18. Лилиум

      Его черные глаза цепко рассматривали её. Воистину, две чернильные капли, в полумраке гостиной совершенно поглотившие любой свет. Лили прижалась к нему слишком тесно, это она нарочно так? Как она вообще оказалась сверху на Блэке? Точно, он провожал её в комнату. Хэллоуин. Разве она нарядилась в школьную форму? Это было бы банально, но зато школьная юбка оказалась весьма кстати. Кстати, потому что…              Лили не разрешает себе расслабиться и сделать то, что хочется. А хочется ей всего и сразу: прижаться еще плотнее к его телу и запустить пальцы в каштановые волосы. Наверняка они на ощупь плотные и мягкие — как мех редкого зверя. Лили хочется коснуться его лица, провести пальцами по скулам, просто чтобы убедиться, что он сделан из плоти и крови, как и все вокруг, что Блэк(и) ничем от простых смертных не отличаются. Ей хочется уткнуться носом в его шею и узнать достоверно, чем он пахнет. Столько дел, хоть в ежедневник записывай! Но больше всего Лили хочется согнуть ноги в коленях, забраться чуть выше и…       — Эванс!       Лили распахнула глаза и резко приподнялась на локтях, что стало для неё фатальной ошибкой.       — О, Боги, помогите мне, — рядом вздохнула Марлин, которая словно по волшебству подвинула к кровати подруги большое керамическое кашпо. В которое Лили беззастенчиво вырвало. — Лилс, ты просила разбудить тебя в одиннадцать. Уже полдень.       Лили расхрабрилась только на один протяжный стон. Голова впервые в её жизни болела так, что хотелось бы оставить её на плахе. Во рту вкус стоял похлеще любого испорченного зелья, а живот скручивало в необычайные узлы. Даже солнце, которое ласково пробиралось сквозь витражное окно, вызвало новый приступ тошноты.       — Зашторь окна! — прохрипела Лили, отворачиваясь к стене. Господи милостивый, и вот это называется похмельем?       — Мэри оставила тебе антипохмельное зелье, — учтиво заметила МакКиннон, взмахом палочки наглухо задёргивая зановески.       Лили благодарно приняла склянку из рук Марли, мысленно поблагодарила Мэри и опустошило кисловатое зелье залпом. В животе что-то угрожающе взбурлило.       — Сейчас полегчает, — заверила Марлин, легонько похлопав Эванс по плечу.       Лили сложилась пополам, надеясь, что выворачивать из менее очевидных мест её все же не будет. Спустя несколько минут, в голове наконец-то стало немного проясняться. Как минимум, возник первый и самый главный вопрос:       — Марли, как я дошла до спальни?       — Ты что, ничего не помнишь?       Лили попыталась занять положение полусидя и вдруг поняла, что спала в своем хэллоуинском наряде. Вставать сил пока не было, поэтому Эванс подтянула ноги к груди и отрицательно замотала головой. Ну, она помнила, что было весело. Что они с девчонками выиграли конкурс костюмов, много танцевали и… пили сливовое вино. Кажется, Лили попробовала покурить сигаретку Марли, но ей жутко не понравилось. Совершенно точно, она танцевала с Поттером и вот это ей уже точно нравилось. Но в какой-то момент вина в крови стало, больше, чем здравого смысла.       МакКиннон с энтузиазмом вобрала в легкие побольше воздуха и принялась рассказывать. Что ж, лучше бы Лили её не спрашивала. И как она переживёт этот стыд? Лили слушала, и с каждым новым фактом ей хотелось уменьшиться, пока она не дошла до размера пикси, чтобы забиться в щель между камнями стены и переждать там остаток своих дней. Она ведь староста школы, образцовая студентка. Лили Эванс, которая никогда, ни при каких обстоятельствах, не теряет контроль. И вот, пожалуйста…       — Я точно помню, что говорила с Северусом, — задумчиво пробормотала Лили, пытаясь распутать клубок событий. Разговор их тоже стерся, но вряд ли он был приятным. Они давно уже не могли говорить ни о чем приятном. — Видимо, Блэк меня там и нашел?       Марли пожала плечами. Лили вздохнула.       Она не помнила, как они с Блэком дошли до башни. Их разговоры в гостиной, если они и были, Эванс тоже помнила совсем плохо. И откровенно говоря, Лили предпочла бы не вспоминать. Одному только Господу известно, какой чепухи она могла наговорить…       — …и он сказал, что ты не смогла подняться в спальню, поэтому, Сириус положил тебя спать к ним.       — Что, прости? — Лили с ужасом уставилась на подругу.       — Я забрала тебя сразу, как вернулась, — поспешила успокоить её Марли, — всё было в порядке, ты и правда просто лежала там пластом.       — О, Господи, — Лили закрыла лицо руками и простонала. Зачем вообще изобрели алкоголь?       — Ты просто не умеешь пить, — весело хмыкнула МакКиннон, — круто, что мы наконец-то это выяснили. Зато какова ирония! Я ждала Блэка, чтобы пойти с ним в спальню, а он в итоге затащил туда мою пьяную подругу.       Лили резко вскинула голову, вперив взгляд в Марли. В голове закопошились противоречивые образы, и Лили вдруг поняла, что в самом низу её живота все это время был совершенно неуместный жар. Кажется, ей что-то снилось.       Марлин восприняла такую перемену в лице подруги совсем неверно:       — Нет-нет, я не это имела в виду! — замахала руками она, наскоро оправдываясь. — Это шутка Лилс! Наоборот, я не стала даже обижаться на Блэка за то, что он меня кинул. Главное, с тобой всё в порядке.       Лили наморщила лоб и часто закивала. Ей до чертиков хотелось сменить тему или вообще перестать обсуждать прошедшую ночь. Девушка заверила подругу, что всё в порядке, и что она поняла Марли исключительно верно, а затем медленно поднялась с кровати.       