14. Змеиное гнездо

      Сириус посильнее закутался в джеймсову мантию, по какой-то бессмысленной привычке. Будто прижми он ткань к себе плотнее, и тогда его точно никто не заметит. Хотя, казалось, сейчас можно выдохнуть — слизеринская гостиная была абсолютно пустой. В Хогвартсе было не так много увлекательных занятий на выходных, поэтому на матч, как правило, уходили все. И хотя играли сегодня львы против барсуков, слизеринцы радостно болели против всех, просто, чтобы поулюлюкать и выпустить пар. В конце концов, веселиться любили даже чистокровные снобы со змеиного факультета.       Сириус огляделся. Он забыл, как зелено в этой гостиной. Даже озёрный свет, будто ты уже утонул и смотришь на мир со дна, отдавал зеленцой. Блэк был тут однажды, когда Регулус только поступил в Хогвартс. Сириус хотел убедиться, что младший брат устроился, как положено. Мерлин, как давно это было.       Сириус потоптался в гостиной ещё немного, а затем прошёл вдоль коридора, ведущего к спальням. Гриффиндор был устроен проще: общие комнаты по годам, хочешь или нет, а будешь жить с теми, кого тебе определила Шляпа. Демократия и равенство. А ещё чьи-нибудь грязные носки на твоей тумбочке.       Слизерин работал иначе.       Как подобает настоящему подземелью, коридор тянулся длинным узким змеем. Двери в спальни шли по обеим сторонам, с одной стороны чередовались с длинными пролетами из каменной кладки, а с другой встречались чще, почти что друг за другом. Отдельные спальни. Так уж повелось на факультете, где половина учеников носила фамилии, которые можно было найти на гобелене в любом чистокровном доме, а вторая половина хотела бы, чтобы их фамилии там оказались. Малфои, Краучи, Нотты, и, конечно, Блэки платили за то, чтобы их дети спали за отдельной дверью и под отдельным замком. Школа позволяла, и они платили. Негласная традиция, о которой все знали и никто не говорил вслух. Дамблдор, наверное, считал, что есть битвы поважнее. А может, даже Дамблдору было не под силу отучить змей от привычки выбирать себе отдельные норы.       Сириус шёл и читал таблички. Медные, начищенные, с безукоризненно выгравированными фамилиями:       «Э. В. Розье», «Р. О. Уилкис».       Он свернул за угол.              «Р. А. Блэк»       Табличка была латунная, не школьная, а принесенная из дома. Сириус узнал шрифт. Точно такой же был на двери Регулуса на площади Гриммо. Вальбурга, вероятно, заказала обе у одного и того же гравировщика. На двери Сириуса тоже когда-то висела похожая. Он вдруг вспомнил, как содрал её в тринадцать лет и приклеил заклинанием плакат «Led Zeppelin» прямо на голую древесину, и как мать выла этажом ниже, точно раненый гиппогриф.       «Алохомора», — шепнул Сириус, и в ответ ему замок щелкнул мягко, почти виновато.       Сириус стоял на пороге и то, что он видел, было хуже, чем если бы комната оказалась заклеена плакатами Пожирателей Смерти и заставлена артефактами тёмной магии. Это было бы понятно. С этим можно было бы что-то делать.       Но комната была идеальна.       Кровать застелена так безукоризненно, что даже Лунатик бы пересмотрел свою технику. Учебники на столе сложены по размеру, создавая безупречную пирамиду — большие внизу, маленькие наверху. Ни одного пятна, ни одной забытой вещи, ни одного следа жизни.       Это была спальня человека, который боялся беспорядка.       Нет. Не так.       Это была спальня человека, которого научили бояться беспорядка.       Сириус знал, потому что вырос в том же доме. Но он был старшим, первым, тем, кто огрызался и получал проклятия, и снова огрызался, и, в итоге, привык к хаосу как к форме сопротивления. Его половина комнаты в Гриффиндоре выглядела так, будто в ней взорвалась бомба, и Сириусу нравилось, потому что каждая разбросанная мантия, каждый скомканный пергамент был маленьким жестом, маленьким «пошла ты, мама».       Рег пошёл другим путём. Рег подчинился.       Вальбурга не одобряла «захламление». Она говорила это слово так, будто давила жука каблуком. За-хлам-ле-ни-е. Фотографии друзей на стене — захламление. Плакат любимой команды — вульгарность. Блэки не вульгарны. Блэки держат стены чистыми, спины прямыми, а чувства — при себе.       