16. Самайн

      Сириус стоял перед ростовым зеркалом, пытаясь приклеить накладные бутафорские клыки и глубоко вздыхал.       На площади Гриммо слово «Хэллоуин» почти никогда не произносилось. Мать выплевывала его только чтобы напомнить: это непристойный, маггловский огрызок древнего обряда, который волшебники исполняли задолго до того, как какой-то тупоголовый крестьянин додумался вырезать рожицу на репе.       В древних чистокровных семьях канун Дня Всех Святых назывался Самайн. Для Блэков это был один из четырёх Великих Порогов года — ночь, когда Завеса между мёртвыми и живыми истончалась настолько, что становилась почти прозрачной.       Сириус помнил.       Днём дом замирал: Кричер обходил комнаты, задёргивая шторы и завешивая зеркала чёрной тканью — все, кроме одного. Большое, в серебряной раме с бегущими змеями, зеркало в гостиной оставалось открытым. Перед ним мать расставляла свечи из чёрного воска, настоянного, как она говорила, на жире нунду, хотя Сириус ещё тогда подозревал, что это обычное баранье сало.       На серебряном подносе выкладывались подношения для мёртвых Блэков: бокал выдержанного эльфийского вина, ломоть хлеба и маленькая серебряная чаша с кровью. Мать прокалывала палец серебряной иглой и роняла в чашу несколько капель, и отец делал то же самое, и Регулус, и Сириус. Кровь Блэков, возвращённая Блэкам.       А потом начиналось то, ради чего всё затевалось.       Мать вставала перед зеркалом — прямая, затянутая в чёрное бархатное платье с высоким воротником, с волосами, убранными так туго, что кожа на висках казалось вот-вот лопнет, — и начинала читать имена. Гобелен родословной в соседней комнате слабо мерцал, словно отзываясь.       Арктурус. Сингус. Бельвина. Финеас. Мисапиноя…       С каждым именем пламя свечей вздрагивало. Зеркало подёргивалось рябью, как поверхность озера, в которое бросили камень. Сириус никогда не мог решить, было ли это правдой или просто игрой воображения шестилетнего мальчика, до смерти перепуганного и завороженного одновременно, но в глубине зеркала начинали проступать лица. Смутные, размытые, как портреты, написанные на запотевшем стекле.       После имён мать доставала из шкатулки потемневший от времени фамильный медальон и водила им над свечами, нашёптывая что-то на латыни. Еще одна древняя чистокровная традиция, которую практиковали не только Блэки, но и Лестрейнджи, Розье, Малфои, в общем, все те чистокровные, кому было до этого дело. Суть ритуала сводилась к тому, чтобы истончить Завесу ровно настолько, чтобы мёртвые предки смогли увидеть живых потомков и одобрить их. Живые должны были доказать, что достойны своей крови. Что линия не прервалась. Что имя не опозорено. Это была проверка, экзамен, ежегодный отчёт перед теми, кого уже нельзя разочаровать, потому что они уже разочарованы просто по факту того, что они мертвы, а ты ещё нет.       Если свечи после ритуала горели ровно, это означало благословение. Если гасли — неодобрение. Если вспыхивали разом, значит, кто-то из мёртвых был в ярости. Один раз, когда Сириусу было лет восемь, свечи не просто вспыхнули, а взорвались. Мать потом три дня не разговаривала ни с кем, кроме Кричера, и ходила по дому с таким лицом, будто кто-то лично оскорбил каждый завиток на гербе Блэков. Сириус так и не узнал, что это значило. Возможно, один из мёртвых Блэков заглянул в будущее, увидел, что его правнук станет предателем крови, — и плюнул через Завесу.       Потом был ужин, за которым нельзя было разговаривать. Ни слова. Только стук приборов, потрескивание свечей и плотная тишина. Еда была странной: чёрный хлеб, тёмное мясо, яблоки, запечённые с чем-то горьким, и обязательно — эль, тёмный, густой, как патока, который готовил Кричер по какому-то семейному рецепту и который подавался только в Самайн. Сам эль был сварен на каких-то травах, от чего у Сириуса потом кружилась голова и снились длинные коридоры, по которым он шёл, а за его спиной шагали люди, которых он не видел, но знал по именам.       