Комната всё ещё немного качалась, но зелье определенно подействовало: как минимум, голова перестала раскалываться. Нужно было поскорее смыть с себя шлейф вчерашнего праздника.       Лили закрыла за собой дверь ванной комнаты, прислонилась к ней спиной и выдохнула, словно задерживала дыхание всё то время, пока разговаривала с Марлин.       Из потускневшего стекла на неё смотрело существо, имевшее с Лили Эванс лишь отдалённое сходство. Волосы свалялись в тусклые, спутанные пряди. Заклинание дождя, которое она вчера наложила на свою прическу, было эффектным. Но последствия без другого заклинания она разрешить точно не сможет.       Вчерашний макияж за ночь тоже совершил предательство, скатавшись в чёрные тяжелые дорожки под глазами. Лили выглядела так, будто кто-то специально гримировал её во что-то очень страшное. Гораздо страшнее любой банши, во всяком случае.       Белая длинная сорочка выглядела не лучше. На груди расплылось тёмно-бордовое пятно от вина, а ткань на боку была измазана чем-то жёлто-оранжевым, и Лили быстро отвела глаза, потому что её воображение начало услужливо подбрасывать варианты происхождения этого безобразия. Один хуже другого. Она стянула сорочку через голову и бросила её на пол, в угол, где та приземлилась с мягким шлепком. А затем нырнула в прохладную душевую. Пальцы с небольшой дрожью повернули тугой кран, и первый удар ледяной воды вышиб из легких весь воздух.       Эванс вцепилась в стену, пальцы проехались по мокрому кафелю, рот открылся в беззвучном вздохе. Вода была не просто холодная — она была ноябрьская, подземная, выстуженная трубами старого замка, и лилась на плечи и спину как жидкий лёд. Лили запрокинула голову, подставляя лицо под поток, и позволила воде бить по лицу. Девушка стояла, обхватив себя руками, и тряслась. И это было именно то, что ей сейчас было нужно.              Взбодриться. Осудить голову. Пожурить себя.       Лили всегда относилась к себе с особой строгостью.       Магглорождённая в мире чистокровных. Староста, которая должна быть безупречнее прочих, потому что любая оплошность — это не просто оплошность, это подтверждение чьих-то предрассудков. Лили привыкла держать себя в руках. Лили привыкла — она ненавидела это слово, но оно было точным — быть правильной.       А вчера она просто позволила себе быть. На какой-то вечер запереть свою строгую часть под семь замков и просто отрываться, как почти все её однокурсники.       В конце концов, это был их последний год. Последний Хэллоуин в Хогвартсе, последняя осень, когда можно быть просто семнадцатилетней девчонкой, а не взрослой ведьмой, выходящей в мир, который трещит по швам. Самое время создать настоящее яркое воспоминание, которое потом, через много лет, можно будет достать из памяти и улыбнуться: вот, я тоже была молодой и безрассудной.       Ледяная вода текла по позвоночнику, и Лили неосознанно прижала ладонь к животу.       Этот неуместный жар все ещё был там, в самой глубине её тела, так и не погасший до конца. Лили стиснула зубы. Ледяной душ должен был помочь, должен был вымыть из тела всё лишнее, но тело, оказывается, жило по своим законам, и телу было решительно всё равно, что думала по этому поводу голова.       Ну, уж нет, мисс Эванс!       Лили с силой провела ладонями по лицу, смывая остатки макияжа, а затем рванула кран в противоположную сторону, обрушивая на себя настоящий кипяток.       Блэк в её мыслях — это странно. И уж тем более, он не должен был ей сниться. Эванс никому бы не призналась в этом, но себе не лгала — Сириус был одним из самых красивых парней на курсе. Поттер, конечно, ему не уступал, но всё же они были совсем разными. Джеймс — крепкий, краснощекий, с сияющими глазами. Рядом с ним хотелось засмеяться, толкнуть его в плечо, украсть у него тост за завтраком. Он был земной и понятный. А Сириус… Была в нём эта странная аристократическая спесь, которую не выбить ни маггловскими сигаретами, ни одеждой из секонд-хэнда. В том, как он смотрел, двигался, как говорил, во всем этом было что-то недостижимо превосходное. Превосходное именно в том смысле, будто Блэки и правда превосходили.       Северус рассказал ей на первом курсе, ещё до того, как Лили узнала тонкости пренебрежения к магглорожденным волшебникам, что Блэки считаются самым чистокровным семейством в Британии. Тогда она этого не понимала.       Но потом она встретила Сириуса. И застала в школе одну из его кузин — Нарциссу. Может, это всё возраст, но тогда Нарцисса казалась ей существом близким к божественному. Лили поняла, что в этом новом для неё мире есть вершины, которые покорить не получится хотя бы потому, что некоторые вещи возможно только унаследовать. Тогда Лили поняла, что её единственный шанс — это учиться. Пусть у неё нет имени, но будут оценки. Пусть у неё нет крови, но будут рекомендации. Пусть у неё нет этой наследственной красоты, но у неё будет железная, неоспоримая компетентность.       Иногда, конечно, казалось, неважно, сколько “Превосходно” она получила на СОВ, или сколько баллов принесла своему факультету. Неважно даже, что никто из однокурсников или преподавателей ни разу не упрекнул её происхождение. Хватало просто одного взгляда на выходцев аристократии, как Эванс сразу сама себе казалась “недостаточной”. Ещё одна вещь, о которой она никогда и никому не расскажет.       