Сириус стиснул зубы так, что заныла челюсть. Довольно с него мыслей о матери, в конце концов, он здесь не для того, чтобы предаваться жутким воспоминаниям о быте на Площади Гриммо.       Он стянул мантию и обнаружил, что руки слегка подрагивают. Это его разозлило. С другой стороны, злился он очень умело, злость была его рабочим инструментом. Блэк начал с книжной полки. Учебники, дополнительная литература — чары, трансфигурация, зельеварение. Он проверял каждую книгу и ставил обратно точно так, как стояла: корешок к корешку, по высоте. Если Рег заметит, то пусть заметит не сразу. Пусть это будет лёгкое сомнение, а не уверенность. Сириус открыл ящик стола. Запасные перья, чистые пергаменты. Флакон с зельем — бодрящим, судя по цвету. Рег плохо спал?       Дальше была прикроватная тумба. Носки, перчатки для квиддича, и — стопка писем, перевязанная чёрной лентой.       Рука дрогнула.       Сириус сел на идеально заправленную кровать и развязал ленту. Письма были сложены хронологически, от старых к новым. Первое — от матери, сентябрь. Второе — от матери, сентябрь. Третье — от матери.       Все — от матери.       Ни одного от отца. Орион никогда не писал. Орион сидел в кабинете, пил огневиски и молчал — это была его единственная форма присутствия, а молчание было его единственным родительским вкладом. Сириус когда-то ненавидел его за это, потом презирал, а потом перестал, как перестают трогать языком зажившую лунку на месте вырванного зуба.       Он развернул первое письмо.       Почерк Вальбурги был крупный, уверенный, с нажимом, продавливающим пергамент. Сириус помнил этот нажим физически, как она царапала пером, когда была недовольна, и чернила проступали на обратной стороне. Письмо было обычным: учись хорошо, не позорь семью, не общайся с грязнокровками, веди себя как подобает наследнику. Рег стал единственным сыном после того, как Сириус перестал быть сыном вовсе. И теперь на плечах Регулуса лежало то, что когда-то предназначалось им двоим.       Второе письмо. Третье. Формулировки всё те же — настойчивые, директивные, с прослойкой показной нежности, от которой Сириуса мутило: «Мой дорогой мальчик», «моя гордость«, «ты — всё, что у нас осталось». Последнее он перечитал дважды. «Всё, что у нас осталось». Как будто Сириус умер. Впрочем, для Вальбурги, наверное, так и было.       Четвёртое письмо. Самое свежее. И здесь Сириус замер.       Почерк был тот же, нажимистый, царапающий, но что-то изменилось. Интонация. Вальбурга была ласковой. Это было хуже, чем когда она кричала. Когда Вальбурга становилась ласковой, это означало, что она чего-то хочет, и то, чего она хочет, будет стоить тебе дорого.             «Мой дорогой Регулус,             Я несказанно горжусь тобой. Не только я, но и те, кто действительно имеет значение. Он передал, что доволен твоими успехами. Он отмечает твою                               преданность и видит в тебе настоящего Блэка. Он хочет видеть тебя лично.             Это великая честь, и ты должен это понимать. Не каждому предоставляется такая возможность, тем более в столь юном возрасте. Будь готов.             Тебя представят Ему на Рождество. Родовой особняк Блэков ещё не удостаивался такой чести. Я позабочусь о том, чтобы ты выглядел достойно.             Не подведи нас, Регулус. Не подведи семью.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                        Твоя любящая Мать»       Сириус прочитал письмо. Прочитал ещё раз. И ещё.       Он.       Слово стояло в центре пергамента, чье-то местоимение, упомянутое с таким благоговением, будто речь шла о Боге. Кто-то, кого Вальбурга не смела назвать по имени.       Сириус впился в пергамент пальцами и тут же разжал бумагу — нельзя мять, нельзя оставлять следов, иначе Рег заметит.       Он аккуратно сложил письмо и вложил его обратно в стопку, затем снова всё перевязал чёрной лентой и убрал в тумбочку.       