Сириус это всё ненавидел.       Ненавидел тишину за ужином и мутные лица в зеркале, которые он мог себе и выдумать, но от этого было не легче. Ненавидел запах чёрных свечей, который въедался в волосы и не выветривался потом два дня. Ненавидел мать, стоящую перед зеркалом, как жрица у алтаря, — красивую и пугающую.       Но больше всего он ненавидел момент, когда мать протыкала его палец, сцеживала кровь в ритуальную чашу и произносила его полное имя — Сириус Орион Блэк Третий — и он чувствовал, как что-то тянет его изнутри. Кровь, откликающаяся на кровь. Мёртвые, узнавшие своего. И он — маленький, до смерти перепуганный — стоял и понимал, что он их, и что однажды его имя тоже будут произносить перед зеркалом, и какой-нибудь несчастный ребёнок будет стоять и ненавидеть это так же, как он сейчас.       А потом случился Хогвартс.       Ему было одиннадцать, и он готовился к худшему: чёрные свечи, тишина, мутные лица за стеклом, тяжёлый эль, от которого снятся мёртвые коридоры. Вместо этого он вошёл в Большой зал и на пару мгновений забыл как дышать. Парящие под потолком разномастные тыковки, разукрашенные сотней разных рож, и внутри каждой горел тёплый оранжевый огонь. Привидения школы устраивали собственный парад. Да, они были мертвы, но смерть эта казалась другой: весёлой и совсем не страшной. Это были мертвые, которые просто хотели потусить.       А потом вышел хор Флитвика, и они запели что-то настолько дурацкое и жизнерадостное, что Сириус почувствовал, как у него горят уши от того, что ему было хорошо, и он не знал, куда это деть.       Ужин маленького Сириуса тоже шокировал: никакого чёрного хлеба и горького эля. Тыквенные пирожки, карамельные яблоки на палочках и шоколадные лягушки. Мясные рёбрышки в форме скелетных пальцев. И на этом ужине можно было разговаривать. Смеяться. Орать через весь стол. Кидаться хлебом, если Макгонагалл не видит.       Традиция наряжаться в костюмы для Блэка тоже стала откровением. Он впервые увидел такую огромную толпу детей и подростков в нелепых нарядах: феи, вампиры, кентавры, призраки и зомби…       Один старшекурсник с рейвенкло тогда трансфигурировал себе крылья. Настоящие, рабочие, с размахом в два метра. Ну, почти рабочие — парень поднялся на полметра и рухнул, но зал ревел от восторга, и Дамблдор хлопал в ладоши, и даже Макгонагалл улыбалась, а Сириус сидел и думал: вот так, значит, тоже можно.       Можно, чтобы ночь, которую ты боялся весь год, оказалась лучшей ночью в году.       Младшие курсы разгоняли по спальням часов в девять — Макгонагалл лично стояла у дверей и считала головы, — и Сириус ушёл послушно, без спора, потому что у него не было сил спорить. У него было слишком много сахара в крови и что-то горячее, распирающее в груди, чему он тогда ещё не знал названия.       С тех пор Хэллоуин стал для Блэка событием с большой буквы.       Сириус моргнул, возвращаясь в настоящее.       Зеркало было старое, мутноватое, с потемневшей по краям амальгамой, и Сириус не то чтобы смотрел в него, скорее позволял собственному отражению существовать где-то на периферии зрения.       За витражным окном башни Гриффиндора уже смеркалось. Октябрьское небо обваливалось в сизую, набухающую тьму. В стёклах ещё держался последний, придушенный отсвет заката, но внутри спальни давно горели все светильники, и в этом тёплом, рыжеватом свете погром, царивший вокруг, казался почти уютным.       