15. Дружеские обещания

      — Ну и кем ты нарядишься?       Марлин перевернулась на живот, прижавшись обнаженным боком к торсу Сириуса. Блэк лежал, закинув свои длинные ноги на спинку кровати и курил. Пусть Лунатик потом будет сокрушаться, что их спальня провоняла табаком, но покурить вкусных маггловских сигареток прямо в кровати, после того как они с Марли весьма продуктивно прогуляли историю магии… серьёзно, что могло быть лучше?       Сириус вообще не заметил, как всё стало так — МакКиннон в его постели, в мальчишеской спальне, их совместные прогулы и пустая болтовня.       Марли лежала в одних только черных трусах и от неё пахло персиковыми духами. Сириусу такой аромат не очень нравился, но зато ему нравилась Марли. Этого, вроде как, было достаточно.       Он повторял себе это уже несколько недель подряд и каждый раз почти верил.       — Я вообще не хочу идти на Хэллоуин.       Блэк выдохнул последнее, что было у него в легких, а затем кощунственно затушил сигарету о деревянное лакированное изголовье кровати. Годрик бы сдурел, увидев что творят со школьным имуществом потомки. Хотя, если верить портретам и легендам, Годрик Гриффиндор и сам был из тех, кто мог бы затушить сигарету о чужую мебель, просто из принципа, глядя в глаза её владельцу.       МакКиннон недовольно зашипела и прихватила кожу на плече Сириуса зубами. Парень наигранно ойкнул, переворачивая Марли к себе. Она была лёгкая, тёплая, и на секунду Сириусу показалось, что этого действительно может быть достаточно. Что мир может вместиться в эту комнату, в запах персика и табака, в золотой свет, который лежал полосами на скомканных простынях.       Секунда прошла.       — Я не хочу идти, — вздохнул Сириус, давая Марлин устроиться у него на плече, — но Джеймс мне этого не простит. Хэллоуин буквально центр его мироздания, после квиддича, конечно.       И Эванс.       — Так вы идете вместе? — спросила Марли, и Сириус мысленно хлопнул себя по лбу.              Некрасиво получается, поэтому он поспешил исправиться.       — Хочешь, пойдем с тобой?       — Ещё чего, — фыркнула она, — у меня уже есть планы.       Увидев вскинутую в удивлении бровь Блэка, она хихикнула и пояснила:       — Мы с Лили договорились пойти вместе давным давно. Ещё до того как…— она сделала вид, что задумалась, а потом на её лице растянулась многозначительная ухмылка.       — Как вообще так вышло, что вы с Эванс подружки?       Сириус спросил быстрее, чем обдумал это. Просто он и правда никогда не уточнял, с какой стати эти две такие разные по всем показателям девчонки подружились.       Марлин, казалось, чуть задумалась.       — Прошлым летом, — наконец сказала она, — мне было нехорошо дома, ну и… Лили единственная, кто живет неподалеку. Я позвонила ей, и мы встретились. Почти все каникулы я провела у них дома.       Блэк хмыкнул. Это ему было знакомо.       — Позвонила по телефону, типа, — решила уточнить МакКиннон, как будто бы Сириус не знал, что такое маггловский телефон.       Сириус потрепал Марли по волосам.       Они все ещё не обсуждали статус отношений, в которых оказались, и Блэка это полностью устраивало. Он не был уверен, что это устраивало Марлин настолько же, но спросить ее означало разрушить это идеальное хрупкое нечто. Поэтому, Сириус молчал. Проводил с МакКиннон классные ночи и иногда утра, говорил обо всем и… молчал.       — Так в кого ты нарядишься? На Хэллоуин.       — Сюрприз.       На самом деле, Сириус ещё ничего не придумал. Он был бы рад остаться в своей комнате в ночь с тридцать первого октября, но Джеймс Поттер требовал, чтобы последний Хэллоуин в школе они отметили как подобает, на что Блэк не имел права отказать. Не после того, что Поттер делал для него сейчас.       