Сидя на кровати Регулуса, Сириус смотрел в зеленоватый полумрак комнаты. А в голове начинали заворачиваться мысли: рваные, злые и бесполезные. Неужели Рег не понимал, во что вляпывается? Или, что было бы ещё хуже, понимал? Может, они с Регом были обречены с самого рождения, когда судьба окрестила из души фамилией Блэк? С того дня, когда они впервые услышали, как отец произносит слово «грязнокровка» с тем же выражением, с каким нормальные люди говорят «крыса» или «гниль». Блэки не вляпывались во «что-то». Блэки были этим «чем-то». Тёмное, вязкое, наследственное — как цвет глаз, как фамильное серебро, как девиз на гобелене.       Toujours Pur.       Руки больше не дрожали. Сириус поднялся на ноги, одернул покрывало, огляделся, чтобы вдруг не забыть поставить что-нибудь на место, а затем снова накинул на себя мантию невидимку. Словно его тут никогда и не было.       «Как на площади Гриммо», — подумал он. — «Как будто меня нигде никогда не было». Боль сжала что-то в грудной клетке, что-то левее и глубже, чем сердце. Что-то, чему нет названия, но что болит так, как будто тебя выворачивают наизнанку, медленно, по одному органу. Сириус знал это чувство. Он жил с ним с одиннадцати лет.       Ненависть. Стыд. И невозможность отделить одно от другого.       Он выбрался из комнаты Регулуса в подземелья слишком быстро, почти забыв про аккуратность, почти забыв, что он здесь невидимый лазутчик в чужом факультете, что если его поймают, то будет скандал.       Он свернул за угол и замер. В гостиной, за столом у дальней стены кто-то сидел.       Сгорбленный силуэт, тёмные волосы, свисающие двумя занавесками по бокам лица. Перо в руке, царапающее пергамент. Кто вообще сидит в пустой гостиной и строчит на пергаменте, когда весь замок на трибунах?       Ответ сам по себе был интересен. Но Сириус ещё не знал, насколько.       Снейп писал очень яростно. Перо скрипело по бумаге: строчка, другая, третья, а затем вдруг рука останавливалась. Пауза. Потом рывком Снейп комкал пергамент одной рукой, быстро, зло, как будто пергамент его оскорбил, и в следующую секунду бумажный ком вспыхивал холодным синеватым пламенем прямо в его ладони. Беспалочковая магия. Пепел сыпался на стол, и Нюниус уже разворачивал новый лист.       Перо. Скрип. Строчки. Пауза. Побелевшие костяшки. Бумажный ком. Холодное пламя. Пепел.              Любопытство пересилило осторожность и Сириус медленно двинулся вперёд. Дыша через раз, дабы не выдать себя, Блэк уже стоял за плечом Снейпа. Блэк наклонился — совсем чуть-чуть — и посмотрел на пергамент.       Снейп писал к Эванс.       Не «Эванс». Лили. Имя стояло в начале каждого нового листа, и почерк менялся на этих четырех буквах — становился мягче, круглее, человечнее, — а потом снова ломался, снова заострялся, и строчки бежали вниз, как лавина.             «Лили, я знаю, что ты не станешь это читать, но...»       Перечёркнуто.             «Эванс, если ты думаешь, что я...» Перечёркнуто дважды.             «Я не это имел в виду. Ты знаешь, что я не это имел в виду. Ты всегда понимала, что             я...»       Зачёркнуто так яростно, что перо прорвало пергамент.       Потом, на новом листе, другим почерком, злым, колючим, почти нечитаемым:             «Ты не лучше их. Ты думаешь, что лучше, но ты не лучше. Поттер и его свора — ты                   выбрала ИХ, ты...»       Скомкано. Сожжено. Пепел.       И снова:             «Лили...»       Просто имя. Без продолжения. Перо замерло над пергаментом, и с кончика упала чернильная капля, расплывшись кляксой рядом с последней «и». Снейп смотрел на эту кляксу, как на диагноз. Потом скомкал и этот лист. Но не сжёг. Сжал в кулаке и так и держал.       Сириус стоял за его спиной и не двигался. Он смотрел на Снейпа, на его сгорбленную спину, на сальные волосы, на руку с зажатым бумажным комом, на горку пепла перед ним, и думал:       Поразительно.       Эванс была везде.       Она была утром в их спальне, готовая подыграть Сириусу в его безграничной глупости. Она была в голове у Джеймса — постоянно, неизлечимо, до тошноты. И вот теперь она была здесь, в подземельях Слизерина, в скомканных пергаментах, в чернильных кляксах, в холодном пепле на столе.       Лили Эванс. Семнадцать лет. Маглорождённая. Староста.       Центр чужих вселенных.       