А погром стоял грандиозный. На кровати Джеймса (или, точнее, в том месте, где кровать предположительно находилась) громоздились: три мантии — одна наизнанку, одна с обгоревшим рукавом, одна неизвестного происхождения; рулон красной материи, от которого отрезали куски с варварской неаккуратностью; банка театрального грима, добытая чёрт-знает-где; россыпь фантиков от шоколадных лягушек; чей-то одинокий ботинок; и — совершенно необъяснимо — кочан капусты. На полу между кроватями валялись обёртки, пустые пузырьки от зелий, свёрнутый в трубку «Ежедневный пророк» и учебник по трансфигурации.       Впрочем, Сириус знал наверняка: в почти каждой спальне Хогвартса сегодня стоял похожий погром. Хэллоуин делал это с людьми: превращал даже самых организованных учеников в хаотичных, орущих существ, одержимых идеей костюма, грима и вопросом «а кто достанет выпивку».       — Поттер! — голос Питера прорезался откуда-то из-за балдахина, тонкий и возмущённый. — Поттер, это моя мантия!       — Хвост, один хрен она тебе велика.       — У меня концепция!       — У тебя концепция, а у меня дыра в рукаве, и я считаю, что дыра в рукаве — это приоритет!       Джеймс пронёсся мимо Сириуса к шкафу, полуодетый, в каком-то невразумительном гибриде белой рубашки с задранным воротником и чёрной мантии, наброшенной на одно плечо. На шее у него болтался медальон, который он заколдовал светиться красным и который должен был, по его задумке, изображать «кровавый амулет графа». Волосы, и без того формой напоминавшие последствия стихийного бедствия, были зачёсаны назад с помощью какого-то средства, от которого они стали жёсткими и блестящими, и торчали теперь не просто хаотично, а хаотично назад, что выглядело, если честно, ещё хуже.       — Ремус! — Джеймс заорал в сторону ванной. — Ремус, у тебя есть ещё та чёрная краска?!       Из ванной донёсся глухой голос Люпина:       — Которая?       — Лунатик, сколько у тебя чёрных красок?!       Сириус слушал всё это, и где-то в глубине, за привычной броней иронии, шевельнулось что-то, напоминающее радость.       В этом году настроения отмечать что-либо у Блэка не было. Вместо настроения была вязкая, тупая тяжесть. Но каким-то чудом они всё равно успели сделать групповые костюмы. Это было заслугой Джеймса, и его маниакальной энергии, которая не признавала таких категорий, как «плохое настроение» и «мне не хочется». Джеймс просто вовлекал и сопротивляться ему было бессмысленно.       Сириус снова взглянул на зеркало. Поймал своё отражение, уже не случайно, а в упор. Грим лежал неплохо, если честно. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, растушёванные книзу так, что скулы казались ещё острее. Он провёл языком по вставным клыкам. Четвёрка вампиров, потому что Джеймс сказал: «вампиры — это классика», а на самом деле потому что у Джеймса ровно за трое суток до Хэллоуина не было никакой другой идеи. Ремус иронию оценил. Сириус тоже. Питер сперва отказался, потому что хотел быть мумией, но пойти против коллектива не решился.       Была ещё одна вещь, которая подбадривала Сириуса сегодня. Большая пузатая фляга, наполненная прекрасным огденом, лежала на его постели и ждала своего часа. Оставалось только придумать, как именно протащить это роскошество на праздник.       Филч за годы своей карьеры выработал иммунитет к подростковым способам напиться на празднике. Это был не иммунитет даже, а чутьё, почти сверхъестественное для сквиба. Он знал все стандартные трюки и чары. Трансфигурация ёмкости? Он проверял всё, что могло отличаться по весу от ожидаемого. Дезиллюминация к предмету? Пф-ф, с этим мог бы справиться даже маггл. Тут нужно было подходить творчески. Для Сириуса это был настоящий вызов и повод попрактиковаться в более изощренной магии.       