Лили зашипела — вода стала невыносимо горячей, вся кожа покраснела до пунцового. Девушка наскоро закрутила кран и тряхнула волосами. Хватит. Она и так уже опаздывала на воскресную практику к мадам Помфри. Не в правилах Лили Эванс тратить время вместо учебы на пустые мысли.       Наконец, когда Лили смогла смотреть на себя в зеркало, она собралась выходить. К Помфри Эванс уже безбожно опоздала, но репутация позволяла ей эту оплошность. Лили была уверена — женщина точно войдет в её положение.       Лили уже ловила себя на том, как репетирует извинения: искренние, но не заискивающие, с ноткой раскаяния, но без самобичевания. Вечная потребность просчитывать каждое слово на три хода вперёд. Это она в себе не любила, но поделать ничего не могла.       Распрощавшись со всё ещё сонной Марлин, Лили спустилась в гостиную. Каждая ступенька отдавалась в висках тупой болью, зелье от похмелья работало, но не творило чудес. Девушка всё ещё испытывала некоторое стеснение, будто бы вся школа вчера была свидетелем её пьянства и безответственности. Лили уже рисовала себе в голове косые взгляды и подколы. Однако, спустившись в полупустую гостиную, она с облегчением обнаружила, что тем немногочисленным гриффиндорцам, кто все-таки смог выползти из спальни к обеду, было на неё плевать. Мир не вращался вокруг её ошибок. Какое неожиданное и одновременно унизительное открытие.       — Эванс! — Поттер возник из-за спинки дивана, который он, судя по всему, облюбовал. Парень подобрался, сел и помахал рукой. — Как дела?       В его голосе не было язвы или ехидства. Простой злободневный вопрос, только и всего. Лили чуть помялась, но отступать было некуда. Она покорно подошла к дивану и уселась рядом с Джеймсом. Его волосы были привычно хаотичны, но лицо свежее, будто он вообще не пил вчера. Несправедливо.       — Я в порядке, — машинально ответила Лили, но сразу поняла, что этот сухой, обезличенный ответ прозвучал невежливо. Поттер смотрел на неё выжидающе и без давления. Просто ждал. Девушка вздохнула, и решила сказать как есть, — по правде, всё ещё паршиво. Зачем она это сказала? Это было неосторожно. Это создавало близость, которой она не хотела. Или хотела? Она сама уже не понимала.       Поттер на мгновение просиял, а затем сделал очень озабоченное выражение лица и закивал.       — Ремус в заначке всегда держит зелье…       — Уже выпила, — перебила его Лили, чуть криво усмехнувшись. Ей было неловко обсуждать своё первое похмелье с Поттером. Он, наверное, пережил уже сотню таких утр, а она сидела тут, как первогодка после первого глотка сливочного пива. К счастью, он быстро это сообразил.       — Знаешь, что ещё отлично помогает? Жирная еда. Предлагаю отобедать, пока там еще хоть что-нибудь осталось.       Угу.       Поттер звал её пойти вместе на обед — безобидное дело, но не в контексте их отношений. Вчера Лили позволила себе лишнего: кураж, их потрясные наряды банши, ну и сливовое вино, разумеется. Память услужливо подбрасывала обрывки: его смех, её смех, как она придвинулась ближе, чтобы не потеряться в толпе... или это была только отговорка? Кажется, она вчера позволяла Поттеру флиртовать и флиртовала в ответ. Его комплимент про её волосы — банальный, вообще-то, но сказанный так, что она почувствовала жар в щеках. Её ответ — что-то остроумное, уже не вспомнить что, но он смеялся, и ей нравилось, что он смеялся.       — Я уже сильно опоздала на практику к мадам Помфри, — выдохнула Лили, благодаря небеса за то, что ей не пришлось лгать.       Джеймс едва заметно поник. Лили знала, что говорят о ней: динамщица. Не то чтобы она собиралась кому-то что-то доказывать, но если бы её спросили прямо… Она вовсе не пыталась набивать себе цену. И да, внимание Поттера ей льстило ровно настолько, насколько может льстить внимание самого популярного парня в школе. Звезда квиддича. Чистокровный наследник. Он мог бы встречаться с кем угодно, но выбирал её год за годом. Это было приятно и интригующе. Это грело какую-то маленькую, тщеславную часть её души, в существовании которой она не любила признаваться. Но встречаться с ним? Это пугало.       Лили прокручивала в голове эту мысль снова и снова, пытаясь разобраться в собственных чувства и распутать этот клубок противоречий. Но каждый раз натыкалась на одно и то же.       Она боялась, что Джеймс станет мерилом её успеха.       Что если она скажет «да» и позволит ему взять её за руку, если станет «девушкой Поттера», то всё, чего она добилась, мгновенно обесценится. Все её ”Превосходно” на экзаменах, все похвалы учителей, место старосты, практика у Помфри — всё это вдруг окажется не её заслугой, а его влиянием.       «А, это Эванс? Та, которая встречается с Поттером? Ну, понятно теперь, почему у неё всё так хорошо складывается».       Она слышала это так ясно, будто слова уже были произнесены. Голоса чистокровных змей, которые только и ждали повода напомнить Лили о её происхождении. Грязнокровка, выбившаяся в люди через койку богатого наследника. История стара как мир.       А ещё она боялась того, что будет, когда всё закончится. Школьные романы не длятся вечно. Джеймс наиграется или она ему наскучит, или они просто поймут, что не подходят друг другу. И тогда что? Тогда она останется с разбитым сердцем и репутацией «бывшей Поттера». Ещё один трофей в его коллекции.       Безопаснее не начинать.       Но отшивать Поттера сегодня утром ей совсем не хотелось. Не так грубо. Не после того, как он был таким... нормальным. Человечным, смешным и внимательным.       Лили выдавила из себя очень правдоподобную улыбку.       — Увидимся, — пообещала она.       Поттер согласно кивнул, провожая поднявшуюся на ноги Эванс взглядом. Он хотел было добавить что-то ещё, но в последний момент передумал, просто отсалютовал девушке и плюхнулся обратно.