Снейп принялся за новый лист. Перо снова заскрипело. На этот раз он писал медленнее и тщательнее.             «Я прошу тебя только выслушать. Один раз. Потом можешь...»       Он остановился. Прочитал написанное. И Сириус увидел, как что-то дрогнуло в его лице, что-то мелкое и быстрое, как рябь на воде, и это было так по-человечески, что Сириусу стало физически нехорошо.       Он не должен был это видеть.       Это было слишком. Потому что Снейп — противный, душный тип, который лижет задницы чистокровным придуркам, — Снейп сидел и делал ровно то, что Сириус никогда бы не позволил себе сделать: он пытался. Отчаянно, бездарно, обречённо, но пытался. Слово за словом. Лист за листом. Письмо за сожжённым письмом.       И каждый раз начинал с её имени.             «Лили...»       Скомкано. Сожжено. Пепел.       Сириус медленно отступил на шаг. Мантия шелестнула едва слышно, и Нюниус поднял голову, как собака, учуявшая чужой запах. Его тёмные блестящие глаза метнулись по гостиной. Снейп смотрел сквозь него, буквально в сантиметрах от его лица, и на секунду Сириусу показалось, что он его видит.       Но Снейп отвернулся. Снова склонился над столом. Снова взял перо.             «Лили...»       Сириус вышел из гостиной. Прочь из подземелий, прочь из змеиного чрева, наверх, к свету, к воздуху, к нормальному миру, без тьмы и скомканных признаний.       В башне Гриффиндора было тихо и прохладно. Пустые кресла у потухшего камина, разбросанные учебники на столах и чей-то забытый на подлокотнике дивана шарф.       Блэк мог бы ещё успеть на матч. Выйти, добежать до стадиона, найти своё место на трибунах, орать вместе со всеми, когда Джеймс сделает очередной невозможный финт. Сириус устало вздохнул, отправляя в каминную топку несколько огненных искр. Пусть растопится до тех пор, как все не вернутся с матча.       Блэк поднялся по лестнице в спальню и плюхнулся на свою незаправленную с утра постель прямо в ботинках. Джеймсова мантия, сложенная в небольшой комок во внутренний карман рубашки, упиралась в грудь. Сириус чуть изогнулся, доставя серебристую материю, а затем палочкой отправил сверток прямо Поттеру под подушку.       Сириус снова уткнулся носом в подушку и несколько долгих секунд просто лежал, чувствуя, как какая-то туго закрученная пружина, наконец, начинает ослабевать.       Он повернул голову. На одеяле темнели подсохшие пятна его крови. Утро казалось бесконечно далеким, хотя всего несколько часов Лили Эванс стояла перед ним бесконечно серьёзная, с палочкой в руке, и её голос не дрожал, когда она произносила заклинание. Сириус улыбнулся. Он помнил Эванс на первом курсе — выскочка и зануда, которая вечно тянула руку на уроках, а когда Сириус и Джеймс нарушали дисциплину, смотрела на них с осуждением и всегда чуточку свысока, будто была лет на пять старше. Он помнил, как она кричала на Джеймса, защищая Снейпа. Мерлин всемогущий, и как Сириус думал тогда: ну и дура.       Мысли о детстве утонули в густой, тягучей усталости, которая накатила волной. Вслед за этой волной Сириус провалился в сон.       Когда за толщей сна послышался неразличимый гул голосов, Блэк решил, что ему это всё ещё снится. Какой-то смутный, тягучий кошмар, в котором звуки существуют отдельно от образов — давят на виски, вибрируют где-то в затылке, но не складываются ни во что осмысленное. Сириус перевернулся на бок, натянул подушку на голову и попытался нырнуть обратно в темноту. Не вышло.       Из какофонии звуков мозг начал вычленять возмущения и откровенную ругань, причём ругань знакомую, с характерными интонациями, которые Сириус узнал бы из тысячи. Он разлепил глаза. Сны не могут быть такими надоедливыми. Сны не орут голосом Джеймса Поттера.       Несколько секунд он просто лежал, уставившись в бордовый полог кровати, и пытался собрать себя воедино. Рука ныла не то чтобы сильно, но достаточно, чтобы напомнить о своём существовании. Сириус пошевелил запястьем. Терпимо. Он сел, спустив ноги с кровати, и потёр лицо ладонями. Внизу продолжали орать.       Значит, матч закончился плохо.       