Он уже перебрал несколько вариантов. Чары фазового сдвига — перевести содержимое фляги в газообразное состояние и запечатать в воздушный шар, а потом конденсировать обратно. Красиво, но рискованно: шар мог лопнуть. Чары невесомости на флягу? Но это требовало ювелирной точности. Он ещё думал.       — Мерлинова задница, — сказал Питер, и голос его был сдавленным и гнусавым, потому что он зажимал нос. — Что это за вонь?       — Хвост, мы тебе уже шесть раз объясняли, — устало отозвался Ремус, выходя из ванной.              Он был уже в костюме — длинная чёрная мантия с высоким воротником и красными манжетами, бледный грим, и на шее, как у всех у них, — два нарисованных следа от укуса. Выглядел он, надо отдать должное, естественнее всех, потому что у Ремуса и без грима был такой вид, словно он не спал лет десять.       — Я знаю, что это златоглазки! Я спрашиваю, почему воняет хуже, чем вчера!       — Потому что они настаиваются, Питер. Это процесс. Запах усиливается по мере ферментации.       — А можно ферментировать их где-нибудь ещё?!       — Нет, — сказал Сириус, не оборачиваясь. — Нельзя.       Златоглазки, найденные прошлым полнолунием в Запретном лесу, настаивались в котле под кроватью Ремуса. Котёл был под тремя слоями маскирующих чар, и двигать его означало сбить температурный режим, а сбить температурный режим означало начинать сначала, а начинать сначала ни один из них не собирался. Оборотное зелье не терпело ошибок. Оно так же не терпело ни спешки, ни небрежности, ни малейшего отклонения от рецепта, и в этом смысле оно было похоже на самого Ремуса, который варил его с тихой, сосредоточенной одержимостью перфекциониста.       Воняло, впрочем, невыносимо. Помогало постоянное проветривание — окно в спальне не закрывалось уже третью неделю, и все спали под утеплёнными одеялами, и Питер каждое утро клялся, что умрёт от пневмонии. А ещё пара эссенций для ликвидации запаха, которые Ремус расставил по углам в маленьких откупоренных бутылочках. Эссенции пахли лавандой и чем-то хвойным, и в сочетании со златоглазками создавали такой такой шлейф, от которого хотелось сдохнуть в канаве.       Но Сириус всё равно был рад.       Он сел на край своей кровати и на секунду замер, прислушиваясь к себе. Это было странное, двойственное чувство. Одна его часть была поражена тому, как просто все получалось. Оборотное зелье, которое по всем учебникам считалось адски сложным, — и вот оно, булькает себе в котле, и цвет правильный, и консистенция правильная, и даже златоглазки, за которыми они собирались полночи ползать по Запретному лесу, нашлись в первый же час. Напиток «Живой Смерти» Ремус пообещал сварить ближе к Рождеству, и Сириус ему верил, потому что Ремус не обещал того, чего не мог сделать. Всё складывалось как надо, все ингредиенты находились, все рецепты работали. Словно вселенная им благоволила. Словно что-то большое, невидимое, стоящее за тканью реальности, посмотрело на четырёх идиотов, варящих запрещённые зелья в школьной спальне, и сказало: «Ладно, пусть у них получится».       Но эта мысль поднимала и вторую его часть: тёмную, тревожную, живущую глубже, ту, которая всегда просыпалась, когда что-то шло слишком хорошо. Потому что Сириус Блэк на собственной шкуре знал: вселенная не благоволит просто так. Вселенная выставляет счёт. Вселенная даёт тебе лёгкость, даёт тебе удачу, даёт тебе серию безоблачных дней, а потом предъявляет цену, и цена всегда выше, чем ты готов заплатить.       И сейчас, сидя на кровати в провонявшей златоглазками спальне, в дурацком вампирском гриме, слушая, как Джеймс орёт на Питера из-за мантии, Сириус чувствовал, как в груди, за рёбрами, два этих чувства бьются друг о друга. Радость и страх, благодарность и ожидание удара.       — Бродяга! — Джеймс материализовался перед ним, как привидение, в развевающейся мантии и с безумными глазами. — Бродяга, ты решил с флягой?       — Сохатый, — Сириус посмотрел на него снизу вверх и медленно, со вкусом усмехнулся — вампирские клыки сделали усмешку гротескной. — Когда я тебя подводил?       Джеймс открыл рот. Закрыл. Ткнул в него пальцем.       — Никогда. Но если Филч конфискует мой огден, я конфискую твою волю к жизни.       — Смелое обещание для человека, у которого клык приклеен криво.       Джеймс схватился за рот, выругался и умчался к зеркалу.       Шум вокруг продолжался — Питер ворочался с другой мантией, Ремус зачеркнул на своём лунном календаре очередной день до полнолуния (которое, как назло, выпадало через день), и пытался разгрести бардак, из коридора доносились визги и хохот других гриффиндорцев, где-то этажом ниже играла музыка, и весь Хогвартс гудел, звенел, готовился и жил.       Блэка вдруг осенило. Он взял наполненную флягу в руки и направил на нее палочку. Через несколько мгновений все вышло именно так, как он и задумал.       — Так, — сказал он вслух, и все трое повернулись к нему. — Поттер, у тебя из всех нас самая сильная шея.       Джеймс расплылся в улыбке:       — Святая гениальность. — Сириус был польщен. — Но надо перестраховаться.       В конце концов, Хэллоуин начинался с сухого, короткого щелчка откручивающейся крышки на бутылке Огдена. Ничего нового.       Джеймс, разумеется, откупоривал ещё одну бутылку алкоголя.       — На случай если Филч всё же спалит флягу, — изрёк Джеймс тоном полководца, — мы должны быть уже навеселе. — Он поднял бутыль выше, ловя маслянистый блик света. — Будет не так обидно.       Джеймс сделал первый уверенный глоток и передал бутылку Сириусу. Тот перехватил горлышко знакомым жестом и глотнул тоже. Огневиски прокатилось по горлу жгучей волной, которая уже давно не вызывала кашля, только расползалась теплом по рёбрам.       Питер принял бутылку осторожно и отпил скромный глоток, после чего его передёрнуло. Каждый раз одно и то же, и каждый раз Сириус находил в этом что-то необъяснимо трогательное, хотя никогда бы в этом не признался.       Даже Лунатик приложился к огдену, хотя накануне превращения он, обычно, чувствовал себя паршиво.       — Что? — спросил Ремус, заметив их лица и вытерев губы тыльной стороной ладони. — Хэллоуин.       Как будто это всё объясняло. Впрочем, может, и объясняло.       Огневиски сделало своё дело быстро, на голодный-то желудок. Сириус почувствовал, как мысли, весь день теснившиеся в голове, раздвинулись, уступая место лёгкости.       — Ну что, вампиры, — Джеймс ухмыльнулся, обнажив свои поддельные и совсем не страшные клыки, — идём пугать народ?       Гриффиндорская гостиная встретила их стеной шума, и Сириус на секунду замер на верхней ступеньке лестницы, поражённый тем, как преобразилось пространство. Потолок заволокло дымом от колдовских хлопушек, по стенам ползли заколдованные тени, менявшие форму при каждом взрыве фейерверка. Эдриант Кент, их охотник, запускал из палочки целые созвездия золотых искр, которые складывались в силуэты летучих мышей и тут же рассыпались, осыпая всех мерцающей пылью. Несколько пятикурсниц сидели на полу в кругу, торопливо дошивая свои костюмы, и из-под их пальцев то и дело проскакивали заклинания, заставлявшие ткань менять цвет. Группа четверокурсников в углу украдкой передавала друг другу подозрительную кружку, потому что ещё было слишком рано, чтобы пить в открытую.       Сириус вдохнул этот шумный праздничный воздух и против воли улыбнулся.       А затем он увидел их.       Возле большого дивана, сдвинутого к стене, три фигуры в белом, взявшись за руки, водили хоровод. Импровизированный, нелепый хоровод, из тех, что водят дети на деревенских праздниках, и при этом в нём было что-то завораживающее, что-то, от чего горло чуть сжалось.       