***

      Дверь больничного крыла отозвалась протяжным скрипом. Лили перешагнула порог, машинально пригладив волосы, и тут же натянула на лицо выражение раскаянной прилежности.       — Мадам Помфри, простите, пожалуйста, — начала она, едва завидев целительницу у дальнего шкафа с зельями. — Я знаю, что должна была прийти раньше, я ужасно…       — Ничего-ничего, дорогая, — Помфри махнула рукой, даже не обернувшись. Она переставляла пузырьки зелий на полке, — ты ведь староста, наверняка допоздна следила за порядком. Удивительно, как вы, молодёжь, вообще на ногах держитесь после таких вечеров. Лили мысленно усмехнулась. Интересно, что сказала бы мадам, увидев, в каком состоянии была её подопечная прошлой ночью?       — Спасибо, мадам Помфри, — сказала Лили ровно. — Это больше не повторится.       Она прошла к письменному столу у окна и опустилась на стул. Лили потянулась к сумке и достала толстый, потрепанный, с загнутыми уголками страниц и пятнами чернил на обложке, ежедневник. Она завела его в начале седьмого курса, когда практика в больничном крыле из факультативного увлечения превратилась в серьезную цель.. Колдомедицина. Лили перекатывала это слово на языке, как леденец и каждый раз чувствовала упрямый восторг. Как будто впервые за семь лет магического образования она наконец нашла ту точку, где её маггловская привычка к логике и системности не противоречила волшебству, а дополняла его.              Целительство требовало и того, и другого. Целительство имело смысл.       Она раскрыла ежедневник на нужной странице: «Регенеративные свойства экстракта бадьяна: сравнительный анализ при ожогах магического и немагического происхождения». Её собственный почерк — мелкий, убористый, с характерными завитками на заглавных буквах — бежал по строчкам ровными рядами. Пометки на полях, стрелочки, отсылки к страницам учебников. Лили провела пальцем по записям и почувствовала мимолётное удовлетворение. Больничное крыло было пусто. Ряды аккуратно застеленных белых коек тянулись вдоль стен, залитые мягким после полуденным светом, и в этой стерильной тишине было что-то почти медитативное. Лили любила эти часы, когда никто не стонал, не звал, не истекал чем-нибудь подозрительным, и можно было просто учиться. Читать, сопоставлять, думать. Мадам Помфри оказалась удивительно щедрым наставником: она не просто разрешала Лили присутствовать при осмотрах и процедурах, она подробно объясняла все тонкости. Иногда с неожиданным чёрным юмором, который появляется у людей, слишком долго проработавших с чужой болью. Лили пролистнула несколько страниц вперёд, к графику дежурств старост за ноябрь — она вклеила его сюда же, потому что терпеть не могла, когда важные вещи были разбросаны по разным местам, — и тихо чертыхнулась.       Сегодня ночной патруль был её.       Часы ходьбы по тёмным коридорам. Сквозняки, Пивз, которого она терпеть не могла, и всё это на ногах, которые и сейчас, в сидячем положении, казались ватными.       В голове задребезжала мыслишка. Ремус мог бы заменить. Ремус был вторым старостой, надёжным, безотказным, хроническим перфекционистом. Ремус бы понял. Если его найти и попросить как следует (с большими глазами и с «пожалуйста-препожалуйста»), он бы согласился. Совесть царапнула Эванс: она знала, что использует его мягкость, и ей это не нравилось. Но перспектива провести ночь на ногах в её нынешнем состоянии нравилась ещё меньше.       К тому же, она так и не ела сегодня. Кусок в горло не лез, да и на пустой желудок как будто бы думалось лучше. А теперь, сидя здесь с урчащим животом, Лили засомневалась в своих действиях. Может, жирная пища и правда не повредила бы.       Девушка вернулась к учебнику, погрузилась в чтение и время, как всегда бывало, когда она по-настоящему увлекалась, утратило свою линейность. Минуты стекали одна в другую, мягко и незаметно.       Мадам Помфри несколько раз подходила к её столу, заглядывала через плечо в записи, одобрительно кивала и уточняла детали. Они обсуждали применение бадьяна на глубоких порезах (Никогда не наноси на проклятые раны, дорогая, никогда, иначе загонишь тёмную магию глубже в ткани), побочные эффекты (может вызвать тканевую дистрофию при чрезмерном приминении ), разницу между магическим и естественным заживлением. Лили записывала, уточняла, кивала и снова записывала. В этом она была лучшей версией себя — не растерянной, не семнадцатилетней девчонкой, которая слишком много выпила на вечеринке, а будущим колдомедиком. Лили Эванс, которая знала, чего хочет от жизни.       Она как раз дочитывала очередной параграф, когда дверь больничного крыла снова скрипнула.       Лили подняла голову — и обрадовалась раньше, чем успела придать лицу подобающее выражение.       — Привет! — воскликнула она, торопливо загибая уголок страницы, чтобы не потерять место. Дурная привычка, за которую мадам Пинс когда-нибудь её убьёт, но сейчас было не до закладок.       