Он знал это ещё до того, как спустился, по тому, как звенел голос Джеймса, по тому, как отзывались другие голоса: не победным гомоном, а нервным, огрызающимся хором. Гостиная встретила его хаосом и духотой. Кто-то опрокинул стул, и он так и лежал на боку рядом с письменным столом. Третьекурсницы жались у камина с выражением легкого ужаса на лицах. Томас Браун-младший, второй загонщик, стоял у стены со скрещенными руками и таким видом, будто хотел провалиться сквозь пол. А центром всего этого хаоса был, конечно, Поттер. Джеймс жестикулировал так, словно пытался кого-то ударить самим воздухом. Лицо покраснело не то от игры, не то от злости, скулы заострились, челюсть ходила ходуном. Растолкав толпу локтями Блэк, наконец-то, пробрался к другу.       — У тебя было только одна задача, Чемберли! — по интонации Поттера было ясно, что он планирует обвинить в печальном исходе каждого члена команды. — Одна задача — ловить грёбаные квоффлы. Сколько из них ты пропустила?       Селин, сидевшая до этого на подлокотнике дивана, вскочила на ноги и ткнула Джеймса в грудь:       — Знаешь что, Поттер? Квиддич — это командная игра. Так что не смей меня винить! Марли вообще свалилась с метлы почти в самом начале.       Джеймс, будто бы вспомнив, кто на самом деле был источником его бед, обратил весь свой гнев на Марлин:       — А я тебе говорил, что ты хреново держишься в воздухе. Свалиться от касательного бладжера! — Джеймс взмахнул рукой так, будто показывал траекторию того самого бладжера.              — Да любой первокурсник смог бы выровнять свою метлу!       Рядом с ним стояла Марли, всё ещё одетая в форму, взмокшая и чумазая, с прилипшими ко лбу прядями, уперев руки в боки. Глаза у неё блестели то ли от слез, то ли от ярости, Сириус пока что не знал эту разницу.              Это было несправедливо. Сириус знал, что это несправедливо, потому что он сам сбивал игроков кучу раз и понимал, что даже простой на вид удар может свалить на землю кого-угодно. Но Джеймс проиграл, и Джеймсу нужен кто-то, в кого можно было швырнуть всё это бешенство и невыносимую горечь поражения. Сириус оказался рядом вовремя, в ту самую секунду, когда Марли набрала воздуха для ответа, который наверняка был бы разрушительным.       — Вы чего орёте? — беззлобно кинул он, протискиваясь к Марли и обнимая её за талию. Жест был привычный, почти автоматический. Тело знало, куда встать, как повернуться, с какой силой притянуть, чтобы это выглядело легко и непринужденно. МакКиннон окинула его очень красноречивым взглядом, но не отстранилась.       И вот тут Поттер взорвался.       — А я скажу тебе, Бродяга, — зашипел он, и его глаза за стёклами очков были совсем тёмными и совсем чужими, — снитч я, конечно, поймал, — он произнёс это как само собой разумеющееся и невыносимо поттеровское, — но МакКиннон сбили в начале матча, а впятером, как ты понимаешь, играть сложновато.       Пауза. Джеймс смотрел на него зло, с прищуром, и в этом взгляде было что-то ещё.       — Как рука?       Последнее он бросил с таким ядом, что Сириус даже удивился. Обвинение. Он знал Джеймса. Знал, на что тот способен, когда загнан в угол собственным перфекционизмом. Но одно дело — знать, а другое — чувствовать, как этот яд попадает в тебя и начинает жечься. Сириус почувствовал, как внутри поднялось что-то горячее и колючее. То самое, что когда-то заставляло его швырять тарелками в стену на Гриммо, орать на мать так, что звенели люстры, хлопать дверью с такой силой, что трескалась штукатурка. Он почти открыл рот, чтобы сказать что-нибудь, от чего Джеймсу стало бы по-настоящему плохо, потому что Сириус знал его слабые места так же хорошо, как свои. Сириус сжал пальцами мантию Марли так крепко, что будь тут тише – они услышали бы треск ткани.       — Отыграемся, парни.       Ремус возник будто бы из ниоткуда, но тоже как нельзя более вовремя. Он похлопал Сириуса по плечу, умело почуяв назревающую ссору, и так же умело принялся сводить её на нет.       — К тому же, — продолжил Лунатик с невозмутимым выражением лица, — по очкам они обошли нас всего ничего. Больше такого счастья у барсуков не предвидится.       — Какой счет? — спросил Сириус, на что вдруг получил тычок локтем от Марлин себе в бочину. — Ай!       — Надо было приходить и смотреть, — буркнула она, чуть отстраняясь.       Сегодня утром за завтраком Марли, как и все остальные (кроме Джеймса, Ремуса и Питера) за гриффиндорским столом, огорчились из-за нерадужной перспективы играть вшестером. Марлин, конечно, огорчилась чуть сильнее прочих, в частности из-за того, что Сириус не позвал её утром, когда “упал с лестницы”. Блэку было неприятно так откровенно врать Марли, но посвящать её в свою авантюру он точно не планировал. Зато заверил, что обязательно посмотрит её первую игру с трибун. Получается, двойное вранье.       — У меня болела рука, и я выпил зелье, которое дала Помфри, — ещё одна ложь сорвалась с его губ так же легко, — отрубился, проспал весь день.       Марлин цокнула и тряхнула головой, хотя Сириус увидел, как по её лицу пробежала озабоченность.       — Наше горе нужно запить!       Просунувшийся в круг Хвост громко поставил на журнальный столик нетронутую бутылку огневиски. Вокруг все одобрительно заулюлюкали. Сириус выгнул рот подковкой и решил, что потом обязательно допытает Питера, когда это тот умудрился достать новую бутылку. Блэк инстинктивно огляделся по сторонам в поисках Эванс. “Просто чтобы не выслушивать нотации от назойливой старосты” — сказал он себе, но в такую глупую ложь даже он сам поверить не мог. Ему просто хотелось увидеть её. Зачем-то.       Затем он вспомнил, что она, должно быть, в Больничном крыле, как и собиралась. От мысли о том, что Сириус с какой-то стати начинает запоминать расписание Эванс, парень поморщился. Нужно было налечь на огденский. Кто-кто, а огден его ещё ни разу не подводил. Огден закончился быстрее, чем Сириус ожидал, но Хвост, надо отдать ему должное, не жадничал. Когда бутылка опустела, гостиная не затихла, наоборот, словно по какому-то неписаному закону, из-под мантий, тумбочек и свёрнутых шарфов стали появляться новые ёмкости. Не так много, как первого сентября, когда Селин притащила “Жужжалку”, но достаточно, чтобы смыть горечь поражения и размягчить тот жёсткий, колючий комок, который засел у Сириуса между рёбер.       Когда голова стала приятно лёгкой, Сириус наконец позволил себе перестать думать. Лучшим, что давал алкоголь, была тишина. Блаженная, ватная тишина внутри черепной коробки, когда мысли ещё есть, но они больше не требуют внимания. Проплывают мимо, как облака за окном Астрономической башни. Он решил, что не станет рассказывать парням про то, что нашел в спальне брата. Расскажет им завтра, когда вообще сможет сформулировать то, что хочет сказать. А сегодняшний вечер пусть просто завершит сегодняшний день. Нелепый, хаотичный и болезненный.       Блэк сидел на подлокотнике кресла и смотрел на гостиную расфокусированным взглядом. Всё было правильного цвета: золотое, красное, огненное. Лица были правильными. Это были его люди. Он выбрал их, или они выбрали его, или Шляпа выбрала за них всех, но это уже не имело значения. Семь лет — достаточный срок, чтобы выбор, сделанный шляпой, стал твоим собственным.       Марлин сидела на полу у камина, скрестив ноги по-турецки, и смеялась чему-то, что говорила ей Эванс. Странно, что Эванс вообще сидела тут. А ещё страннее, что сидела она рядом с Поттером, и гораздо ближе, чем можно было бы ожидать. Эванс вернулась в гостиную не так давно и словно решив сегодня полностью снять с себя все полномочия старосты, даже никак не прокомментировала начавшийся сабантуй.       Питер что-то говорил про летнюю подготовку, про конспекты Лунатика, про то, что Слизнорт обещал дополнительные баллы за эссе о зелье Живой смерти. Сириус кивал. Делал правильные паузы, издавал правильные звуки — «угу», «да ну», «серьёзно?» — на автомате, потому что настоящее его внимание было не здесь.       Оно было там, на расстоянии трёх шагов и одного каминного коврика.       Его расфокусированный, ленивый и якобы ни на чём не задерживающийся взгляд — скользил по гостиной, но неизменно возвращался к Джеймсу, Лили и пространству между ними. К тому, как Лили наклонилась к Марлин, и её волосы — тяжёлые, медные, живые в свете камина — упали вперёд, обнажив тонкую белую линию шеи. К тому, как она нахмурилась, кивая чему-то, что говорила Марлин, и складка между её бровями была такой очаровательной, что у Блэка свело что-то в груди.       