Марлин МакКиннон. Лили Эванс. Мэри МакДональд.       Они кружились, запрокидывая головы, радостно улюлюкая. Их белые подолы взлетали, и в свете камина они были похожи не на школьниц, а на что-то из старых кельтских историй про девушек, танцующих на холмах в ночь Самайна. Девчонки нарядились банши.       Сириус замер на ступеньке.       Нога зависла над следующей ступенькой, рука сжала перила, а в голове на мгновение стало звеняще пусто, как бывает, когда видишь что-то настолько красивое, что мозг ненадолго отказывается обрабатывать информацию.       Мерлин и Моргана, спасибо, что он шёл последним. Спасибо, что Джеймс, Ремус и Питер уже спустились вниз и не видели его лица. Потому что он не знал, что на нём было написано, но подозревал, что ничего хорошего.       Казалось бы — банши. Что может быть менее привлекательным? Предвестницы смерти, вестницы горя, растрёпанные плакальщицы с потусторонним воем и лицами, искажёнными мукой. По всем законам логики и здравого смысла это должно было вызывать в лучшем случае уважение к проделанной работе, в худшем — лёгкое содрогание.       Однако реальность произвела эффект полностью, совершенно, катастрофически обратный.       Мэри МакДональд — смуглая, тихая подружка Эванс, с которой Сириус за все годы пребывания в школе перебросился от силы парой десятков фраз, расшила своё длинное белое платье, похожее на ночную сорочку, серебряными колокольчиками. Крошечными, тонкими, как рыбья чешуя, рассыпанными по подолу и рукавам, так что при каждом её движении исходил тихий, чистый, почти потусторонний звон. Звук был негромкий, но в нём было что-то иглистое, что-то, что забиралось под кожу. Мэри двигалась, и казалось, что звенит сам воздух вокруг неё. Сириус подумал, что настоящая банши, вероятно, звучала бы именно так перед тем, как начать свой крик: тихий перезвон, предупреждение, последняя милость перед неминуемым.       Марлин, конечно, пошла своим путём. Совершенно в своём стиле она отрезала юбку сорочки опасно коротко, оставив торчать длинные рваные лоскуты, которые волочились за ней живописным, драматичным шлейфом по ковру, цепляясь за ножки стульев и подбирая за собой блёстки от раздавленных хлопушек. Её светлые волосы были щедро залиты гелем, чтобы выглядеть мокрыми, как у утопленницы, только что вынырнувшей из озера, и красиво зачёсаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. Глаза, как обычно, были подведены густым, щедрым слоем чёрного, но сегодня Марлин, видимо, решила, что «как обычно» — это слишком скромно, и довела чёрный до висков, превратив свои глаза в два тёмных провала. Эффект был одновременно жуткий и неприличный. Марлин это знала и на это и рассчитывала.       Эванс же…       Сириус сглотнул.       Эванс тоже была в длинной белой сорочке. Верх туго облегал её кожу и был настолько белым на фоне камина, что казался светящимся. Юбка начиналась под рёбрами и оттуда струилась вниз, свободная, текучая, повторявшая каждое движение ног, как вода. Но дело было не в платье. Дело было в волосах.       Рыжие. Потемневшие от воды до медного, волосы Эванс были заколдованы выглядеть мокрыми. Они были мокрыми и тяжёлыми, темными прядями облепляли её бледное лицо, шею, плечи. С них стекали капли, которые задерживались на её шее. Скользили по ключицам, собирались в ямочке между ними, задерживались на мгновение, и срывались дальше, ниже, туда, куда Сириус запретил себе смотреть.       Его настиг жуткий в своей первобытности импульс, пришедший из той части мозга, которая существовала задолго до появления какой-либо морали или принципов. Желание наклониться и собрать эти капли губами. Почувствовать, как вода мешается с солью на её коже. Начать с ключицы, подняться по шее, дойти до того места за ухом, где мокрая прядь прилипла к коже…       Сириус ужаснулся.       