Ремус Люпин стоял в дверях и выглядел так, будто хотел быть где угодно, только не здесь. Он слегка замялся, словно не ожидал её увидеть. Но потом его лицо разгладилось, и Люпин улыбнулся своей мягкой, чуть усталой улыбкой.       — Привет, — сказал он негромко.       Он прошёл вглубь крыла, и Лили, глядя на него, почувствовала лёгкий укол совести за то, о чём собиралась попросить. Потому что Ремус выглядел плохо не по-похмельному — лицо осунувшееся, под глазами тени, острые скулы проступают резче обычного, натягивая тонкие шрамы.       Лили знала, что Ремус часто бывает нездоров. Что-то семейное, потому что он также часто уезжал из школы, чтобы навестить своего отца. Эванс как-то пробовала узнать подробнее, но Рем ясно дал понять, что тема ему неприятна. Поэтому, Лили больше не спрашивала.       — Ремус, — начала она тем особенным тоном, который обычно предшествовал одолжению, — у меня к тебе грандиозная просьба. Не мог бы ты… Сегодня по графику мой ночной патруль, и я подумала, может быть, если тебе не сложно, ты мог бы…       — Нет, — сказал Ремус, прервав её вежливую словесную цепочку.       — Пожалуйста-препожалуйста? — Лили бросила ходить вокруг да около, и перешла в наступление. — Я серьёзно не в форме. Я буду должна. Я отдежурю за тебя две смены. Три. Сколько скажешь.       Он мягко покачал головой.       — Я не могу сегодня, — сказал он просто. — Извини.       Лили хотела было надавить, но посмотрела на него ещё раз. На запавшие глаза. На то, как он стоял чуть ссутулившись, словно собственное тело было ему тяжело. На пальцы, которые он сцепил перед собой, побелевшие в костяшках.       — Ладно, — сказала она, улыбнувшись. — Ладно, ничего. Забудь.       Он кивнул и повернулся к кабинету мадам Помфри. Целительница уже ждала его в дверях, и что-то в её лице заставило Лили отвести взгляд. Как будто она подглядела то, что не предназначалось для неё.       Они скрылись в кабинете. Дверь закрылась.       Не твоё дело, Эванс.       Она опустила глаза обратно в учебник. Через пару минут дверь кабинета открылась, и Ремус вышел — без видимых изменений, всё такой же серый и осунувшийся.       — Ну, я пойду, — сказал он, направляясь на выход. — Удачи с дежурством.       — Спасибо, — беззлобно фыркнула она.       Лили вздохнула, потерла виски кончиками пальцев и вернулась к работе. Буквы плыли перед глазами, не от похмелья уже, а от усталости: мозг, перегруженный информацией, начинал буксовать. Но она упрямо читала дальше. Глава за главой, страница за страницей. Время утекало. Свет в окнах сместился, пожелтел, стал гуще — дело шло к вечеру. Лили как раз закрывала учебник, разминая затёкшую шею, когда из кабинета появилась мадам Помфри.       — Лили, дорогая, — её тон стал деловым. — Прежде чем ты уйдёшь — мне нужна твоя помощь. Помнишь волчью аконитовую рассаду, которую мы пересадили на прошлой неделе? Она требует ухода именно сегодня.       Лили моргнула.       — Сегодня?       — Полнолуние ведь, дорогая, — мягко заметила Помфри, и в её голосе прозвучала та особая терпеливая интонация преподавателя, который ждёт, что ученик сам вспомнит очевидное. — Лунный цикл напрямую влияет на свойства аконита. Мы обсуждали это. Страница двести тридцать четвёртая, если не ошибаюсь.       Лили почувствовала, как щёки вспыхнули.       — Да, конечно. Простите. Я помню.       Она встала из-за стола, убирая ежедневник в сумку и пошла за мадам Помфри. В кладовой, которая точно была расширена магией, стоял небольшой ящик с рассадой. Тут мадам Помфри ухаживала за некоторыми травами, которые ей было неудобно забирать из теплиц. Ростки аконита выглядели хрупкими, почти болезненными — бледно-зелёные стебельки с резными листочками, слегка поникшие, словно их что-то угнетало.       — Они всегда так выглядят перед полнолунием, — сказала мадам Помфри, перехватив взгляд Лили. Она уже доставала из шкафчика инструменты: маленькую лейку с изогнутым носиком и мягкую кисточку. — Растение чувствует луну задолго до того, как она покажется на небе и готовится.       — Готовится? — переспросила Лили, присаживаясь на корточки перед ящиком. Вблизи она заметила, что листья аконита едва заметно подрагивают, хотя в кладовой не было ни малейшего сквозняка.       — К пику своей силы. — Помфри передала ей леечку. — Обычная речная вода, собранная в растущую луну. Лей буквально по паре капель, ближе к стеблю.       Лили начала поливать ростки тонкой струйкой, по кругу, как её учили. Вода впитывалась мгновенно и растения, казалось, потянулись к влаге.       — Теперь кисточкой пройдись по листьям. Очень нежно. Снимаешь пыльцу — видишь, она чуть желтоватая?       Лили видела. Крошечные желтоватые крупинки на изнанке листьев, едва различимые.       — Эта пыльца ядовита даже в таких количествах, — голос мадам Помфри стал серьёзнее. — На коже ничего страшного, но если попадёт в глаза или в рот... Поэтому, после работы с аконитом всегда очищаем руки заклинанием.       — Мадам Помфри, аконит ведь используется в Противоволчьем зелье?       — Используется, — ровно подтвердила целительница. — Это один из ключевых ингредиентов. Помогает ослабить веревольфа, но…       — Не отменяет трансформации, — закончила за ней Лили. Пожизненных проклятий они касались ещё поверхностно, но это девушка помнила.       Целительница чуть поправила наклон рук Эванс.       — Это, должно быть, ужасно, — тихо добавила Лили, закончив полив, — не иметь контроля над собой. Знать, что каждое полнолуние ты станешь... чем-то другим.       