Нет. Ниже. В животе.       Тупое, неправильное, необъяснимое жжение.       Сначала он попытался назвать это раздражением. Логичный вариант. Эванс рядом с Поттером — это потенциальная катастрофа, Джеймс становится невыносимым, когда она рядом, начинает выпендриваться, лезть из кожи, и Сириусу придётся потом три дня слушать его восторженный бред о том, как она почти улыбнулась ему, и...       Нет, не то.       Блэк врал себе, и алкоголь, обычно такой милосердный, сегодня отказывался помогать в этом конкретном вранье.       Это была ревность. Идиотская, нелепая, неуместная ревность. Не к Джеймсу, не к тому, что его лучший друг сидит рядом с Эванс. А к тому, что Эванс сидит рядом с его лучшим другом. А Сириус (и будет он проклят) не может перестать на неё смотреть.       Он отпил из стакана. Огневиски обожгло горло привычно и ласково. Сириус заставил себя повернуться к Питеру, сказать что-то. Питер засмеялся. Значит, сойдёт. А потом взгляд снова вернулся к девчонке, как чёртова привычка, которой у него не должно было быть.       Огненные волосы, светлое лицо, россыпь веснушек на переносице, которые видны только вблизи, прямая спина, тонкие запястья. Манера щуриться, когда она слушала что-то внимательно, словно пыталась не только услышать, но и увидеть слова.       Почему не Марли?       Марлин была проще. Легче. С Марлин не нужно было ничего чувствовать, достаточно было хотеть. Марлин, которая сидела прямо рядом с Эванс. Марлин, которая была красива и харизматична. Марлин, которая смеялась его шуткам. Марлин, которая была доступным вариантом, правильным вариантом, вариантом, который не разрушит ничего. Блэк посмотрел на неё специально, попытался почувствовать то же. Это жжение.       Ничего. Марлин была красивой, как картина на стене. Он мог это признать и пойти дальше. А Эванс подняла голову, убрала волосы за ухо одним быстрым, неосознанным движением, и Сириус почувствовал, как его пальцы сжались на стакане.       Может, дело было в том, что Эванс ему не принадлежала и вообще не принадлежала никому. Она была чужой, отдельной, и именно поэтому притягивала. Как всё запретное. Как всё, чего у Блэков быть не должно.       Или из-за того, как много в ней жизни, справедливости и веры в лучшее? Даже после встречи с самым тёмным.       А может, дело было в том, что Джеймс хотел её так отчаянно, так открыто, что это было заразно.       Сириус прикрыл глаза. Вата в голове стала плотнее, тяжелее. Хорошо. Пусть. Потому что вот что он знал наверняка, даже сквозь туман алкоголя, даже сквозь это идиотское жжение в животе: он никогда не сделает с этим ничего. Это умрёт внутри него. Молча и без свидетелей. Потому что Джеймс Поттер — это человек, которого Сириус Блэк не предаст. Ни за что. Ни за какие медные волосы, веснушки на переносице и тонкие запястья.       — Бродяга, ты слушаешь вообще? — голос Питера, далёкий и немного обиженный.       — Каждое слово, Хвост, — сказал Сириус, не открывая глаз. — Каждое грёбаное слово.       Сириус слез с подлокотника.       Ноги были тяжёлыми и одновременно какими-то чужими, как будто их пришили не совсем ровно. Он пересёк гостиную и остановился у камина, над Марлин. Она подняла на него вопросительный взгляд.       — МакКиннон, — сказал он, и голос его был именно таким, каким должен был быть: низким, хрипловатым, с ленивой усмешкой на дне. Годы тренировок.       Он опустился рядом с ней, слишком близко для друзей, ровно достаточно для того, чем они были. Его колено коснулось её бедра. Он наклонился, и губы его оказались у её уха, почти у шеи, где волосы были тоньше и кожа пахла сигаретами и жвачкой, которую Марли всегда жевала после.       Он шептал ей какую-то бессмыслицу. Слова ради слов, ради тёплого дыхания у чужой кожи, ради того, чтобы его рот был занят ею, а не мыслями о рыжей ведьме и лучшем друге. Марлин не вздрогнула и не отстранилась. Она медленно, по-кошачьи, повернула голову и посмотрела на него с полуулыбкой.       