Непрошенная мысль оцарапала горло. Что-то огромное, неуклюжее и не помещающееся ни в какие слова. Благодарность? Может быть, но это слово было слишком маленьким, слишком приличным для того, что он чувствовал к другу.       Это случилось на следующий день после проигранного барсукам матча. Он решил не думать о том, как лучше сформулировать. Формулировки нужны людям, у которых есть план, стратегия или хоть какое-то подобие контроля над ситуацией. У Сириуса было только письмо — последнее письмо Вальбурги Регулусу, — и глухая, тяжелая уверенность в желудке, что если он промолчит ещё хоть один день, то случится что-то непостижимо ужасное. Так что он просто пересказал всё как было.       Письма, тон, подтекст. Умолчал Блэк, пожалуй, только о Снейпе и его «любовных письмах». Из-за какой-то необъяснимой и даже постыдной жалости к Нюниусу, который этого, конечно же, не заслуживал.       Когда Сириус в своем рассказе добрался до последнего письма — того самого, в котором Вальбурга готовила Регулуса к чему-то, что называла «очень важным», к встрече с кем-то, чьё имя она не произносила даже на бумаге, даже в письме собственному сыну.       А потом наступила тишина, и Сириус столкнулся с тем, чего, наверное, следовало ожидать, но к чему он всё равно не был готов.       Отрицание.       Сперва легкое, почти деликатное отрицание. Что-то из серии, что может заставить почувствовать себя безумцем. Ремус сказал, что письма можно интерпретировать по-разному, что важная встреча может быть чем-угодно, а ещё, что Блэки всегда были склонны к драматизму.       Питер промолчал. Он часто молчал, когда разговоры становились настоящими, и Сириус почти не мог его за это винить.       А Джеймс...       «Может, это что-то другое. Может, это просто... ну, какой-нибудь обряд чистокровных. Помолвка? Какой-нибудь бал?»       Наверное, это была понятная и здоровая реакция людей, которые во что бы то ни стало хотели отодвинуть даже гипотетический конец света куда подальше. Подальше от тёплой комнаты, от солнечного утра, от мира, в котором пятнадцатилетних мальчиков не скармливают чему-то безымянному. Нормальные люди так и должны реагировать. Нормальные люди имеют право сказать: «нет, это не может быть правдой», прежде чем правда раздавит их своим весом. Сириус не стал на них за это обижаться.       Он слишком хорошо понимал, что нормальные люди не просыпаются среди ночи с мыслью о том, что их младший брат, может быть, прямо сейчас переходит черту, после которой пути назад не будет. Нормальные люди не знают, как пахнет Площадь Гриммо в декабре — нафталин, свечной воск, что-то сладковато-гнилое, как будто сам дом медленно разлагается изнутри. Нормальные люди не выросли в семье, где любовь была условной, а жестокость безусловной. Откуда им знать, на что способна Вальбурга Блэк?       Но раздражение в нем тогда вспыхнуло коротко и жарко. Не на друзей даже, а на… всё. На то, что ему приходится это объяснять. На то, что это вообще нужно объяснять. На то, что он живёт в мире, где фраза «моя мать готовит моего брата к рождеству» едва ли безобидная родительская забота.       Сириус стоял на своём.       Не кричал и не спорил, разве что повторил всё другими словами, а потом ещё раз — теми же — повторил всё, что знал и к чему пришел. А затем смотрел, как отрицание в глазах друзей медленно, неохотно, болезненно уступило место чему-то другому. А потом (потому что Сириус Блэк никогда не умел вовремя остановиться, потому что если уж прыгать, то с Астрономической башни, если уж гореть, то дотла), он рассказал им и про свой план.       О том, какой новый блестящий план созрел в его гениальной голове, пока правая рука все ещё ныла после последнего блестящего плана.       