Мадам вздохнула и ответила, спустя некоторое молчание:       — Люди боятся оборотней, Лили. И я их понимаю. Но большинство забывает, что двадцать девять дней из тридцати это обычные люди, со своими страхами, надеждами и стыдом. Многие из них заразились в детстве не по своей воле и всю жизнь несут бремя проклятья.       Она взяла у Лили кисточку, проверила ростки и удовлетворенно кивнула.       — Запомни одну вещь, дорогая, — заговорила Помфри серьёзно, — ты станешь хорошим целителем, я в этом не сомневаюсь. И однажды к тебе придёт пациент, которого ты будешь бояться. Или которого тебе будет противно лечить. Или которого общество считает недостойным помощи. — Она посмотрела Лили в глаза прямо, без улыбки. — И в этот момент ты должна будешь решить кто ты. Целитель лечит всех, без исключений. Это профессия, и ты либо принимаешь её целиком, либо не принимаешь вовсе.       Лили сглотнула и потупила взгляд. Она иногда задумывалась — каково это, лечить жестокого преступника, вампира или великана, или… оборотня. Она знала, что волшебники в большинстве своём не отличаются терпимостью даже к гоблинам, не говоря уже о проклятых существах. Но в себе Лили не могла найти ненависти или отвращения. Ещё одна причина, почему её целью стала именно колдомедицина.       Мадам Помфри смягчилась ровно настолько, чтобы это было заметно — уголки губ чуть дрогнули.       — Вы хорошо поработали, мисс Эванс. На следующей неделе начнём Костерост. Готовьтесь, это совсем другой уровень.       Лили кивнула, очистила руки с помощью палочки и вернулась в общий зал за своими вещами. Собрав всё в сумку, девушка попрощалась с наставницей и пошла к выходу. Время близилось к девяти. Хогвартс к ночи становился другим, как будто древние стены, натерпевшись за день детского гогота, наконец выдыхали и вспоминали, что им тысяча лет. Голоса из Большого зала, ещё доносившиеся снизу приглушенным эхом, звучали так, словно шли из-под воды. Ужин давно закончился, но по выходным некоторые любили посидеть там подольше.       Лили вспомнила, что ей хотелось есть. Возможно, после патруля она заглянет на кухню и попросит услужливых домовиков сделать ей пару сэндвичей. Справедливое наказание, — подумала Лили, сворачивая к лестнице. Никакого ужина. Никакого отдыха. Она заслужила. У лестницы на третий этаж, возле гобелена с танцующими троллями, её ждала Клара Фосетт — староста Рейвенкло, худенькая, аккуратная девочка с короткой стрижкой и звонким голосом.       — Эванс, — Клара кивнула. В руке у неё был свиток — расписание секторов. — Я прошла восточное крыло и астрономический коридор. Всё чисто, если не считать двух второкурсников с Хаффлпаффа, которые «забыли дорогу в гостиную». — Она изобразила кавычки пальцами. — Я сняла по одному очку и проводила до лестницы.       — Спасибо, — Лили взяла свиток, пробежала глазами. — Мне западное крыло и подземелья?       — Западное крыло, подземелья, пятый этаж. И проверь, пожалуйста, коридор у кабинета Защиты, вчера кто-то опять заколдовал доспехи, и они поют серенады после полуночи. Филч в ярости.       Лили слабо улыбнулась.       — Кто сегодня второй?       Клара скривилась — почти незаметно, но Лили уловила.       — Розье.       — Отлично, — сказала Лили ровно.       — Он должен взять всю северную часть, но, — Клара помедлила, — он не из тех, кто отчитывается.       — Я знаю.       Клара выразительно закатила глаза и махнула на прощанье. Счастливая, пойдет отдыхать в башню Рейвенкло.       Лили ненавидела патруль. Она никогда, разумеется, не произносила этого вслух. Она вообще старалась не произносить слово «ненавижу», потому что оно было слишком категоричным. Но если бы кто-нибудь заглянул ей в голову в девять вечера, когда она в одиночестве шла по пустому коридору третьего этажа, освещая путь слабым Люмосом, он бы увидел именно это слово, честное и безжалостное. Ненавижу.       Замок, конечно, был прекрасен. Даже ночью в нём было что-то магическое сверх всякой буквальной магии: лунный свет на каменных полах, тени, падающие от витражных окон, еле слышный шёпот портретов, которые готовились ко сну. Иногда можно было застать Почти Безголового Ника, задумчиво плывущего сквозь стену. Он всегда здоровался с ней и называл «юная леди», и от этого делалось тепло.       Лили скорее ненавидела монотонность задачи и необходимость быть строгой. Она была хорошей старостой: выполняла обход, проверяла кабинеты, заглядывала в чуланы, где иногда обнаруживались парочки с раскрасневшимися губами. Она снимала баллы, когда это было необходимо. Она говорила: «Комендантский час — это правило, а правила существуют для вашей безопасности», — и звучала при этом почти убедительно.       Но каждый раз, когда она видела какого-нибудь перепуганного первокурсника, который заблудился и стоял в коридоре, хлюпая носом, её собственное сердце сжималось в кулак. Она вспоминала себя: одиннадцатилетнюю и растерянную, и ей хотелось не снимать баллы, а обнять этого ребёнка и утешить.       