МакКиннон держалась в своей привычной манере и ни на дюйм больше, чем была готова показать. Но Сириус знал, что ей это нравилось. Ей нравились его руки, его голос, его наглость.       Марлин залпом допила содержимое своего стакана, поставила его на пол у камина и поднялась на ноги. Сириус поднялся следом. Никто не смотрел на них. Или, может, все смотрели, но это было неважно. Это была гриффиндорская гостиная, и у гриффиндорской гостиной была короткая память на такие вещи.       Они оказались в алькове недалеко от входа в башню — узкая ниша за гобеленом с охотой на единорога, достаточно глубокая, чтобы спрятать двоих. Стены были холодными, шершавыми, и единственный факел на противоположной очерчивал их силуэты, превращая в тени.       Они целовались.       Они целовались так много за последние недели, что это уже не приносило ничего, кроме тупого, привычного возбуждения и припухших губ. Ничего, что могло бы удивить. Губы Марлин были мягкими и знакомыми, и на вкус что-то между мятой и огденом.       Сириус целовал её жёстко, неаккуратно, с зубами, и она отвечала так же — цепляясь пальцами за его ворот, прижимаясь бёдрами.       Сириус мало церемонился с Марлин. А она, казалось, церемоний и не ждала.       Когда она опустилась перед ним на колени, будь Сириус чуточку трезвее, он бы обязательно её одёрнул. Альков хоть и был уединённым, всё же не приватным. Гобелен колыхался от сквозняка, и любой, кто вышел бы из гостиной, при желании мог их увидеть. А Марлин, как ни крути, была его подругой. Не безымянной пятикурсницей, не случайной интрижкой, а человеком, чью репутацию Сириус, при всей своей показной беспечности, не желал марать новыми слухами.       Но голова его была слишком расслаблена, а член — слишком напряжён. И внутри, где-то глубоко, под всеми слоями алкоголя и лени, сидело что-то отчаянное, голодное и требующее забытья.       Поэтому, да, когда МакКиннон опустилась перед ним на колени, Сириус не мешкая помог ей разобраться с ширинкой своих брюк. Пальцы были неловкими, непослушными, пуговица поддалась только со второй попытки. Он привалился к прохладной стене и шумно выдохнул.       Ему нужно было это.       Что угодно, чтобы выпустить пар, чтобы к пьянству добавился ещё и оргазм. Чтобы в момент, когда тело содрогнется и мир на секунду остановится, в голове не осталось ни одной мысли. Ни одного лица. Ни одного имени.       Марлин делала всё правильно. Она всегда всё делала правильно, уверенно, без стеснения, со своей бесстрашной прямотой. Её теплые пальцы обхватили его, и Сириус сжал зубы, откинул голову, уставился в потолок невидящим взглядом. Его рука нашла её волосы и сжала их.       Блэк обязательно вернёт ей этот должок. Доведёт её до хриплых, задыхающихся стонов, до дрожи в коленях, до того момента, когда она тоже вцепится в его волосы и выгнется так, что можно будет пересчитать рёбра. Он умел и любил это, ощущение чужого удовольствия под своими руками, губами, языком.       Блэк не открывал глаз.       Единственное, о чём Сириус никогда не расскажет Марлин — ни пьяным, ни трезвым, ни под Веритасерумом, ни на смертном одре — это то, как в свете факелов её светлые волосы отливали рыжим.       Медным. Огненным. Невозможным.       Он кончил, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли белые пятна. Рваный хриплый стон вырвался сам, и Сириус прикусил нижнюю губу, чтобы не сказать. Не произнести. Не выпустить наружу то, что должно было остаться похороненным.       Нет, нет, нет.       Он открыл глаза. Марлин легко поднялась вытирая губы тыльной стороной ладони, и усмехнулась.       — Ты в порядке, Блэк?       Сириус притянул её к себе, поцеловал нежно, как извинение за что-то, о чём она не знала, и развернул к стене.       — Твоя очередь, МакКиннон.       И пока его губы скользили по её шее, по ключицам, пока его пальцы считали её ребра, пока она рвано вздыхала, запрокинув голову, — Сириус думал о том, что это пройдет.       Обязательно пройдет. Потому что всё проходит, потому что у любого наваждения есть свой срок годности.       Сириус закрыл глаза.       Ему почти удалось в это поверить.