Попасть на рождественский приём Блэков. Увидеть всё от первого лица. Раз и навсегда покончить с догадками, предположениями, бессонными ночами, в которые он лежал и смотрел в тёмный полог кровати и думал: «А что, если я ошибаюсь? Что, если я всё придумал? Что, если Регулус просто — просто живёт свою жизнь, а я просто лезу в это?»       Всё или ничего.       А потом он рассказал им, как именно собирался попасть на приём.       И вот тут начиналось то, из-за чего Джеймс Поттер мог заставить Блэка нарядиться в задницу кентавра, и Сириус бы не пискнул. Потому что когда Сириус закончил говорить, когда он выложил весь свой безумный, дырявый, самоубийственный план на стол, как карточный игрок, у которого на руках одни шестёрки, но который всё равно идёт ва-банк, Джеймс не сказал: «Ты спятил». Не сказал: «Это невозможно». Не сказал: «Давай подумаем о чём-нибудь другом».       Джеймс сказал: «Ладно. Что мне сделать?»       Так что — да.       Хэллоуин. Костюм. Дурость Поттера. Конечно.       — Сюрприз? — голос Марлин вывел его из размышлений. — Надеюсь, это будет не костюм маггла.       — А сама-то во что нарядишься?       — О, мы с Лили уже придумали, но я тебе тоже говорить не буду. Сюрпри-и-и-из.       Марли передразнила Сириуса, на что тот выдавил беззвучную усмешку.       Лили-Лили.       Это имя застряло у него где-то в солнечном сплетении. Блэк старался об Эванс не думать, но это работало как проклятье, причём из тех, что невозможно снять контрзаклинанием: пытаешься не думать об Эванс — и думаешь о ней ещё больше. Сириус пробовал действовать полярно — думать об Эванс нарочно, в лоб, как будто можно приручить навязчивую мысль, дав ей волю. Но тогда мысли его заворачивались в совершенно ненужную траекторию, к Джеймсу, к тому, что принадлежало Джеймсу, к тому, что должно было принадлежать Джеймсу, и всё становилось ещё хуже.       Парадоксально.       Блэк приподнялся на локтях и навис над Марли. Ему хотелось поскорее закрыть эту тему. Марлин лежала под ним тёплая, с растрёпанными волосами, разметавшимися по подушке, с этим её взглядом, немного насмешливым, немного выжидающим, как будто она всегда знала, что он сейчас сделает, на полсекунды раньше, чем он сам. И Сириусу это нравилось. Ему нравилась Марлин. Нравилась её прямота, её резкий смех, то, как она никогда не пыталась его разгадать, как делали другие, а просто была рядом.       Он опустился к МакКиннон, накрывая её губы своими. Марли в ответ довольно заурчала и выгнулась навстречу, приподнимаясь, чтобы быть ближе. Её ладони скользнули ему на плечи, сжимая пальцами кожу.       Сириус принялся целовать её подбородок, потом ниже, по линии челюсти, к шее. Марли чуть откинула голову, открывая ему горло. Он задержался губами в ямке между ключицами, чувствуя, как под кожей бьётся её пульс.       Его пальцы скользнули к её груди. Марли была небольшой, почти мальчишески сложенной, и Сириусу нравилось, как его ладонь целиком накрывала её грудь, нравилось чувствовать, как под его пальцами твердеют острые миниатюрные соски. Он обвёл один подушечкой большого пальца, и Марли мурлыкнула на выдохе.       Ему нравилось, как МакКиннон мурлыкала. Это было что-то кошачье, идущее откуда-то из глубины, и каждый раз, когда он это слышал, внутри появлялось странное чувство, похожее на гордость.       Я делаю это с ней.       Марлин запустила пальцы ему в волосы, и Сириус почувствовал, как её ногти слегка царапнули кожу за ухом. Он опустился ниже губами по ключице, по выступающей косточке, и взял один сосок в рот, мягко обводя его языком. Марли тихо ахнула и подалась бёдрами вверх прижимаясь к Блэку теснее.       Сириус выдохнул ей в кожу. Тело отзывалось горячо и настойчиво, отчего и думать стало проще. Вернее, думать стало не нужно: только запах секса и сигарет в душной спальне, распаленная девчонка под его пальцами и куча времени до конца прогулянного ими урока.

