживать по школе и рассуждать о чистоте крови на переменах. Который «наблюдает» и «принимает меры». Нет. Нет, Ремус.       — Тогда что? — спросил Джеймс. — Что конкретно?       — Если вы не поможете мне, — Блэк рывком поднялся на ноги, раздражение вдруг растеклось злобой, — я сделаю всё сам.       Он схватил со спинки стула куртку и парой широких шагов направился к выходу.       — Бродяга, ты всегда такой драматичный, — сказал Джеймс ему в спину, поднявшись следом. — Никто не сказал «нет». Сядь обратно.       Сириус остановился у двери, осознав, как тупо было бы сейчас уйти. Он вернулся и сел на пол.       — Давай по порядку, — кивнул Лунатик, усаживаясь напротив.       И Сириус начал рассказывать по порядку.