Иногда она так и делала. Иногда — нет. Зависело от того, кто ещё был рядом и наблюдал. Коридоры были пусты. Она проверила три класса — заперты, как и положено. Заглянула в нишу за статуей Бориса Бестолкового — пусто. Прошла мимо кабинета Защиты от Тёмных искусств — доспехи стояли смирно, но Лили на всякий случай попробовала пару проявляющий заклинаний. Всё было в порядке. Только тишина, гулкость и её собственные монотонные шаги. Мысли, которые в Больничном крыле удавалось держать на коротком поводке, в ночной тишине начинали срываться. В голове то и дело всплывали образы о прошедшей вечеринке. То, что она забыла, фантазия рисовала с нуля. Так значит, Блэк отнес её в мальчишескую спальню. И как же он её туда отнес? Довел, толкая в спину или поднял на руки и… Лили потрясла головой и усилием воли переключилась на завтрашнее расписание. Трансфигурация — эссе сдано. Зельеварение — подготовлено. Травология — нужно перечитать главу о ядовитой тентакуле. Чары — она вспомнила, что забыла написать конспект, и мысленно отругала себя. Нужно будет обязательно им заняться после дежурства.       Она спускалась к подземельям, когда в дальнем конце коридора мелькнул свет. Лили резко вздрогнула всем телом, как кошка, на которую наступили. Пальцы сжались на палочке.       — Люмос максима, — выдохнула она, и луч света ударил вперёд, выхватив из темноты две фигуры.       Первым она увидела Розье.       Эван Розье шёл ей навстречу, и рядом с ним — чуть позади, чуть ссутулившись — шаркал ногами Северус.       Сердце Лили сделало странную вещь: оно одновременно сжалось и ускорилось, как будто не могло решить — бояться или злиться. Она не боялась Снейпа, конечно. С чего бы? Она знала его с девяти лет, и знала о нём, вероятно, больше, чем кто-либо в этой школе. Розье — другое дело. Розье она не знала и не хотела знать.       Он остановился в нескольких шагах от неё, и свет её палочки упал Эвану на лицо. Красивое лицо, надо признать, если красоту измерять симметрией и правильностью черт. Тёмные волосы зачесаны назад, мантия безупречна, и даже здесь, в полутёмном коридоре, в десять вечера, он выглядел так, будто только что вышел из гостиной, где ему подали чай из фарфоровой чашки. На губах улыбка, которая не касалась глаз.       — Эванс, — он произнёс её фамилию так, как произносил всё — с ленивой, чуть растянутой любезностью, в которой было что-то чудовищно фальшивое. — Как бдительно. Замок может спать спокойно.       — Розье, — она кивнула, пытаясь придать себе безразличный вид, — ты закончил свой сектор?       — О, разумеется. Северная часть — олицетворение порядка и дисциплины. Как и всегда. — Он склонил голову чуть набок, разглядывая её. — А ты, я вижу, всё ещё... усердствуешь?       — Делаю свою работу, — ответила она.       Розье улыбнулся шире.       — Конечно. Ты всегда делаешь свою работу. Это... восхитительно.       От снисхождения в его словах хотелось скривиться, но Лили стерпела.       — Спокойной ночи, — сказала она, потому что продолжать разговор не было ни причин, ни желания.       — Сладких снов, Эванс, — ответил Розье и двинулся мимо неё.       Снейп двинулся следом, мимо Лили, и его взгляд был намертво приклеен к противоположной стене. Девушка помнила, что вчера они говорили. Что Северус отчитывал ее и пытался извиниться в своей извращенной манере. От этого снова сделалось тошно. Было время, целая жизнь назад, казалось, когда он бы остановился, и даже увязался бы патрулировать коридоры тоже. Когда между ними не было этой зияющей тишины, заполненной словом, которое нельзя взять обратно.       Лили стояла, пока две фигуры не исчезли за поворотом, а затем двинулась дальше. Следующие минут сорок были благословенно пусты. Лили спустилась к подземельям, прошла мимо входа в гостиную Слизерина (каменная стена, холодная и молчаливая), поднялась обратно. Ноги гудели. Голод напоминал о себе, как ноющий зуб.       Она решила: ещё один круг по пятому этажу и можно заканчивать. Почти одиннадцать. Через час ночной патруль перейдёт в ведение дежурного преподавателя, и она сможет заскочить за сэндвичами, и вернуться в гостиную.       Пятый этаж встретил её ещё более густой темнотой: факелы здесь погасли почти все, только один упрямо мигал в дальнем конце, бросая рыжие блики на стену. Лили подняла палочку выше и увидела чью-то фигуру.       В первую секунду она хотела развернуться. Она устала, она была голодна, и ей совершенно, категорически не хотелось ничего выяснять и уж тем более снимать баллы. Может, это привидение. Может, это Пивз решил принять задумчивую позу. Может, ей показалось.       Но проклятая, неумолимая совесть не позволила.       Ты — староста. Ты — на дежурстве. Это твоя работа.       Лили прибавила шагу, заявляя о себе. Фигура услышала её шаги и обернулась.       Секунду они просто смотрели друг на друга. Свет её палочки падал ему на лицо снизу, и тени ложились резко, делая его старше, острее, незнакомее. Тёмные глаза смотрели на неё с выражением, которое Лили не могла разобрать.       — Северус? — голос прозвучал удивлённее, чем она хотела. Она хотела холодно и официально, а получилось почти по-человечески.       Он молча смотрел на неё.       — Уже был отбой, — сказала она, выпрямляясь. — Давно. Что ты здесь делаешь?       Снейп чуть скривил губы.       — Гуляю.              — Гуляешь, — повторила она. — Далековато от подземелья.       — Ты что, допрашиваешь меня?       — Я на дежурстве, — ответила Лили, — и да, я имею право спрашивать. Отбой был в десять. Сейчас почти одиннадцать.       — Какая приверженность правилам, — он произнёс это с горькой, кривой усмешкой, которая была так хорошо ей знакома, что на секунду она увидела не этого чужого, ощетинившегося юношу в мантии Слизерина, а своего друга. — Что-то вчера они тебя особо не волновали. Когда ты еле стояла на ногах.       