***

      Прогулянный урок превратился в прогулянный день.       Марли хотя сама никогда не числилась в образцовых ученицах и могла с чистой совестью прогулять что угодно, но всё же не стала задерживаться. Она ушла, чмокнув его в щёку с чуть напускной небрежностью, а затем исчезла. Сириус проводил её взглядом и не почувствовал ни грусти, ни облегчения.       Оставшись один, Блэк занимался примерно ничем. Лежал на неубранной постели, смотрел в бордовый балдахин над головой, слушал, как где-то за окном протяжно кричит сова, и думал о том, что не сегодня, так завтра МакГонагалл вызовет его на тот самый разговор. Серьёзный, сухой, с поджатыми губами и тем особенным взглядом поверх очков, который она приберегала для случаев, когда разочарование перевешивало гнев. МакГо вела себя с ним последнее время как кошка с мышью — отпускала, снова ловила, снова отпускала, будто проверяя, хватит ли у него ума самому исправиться. Ума, очевидно, не хватало.       Первым вернулся Лунатик.       Сириус понял это по шагам ещё до того, как дверь открылась, у Ремуса была характерная походка: чуть неровная и торопливая. Дверь распахнулась без стука, и одного взгляда на Люпина хватило, чтобы понять: чтобы тот ни сказал, это будет малоприятно.       — Мне теперь кроме тебя ещё и МакКиннон отмазывать? — огрызнулся Ремус вместо приветствия, раздражённо кидая потёртую сумку с книгами себе на кровать. Сумка приземлилась с глухим увесистым звуком — Лунатик, как всегда, таскал в ней втрое больше, чем требовалось по программе. — Жди письмо счастья от МакГо, Бродяга. Кошка не купилась на моё враньё ни на кнат.       Голос у него был резкий, сухой, с той особенной хрипотцой, которая появлялась, когда Ремус был по-настоящему зол. А стоило Люпину учуять застоялый запах сигаретного дыма, он очень красноречиво скривился.       Сириус открыл было рот, чтобы ответить что-нибудь в тон, но слова застряли где-то на полпути. Он посмотрел на Ремуса, и взгляд зацепился за значок старосты, приколотый к груди Люпина. Аккуратно начищенный, он поблёскивал в свете факелов, и этот блеск кольнул              Сириуса куда-то под рёбра отчетливым стыдом.       Ремус воспринимал эту должность всерьёз: не как привилегию, а как ответственность. Для парня, которому Дамблдор дал шанс, когда никто другой не дал бы, этот значок значил больше, чем просто право снимать баллы и патрулировать коридоры. Это было доказательство того, что ему доверяют. Что он не только то, во что превращается раз в месяц. И Сириус, прекрасно это понимая, раз за разом ставил друга в положение, где тому приходилось врать деканам, покрывать чужие прогулы, рисковать этим самым доверием. А врать деканам в обязанности старост точно не входило.       Блэк промолчал, потому что всё, что приходило на ум, было либо оправданием, либо уколом, а ни то, ни другое ситуации не соответствовало. Оправдываться он не хотел, огрызаться — не имел права. Так что он просто сжал челюсти и уставился в пол, разглядывая трещину в каменной плите между их кроватями.       Лунатик, впрочем, тоже разговаривать не собирался. Он уселся на кровать, выудил из сумки свитки пергамента и уткнулся в записи, шурша страницами с яростью, которая явно предназначалась не бумаге.       Через какое-то время — Сириус не понял, сколько прошло: десять минут или сорок, — в спальню ввалились Питер и Джеймс. Один только Мерлин знал, почему они задержались, Сириус заметил, что мантия Поттера была накинута кое-как, а волосы торчали ещё безобразнее обычного, словно он куда-то бежал или, наоборот, откуда-то удирал. Но расспрашивать не хотелось, а главное, к невероятному облегчению Сириуса, ни один из них не собирался читать ему нотации. Питер бросил на него быстрый, чуть настороженный взгляд и тут же отвёл глаза. Джеймс просто кивнул ему, как кивают человеку, которого видели полчаса назад. Никаких вопросов, никаких упрёков. Сириус ощутил что-то похожее на благодарность. Перекинувшись парой дежурных фраз (что-то про Флитвика, который задал чудовищное эссе), Поттер плюхнулся на свою постель, запустил руку за пазуху и вытащил маленький свёрток, перетянутый простой бечёвкой.       — Получил посылку от па на обеде, — сказал он и довольно потряс свёртком в воздухе. Глаза за стёклами очков блестели.       Сириус сглотнул.       Вот оно. Разговор, который нужно было начать. План, который нужно было обсудить. Действие, к которому нужно было перейти. Он думал об этом непрерывно — в те часы, что валялся на кровати, в те минуты, что бесцельно бродил вокруг замка, в каждом промежутке между затяжками, и всё равно сейчас, когда момент наступил, почувствовал странную робость. Слова, такие чёткие в голове, отказывались выстраиваться в нужном порядке на языке. Это было нелепо. Он же Сириус Блэк. Он мог нагрубить профессору, не моргнув глазом, мог выйти против пяти слизеринцев и не дрогнуть, мог сказать матери в лицо всё, что о ней думал, и хлопнуть дверью, не оглянувшись. Но попросить друзей, которые и так уже дали ему больше, чем он заслуживал, ввязаться в очередное безумство ради его младшего брата, который их терпеть не мог… Это было другое. Тут нужна была не храбрость.       Он сглотнул ещё раз, и не успел открыть рот, как–       — Идиотизм, — отрезал Лунатик, будто прочитав его мысли. — Всё это!       Ремус резко махнул рукой, и пергаменты, которые он так старательно изучал последние полчаса, разлетелись с постели на пол. Люпин порывисто вскочил на ноги, и Сириус увидел, как ходуном ходят его плечи под заштопанным свитером.       Лунатик был по-настоящему на измене.       Сириус поднялся вслед за ним.       — Лунатик, я думал, мы всё решили.       Голос вышел ровнее, чем он ожидал. Внутри, впрочем, ровности не было, напротив, там всё стянулось в тугой узел, потому что Сириус знал: если Ремус сейчас скажет «нет», всё посыплется. Без Лунатика план неосуществим.       — Ну как же, решили, — огрызнулся тот в ответ, вперив в Блэка разъярённые глаза.              Золотистые, почти янтарные на свету — они всегда становились ярче, когда Ремус злился, словно волк внутри него подступал ближе к поверхности. — Ты решил. А ты, — он ткнул пальцем в Поттера, — потакаешь этой тупости!       Джеймс, всё ещё сидевший на кровати со свёртком в руках, не вздрогнул и не смутился. Он даже не изменился в лице, только поправил очки привычным жестом и развёл руками с той обезоруживающей простотой, которая была свойственна ему одному.       — Ты сам знаешь, — сказал он, — если не поможем, этот придурок пойдёт делать всё один и тогда точно пиши пропало.       — И твоё решение — подыгрывать ему? — Ремус почти выплюнул эти слова, и Сириус видел, как побелели костяшки его сжатых кулаков. — Поощрять членовредительство, прогулы, а теперь ещё и это!       — Хватит говорить так, будто меня тут нет!       Раздражение вскипело мгновенно. Сириус ненавидел, когда о нём говорили в третьем лице, стоя в двух шагах. Ненавидел с детства, с тех бесконечных семейных ужинов, где мать обсуждала его с отцом так, словно Сириус был неудачным предметом мебели «Мальчик опять… мальчик снова… с мальчиком нужно что-то делать…»       Блэк подошёл к Ремусу, положил руки ему на плечи и чуть наклонил голову, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Люпин был немного ниже, и Сириусу всегда приходилось слегка наклоняться, чтобы поймать его взгляд. Под ладонями он почувствовал напряжение чужих мышц.       — Помнишь, о чём мы говорили летом, Лунатик? — проговорил Блэк чуть спокойнее. Ремус поджал губы. Сириус видел, как у него заходили желваки под белёсыми линиями на скулах и подбородке, оставленные когтями, которые принадлежали ему самому. Люпин молчал, и в этом молчании было столько всего, что воздух между ними сгустился до почти осязаемой плотности.       Блэк не сомневался — Лунатик помнил.       