Что-то горячее и мерзкое плеснулось в животе. Не похоть даже, а стыд, от которого хотелось отмотать последние пять секунд назад и выжечь их к чертовой матери.       Блэк яростно, с хирургической жёсткостью разобрал эту мысль на части. Препарировал, как жабу на зельеварении. Это огневиски. Огневиски на голодный желудок, плюс Хэллоуин, плюс три девчонки в тонких белых платьях — тут и Дамблдор бы замер на ступеньке. Это не значит ничего. Это физиология, глупая, предсказуемая, не имеющая ни малейшего отношения к тому, что он чувствует на самом деле.       Потребовалась ещё одна секунда чтобы прийти в себя окончательно. Натянуть на лицо привычное выражение — ленивое, насмешливое, с лёгким прищуром. Сириус перевёл взгляд на Марлин. Задержал его. Пусть, если кто-то заметил его секундный ступор — решит, что он пялился на МакКиннон. Это было бы логично.       Блэк сошёл с последней ступеньки с видом человека, которого ничто в этом мире не способно застать врасплох.       — Поверить не могу, что вы нарядились вампирами. Как банально!       Марлин вылетела из хоровода и с разбегу обняла Сириуса. Её руки обхватили его шею, мокрые от геля волосы мазнули по его щеке. Сириус вдохнул, и вопросы, которые он было начал формулировать по поводу такого бурного приветствия, отпали сами собой. От Марли отчётливо пахло сливовым вином. Она была уже навеселе, причём, судя по крепости объятий, навеселе основательно.       — Ну а вы… — озадаченно начал Питер, обводя взглядом белые фигуры. Он тоже, очевидно, был немного обескуражен этим перформансом, и Сириус испытал мимолётное, недостойное облегчение от того, что не он один потерял дар речи.       — Банши! — вскрикнула Эванс, словно название костюма было боевым кличем. — Мы всё придумали, сшили и заколдовали сами. Мэри расшивала колокольчики больше месяца!       Мэри, словно требовалось подтверждение, набрала воздуха в лёгкие и протяжно, на удивление убедительно завыла, изображая крик банши. Колокольчики на её платье взорвались серебряным перезвоном, и на секунду в гостиной стало тихо, потому что звук был до мурашек настоящий. Потом тишина лопнула хохотом и аплодисментами, и Мэри Макдональд расцвела улыбкой, которую Сириус тоже видел впервые.       Джеймс смотрел на Эванс так, что Сириусу захотелось одновременно отвернуться и ударить его по затылку. Очки чуть сползли, вампирские клыки нелепо торчали из-под верхней губы, и весь его вид выражал такое незамутнённое, беззащитное, бессмысленное обожание, что впору было рыдать. Или смеяться. Джеймс залип и абсолютно не стеснялся этого. В этом было его проклятие и его дар — Джеймс Поттер не умел прятать то, что чувствовал.       Лили Эванс, которая обычно на взгляды Поттера реагировала как на укус докси, в этот раз не отмахнулась. Она… почти улыбнулась? Чуть дёрнула уголком рта, опустила ресницы и приняла внимание Поттера как комплимент. Как должное. Как что-то, что ей было приятно получить.       Это было мелочью. Крошечный жест: дрожание ресниц, тень улыбки, чуть расправленные плечи. Ерунда, пустяк, ноль на шкале мировых событий. Любой нормальный человек даже не заметил бы.       Сириус заметил. И Сириуса это взбесило неожиданным, иррациональным, яростным образом, от которого пальцы непроизвольно сжались в кулаки в карманах мантии. Он не понимал почему его это так задело. Это же хорошо, разве нет? Джеймс кучу лет этого ждал, ходил за ней хвостом, получал отказ за отказом, и не сдавался. И вот, наконец, что-то сдвинулось. Сириус должен был радоваться за друга. Должен был хлопнуть Джеймса по спине. Да Мерлин его раздери, он ведь сам Эванс к этому подтолкнул, тогда, в августе!       