Тот разговор в доме Поттеров. Сириус, готовый вот прямо сейчас, прямо сию секунду аппарировать на Гриммо и вытащить Рега. Силой, если понадобится. Он помнил, как тряслись руки, как гудело в голове от смеси ярости и страха, как он уже шагнул к двери, а Ремус его остановил. Не с палочкой — просто встал. Худой, бледный после недавнего полнолуния, с тёмными кругами под глазами и свежей царапиной через всю щёку. Встал и тихо сказал: «Мы найдём способ достучаться до парня, если, конечно, он ещё слушает»       И Сириус остановился, потому что ему верил.       А сейчас Ремус сопротивлялся. Вряд ли от трусости, Ремус Люпин не знал, что такое трусость: человек, который раз в месяц в одиночку проживал собственный личный ад, не мог быть трусом по определению. Скорее, он просто слишком сильно переживал. За Сириуса, за всех них. За то, что план провалится и кто-то пострадает, и это будет на его, Ремуса, совести, потому что он мог остановить и не остановил. Люпин всегда взваливал на себя чужую ответственность.       Но факт оставался фактом. Нужно было действовать. Рег уходил всё дальше: каждый день, каждый час, всё глубже в ту тьму, из которой, Сириус знал, возврата может не быть. Варианты заканчивались. Время заканчивалось. И если не сейчас — то когда?       — Помнишь? — с нажимом повторил Сириус, сильнее впиваясь пальцами в плечи Люпина. Он чувствовал под тканью свитера острые выступы костей — Ремус после лета так и не набрал вес.       — Помню, — прошипел тот, вырываясь из хватки.       Люпин отступил на шаг, закрыл лицо руками и запрокинул голову назад. Сириус видел, как подрагивали его длинные в чернильных пятнах пальцы. В спальне стояла жуткая тишина, какой не бывает даже ночью. Питер и тот, обычно заполнявший любую паузу нервным шуршанием или покашливанием, замер на своей кровати, не двигаясь.       Через несколько бесконечных Ремус шумно выдохнул. Он опустил руки и вернулся на свою постель. Движения стали другими, не дёргаными, а точными, собранными, почти деловитыми. Сириус узнал этот переключатель: Лунатик принял решение. Не по своей воле или зову инстинктов, что кричали ему внутри «не делай этого», а потому что обещал.       — Приготовить «Живую смерть» легче простого, — наконец сказал он, снова занырнув в свои записи и подобрав с пола разбросанные пергаменты. Голос его был ровным, почти лекторским. — Можно даже купить в Хогсмиде, но могут возникнуть вопросы от преподавателей. Продавца обязывают сообщать обо всех приобретениях зелий из реестра. Но ингредиенты никак не ограничены в обороте, так что… В общем, с этим проблем не будет.       Сириус часто закивал, чувствуя, как что-то внутри отпускает. Впрочем, облегчение это продержалось ровно три секунды.       — С оборотным же всё гораздо хуже, — сокрушительно заявил Люпин, и тон его сменился на тот, которым колдомедики сообщают плохие новости. — В Хогсмиде не купить, на ингредиентах ограничения, готовить почти четыре недели, в том числе в полнолуние…       — Но ведь мы можем его приготовить без тебя, — вдруг подал голос Питер, и сразу же осёкся, будто сам испугался собственной дерзости. — То есть, в полнолуние мы можем проследить за ним, пока ты… э… будешь недоступен.       Хвост говорил торопливо, глотая окончания, и нервно теребил край покрывала. Сириус бросил на него короткий взгляд — Питер сидел на краешке кровати, маленький и напряжённый, с тем выражением отчаянной готовности быть полезным, которое было у него всегда, когда Мародёры обсуждали что-то серьёзное.       — Бесполезно, Хвост, — выдохнул Поттер, и в его голосе не было снисходительности — только усталая констатация. — Если бы всё было так просто, любой маггл мог бы сварить оборотное зелье.       — Даже если мы найдём способ сделать нужные приготовления в полнолуние, — продолжил Люпин, и Сириус заметил, что он уже чертил что-то на полях пергамента — схему, график, какие-то пометки, — у нас остаётся куча нерешённых вопросов: успеть настоять златоглазки, собрать водоросли в полнолуние, а рог двурога не только стоит просто до-хре-на, — он раздельно произнёс каждый слог, — так его ещё и хрен купишь.       — Ну, считайте, па решил одну из наших проблем.       Джеймс снова потряс свёртком в воздухе — на этот раз с нескрываемым торжеством — и наконец развязал бечёвку. Обёртка разошлась, и на ладони у Поттера оказался сложенный вчетверо тонкий пергамент, из которого торчали какие-то отростки — грубоватые, шершавые, тёмно-серого цвета с перламутровым отливом на изломе.       Рог двурога.       Сириус смотрел на него и снова ощутил это сложное, многослойное чувство, которое не умел толком назвать. Глубинная, тяжёлая, почти невыносимая благодарность, замешанная на стыде, потому что ты не заслуживаешь того, что для тебя делают.       Джеймс Поттер, этот очкастый, лохматый, самовлюблённый, невыносимый придурок, когда услышал план Сириуса, не стал спорить. Не стал отговаривать. Не стал читать лекций о последствиях. Он просто кивнул, достал пергамент, обмакнул перо в чернила и написал отцу. Фразу за фразой, аккуратно, продуманно, так, что Флимонт Поттер, человек проницательный и далеко не наивный, поверил и без лишних вопросов отправил сыну ингредиент, стоивший, по прикидкам Сириуса, не меньше нескольких десятков галлеонов. Да и вообще, не каждый маг при деньгах мог бы рог двурога достать в принципе.       Фантастика, — подумал Сириус, и горло сжалось.       Он вспомнил свой первый день в доме Поттеров — то лето после четвертого курса и одной особенно уродливой ссоры с родителями, когда он сбежал из дома. Вспомнил, как стоял на пороге с разбитой губой, без вещей, и не знал, что сказать. И как Юфимия Поттер — женщина, которую он видел от силы пару раз в жизни, — просто открыла дверь пошире и сказала: «Проходи, дорогой. Ужин почти готов». Без вопросов или условий. Поттеры не требовали ничего заслуживать, они просто давали. Это было так непохоже на всё, что Сириус знал о семье, что первые несколько дней он ждал подвоха — ждал момента, когда маски спадут и обнажатся настоящие лица. Но подвоха не было. Масок не было. Было только: «Сириус, тебе добавки?» и «Сириус, одеяло в шкафу, если ночью станет холодно» и «Сириус, ты нам не в тягость, перестань извиняться».       — Класс, осталось ещё девяносто девять проблем, — съязвил Люпин, но Сириус расслышал в его голосе тень надежды. Или, по крайней мере, готовность допустить, что надежда возможна.       — Не нагнетай, Лунатик, — вмешался наконец Блэк. — Златоглазок и водоросли соберём в ближайшее полнолуние и сразу начнём приготовления. Оставшиеся ингредиенты деликатно купим в Хогсмиде, а что не купим, попросим у мистера Поттера. На крайняк — ограбим Слизнорта.       Последнее он добавил нарочно,чтобы вернуть разговору ту полу шутливую интонацию, в которой Мародёрам всегда было комфортнее всего.       — Класс, только грабежа нам не хватало, — снова было пустился в язвительность Люпин, но Сириус не дал ему закончить.       — Я понимаю, как это всё выглядит, парни, — он сказал это серьезно, без бравады или иронии, — и я безмерно благодарен, что вы ввязались в это ради меня и… ради Рега тоже, в какой-то мере. И я хотел сказать…       Он запнулся. Слишком открыто, слишком по-настоящему, слишком похоже на признание в чём-то, для чего у него не было подходящих слов. Что эти трое — единственная семья, которая у него есть. Что без них он бы давно сломался. Что каждый раз, когда он просыпается в этой комнате и слышит храп Питера, бормотание Ремуса во сне и видит разбросанные квиддичные журналы Джеймса на полу, — каждый раз он чувствует себя дома.       — Бродяга, — Поттер перебил его на полуслове.       Он сделал это мягко, будто почувствовал, что Сириус балансировал на краю чего-то слишком откровенного, и решил подхватить его прежде, чем тот упадёт. Джеймс всегда знал, когда нужно дать другу выговориться, а когда — избавить от необходимости это делать.       — Мы же Мародёры, — сказал он просто. — Для этого и нужны друзья.