Но вместо радости внутри поднималось что-то похожее на тошноту, от чего его внутренний голос — тот, что говорил мамиными интонациями и от которого он никак не мог избавиться — прошипел: «Блэки всегда хотят то, что им не принадлежит».       Нет.       Он не будет об этом думать. Не сегодня. Не здесь. Не рядом с Джеймсом, который стоит в двух шагах и светится от счастья.       Блэк сделал резкое, бездумное физическое действие, потому что тело было надёжнее разума. Сириус порывисто положил руку Марлин на задницу. Грубовато, по-хозяйски, так, как обычно себе не позволял, потому что Марлин МакКиннон была не из тех девчонок, которые это терпели. Просто чтобы занять руку. Чтобы отвлечь себя от неправильных и неуместных мыслей, от капель воды на чужих ключицах, от тени улыбки, адресованной не ему.       Ему и не нужно, чтобы адресовали ему. Ему не нужно. Он не хочет. Он хочет Марлин. Вот, Марлин, тёплая, податливая, пахнет сливовым вином, стоит рядом, и никто не посмотрит на него с осуждением за то, что он положил руку ей на…       Будь Марлин трезвее, точно бы возмутилась. Развернулась бы, сверкнула глазами, отчеканила что-нибудь вроде «Блэк, руки убрал, мы не в борделе» и была бы абсолютно права. Но сейчас она только игриво мотнула бёдрами.       Джеймс в очередной раз ляпнул что-то про Эванс, что-то вроде «моя будущая жена ещё не знает, что она моя будущая жена», и это было так по-поттеровски: чуточку нелепо, чуточку неуместно собственнически, и настолько искренне, что никому не приходило в голову его одёрнуть.       — Ну что, леди и джентльмены, — Джеймс поправил воротник плаща и обнажил клыки в ухмылке, от которой хотелось одновременно закатить глаза и обнять этого идиота. — Хэллоуин сам себя не отпразднует.       Плотный клубок из гомона, хохота и улюлюканья катился по коридорам школы, обрастая людьми на каждом повороте и на каждой лестничной площадке. Сириус крепко держал Марлин за руку. По большей части, чтобы самому не потеряться в этих смешанных, дурманящих чувствах, которые не имели права на существование и которые он запихивал поглубже каждый раз, когда рыжие волосы мелькали на периферии зрения.       На входе в Большой зал образовалась пробка. Филч стоял у дверей, как цербер при вратах, если бы цербер был тощим сквибом с выражением лица человека, которому в детстве запретили праздновать что бы то ни было, и он с тех пор мстил всему миру.       — Стоять! — Филч вцепился в рукав какого-то шестикурсника из Рейвенкло. — А это что у нас?       Досмотр был своего рода шоу — маленький спектакль перед основным представлением. Филч разоблачал всё более и более изощрённые способы проноса алкоголя. Он уже развернул нескольких хаффлпаффцев, конфисковал бутылку медовухи, замаскированную под колоду карт таро (остроумно, подумал Сириус, но недостаточно), и теперь копал глубже.       — Томас, дружище, — прошептал Джеймс, когда их друг оказался в зоне досмотра, — только не говори, что ты опять…       Филч провел какой-то импровизированной палкой-детектором по костюму Томаса, замер, как гончая, взявшая след, и с хирургической точностью извлёк из складок ткани маленький пузырек, который, расколодовываясь прямо в его руках, приобретала всё более и более очевидные очертания болгарской водки.       — Ну-у-у! — загудели гриффиндорцы хором, и Джеймс даже присел от хохота.       — Неудачник! — выкрикнул Сириус, и Томас только развёл руками, явно ни о чем не жалея.       Их самих Филч ощупал с особой тщательностью — всё-таки Мародёры, — но они были чисты. Не потому что не пронесли (пронесли, разумеется), а потому что колдовал Сириус, и его трансфигурация была на три головы выше того, что мог обнаружить сквиб с палкой.       Наконец, они попали в Большой Зал и тот был прекрасен.