Они больше не были друзьями.       — Северус. — Она набрала воздуха. — Если ты сейчас же не вернёшься в свою гостиную, я буду вынуждена снять баллы со Слизерина и назначить тебе наказание.       — Сними, — огрызнулся он. — Думаешь, мне есть дело до баллов?       — Будешь обсуждать это со своим деканом, — отчеканила Эванс.       — Может, обсудишь со своим деканом, как напиваешься, словно…       — Это не моя забота, — Лили не заметила, как стала повышать голос, — стоять здесь и пытаться отправить тебя в подземелья. Как и не твоя – лезть в мою жизнь.       — О, да, — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько яда, что Лили почти почувствовала его вкус. — Конечно.       На мгновенье воцарилось молчание. Снейп смотрел мимо неё, в темноту коридора, и его пальцы судорожно сжимали палочку. Лили заметила, что он очень напряжен. Глаза стали жесткими, рот сжался тонкой линией, и он сделал к ней один, быстрый, яростный шаг.       — Пойдём, — сказал он.       — Что?       — Пойдём. Я покажу тебе, с кем ты якшаешься.       Его голос был низким и хриплым, и слово «якшаешься» прозвучало как проклятие. Лили отступила на полшага инстинктивно.       — О чём ты говоришь?       Но Северус уже не слушал. Он развернулся и пошёл противоположную сторону, к тёмному концу этажа, туда, где факелы не горели вовсе.       — Северус! — она повысила голос. — Стой! Я доложу на тебя, на имя директора! Я…       Он даже не обернулся.       Лили стояла в полутемном коридоре, с палочкой в руке, и внутри неё боролись два голоса. Один, разумный, правильный, старостовский, говорил: Это не твоя забота. Второй, тот, который она не могла заткнуть, сколько ни пыталась, тот, который помнил соседского мальчика, шептал: Ему плохо.       И был третий голос, совсем тихий, любопытный, опасный: «С кем ты якшаешься»... Что он имел в виду?       Лили закрыла глаза на секунду, а затем побежала за ним.       Она догнала Северуса у гобелена, который, насколько она знала, не скрывал ничего — просто гобелен, изображающий охоту на виверну. Снейп мазнул палочкой по нижнему краю полотна, что-то прошептал, и ткань отошла, обнажив узкий проход. Лили уставилась на него.       — Что... откуда ты?..       — Ты идёшь или нет? — он бросил через плечо, и в его голосе было столько презрительного нетерпения, что Лили ощетинилась, как кошка.       — Северус, это безумие. Мы не можем...       Её возражение ударилось о его исчезнувшую в проходе спину.       Лили стояла перед тёмным отверстием в стене и думала так быстро, что мысли налезали друг на друга: нарушение комендантского часа, покидание территории замка с учеником, которому она должна была снять баллы, без уведомления дежурного преподавателя…       Господи.       Она полезла внутрь.       Тоннель был узким и неровным, как забытая тропа, зажатая между каменными стенами и покрытыми мхом и влагой. Потолок нависал так низко, что Лили приходилось пригибаться, а её волосы цеплялись за выступы камней. Под ногами хлюпало. Снейп шёл впереди, и его Люмос покачивался в темноте, как одинокий маяк. Он не оглядывался, не проверял, идёт ли она следом. Он знал, что она идёт. Конечно, знал.       «Это ловушка?» — мелькнула мысль, и Лили сама испугалась её. Это Северус. Он мог быть злым, обиженным, ядовитым, мог говорить ужасные вещи, но он не причинил бы ей вреда.             Она... знала это?       И от этой неуверенности было так горько, что Лили на секунду замедлила шаг, глотая ком в горле.       Тоннель вилял несколько минут, Лили потеряла счёт, и вдруг кончился. Прохладный ночной воздух ударил в лицо, и Лили выбралась наружу, оказавшись на траве.       Они были у теплиц профессора Стебль. Стеклянные крыши поблескивали в лунном свете. Небо над головой было чёрным и ясным, утыканным звёздами, и луна... Лили подняла глаза. Луна была огромной.       — Куда мы идём? — она сама удивилась, как тихо звучит её голос. Ночь, огромная и открытая, делала всё тише.       Снейп не ответил. Он почти бежал яростным, нервным шагом, как будто его гнало что-то, как будто он боялся передумать. Лили семенила за ним.       — Северус, остановись, — она запыхалась, пытаясь не отставать, — пожалуйста!       — Нет.       — Мы уже нарушили кучу школьных правил. Если не остановимся, получим отработки до конца года. Да стой же ты!       Он наконец обернулся, и в лунном свете его лицо было тканым полотном.       — Ты хочешь ответ? Ты его получишь. Ты получишь все ответы сразу. И потом не говори, что я не пытался.       — Не пытался — что?       Он отвернулся и пошёл дальше. Лили стиснула зубы. Внутри неё нарастала злость. Как он смеет? Как он смеет вот так молча, ничего не объясняя, тащить её через полшколы, через тайные ходы, в ночь, к чёрт знает чему?       И почему она идёт за ним?       Лили остановилась так резко, что едва не споткнулась. Перед ними замаячила Гремучая Ива. Дерево высилось на холме — чёрное, массивное, с толстым узловатым стволом и ветвями, которые в безветренную ночь чуть покачивались, как щупальца.       Лили знала об иве. Все о ней знали. На первом курсе им объяснили просто: «Не подходите». На втором — показали, что бывает, если подойти: мальчик с Рейвенкло потерял глаз и провел два месяца в больничном крыле, отращивая новый. Гремучая ива — это одно огромное кричащее “нет”, и Снейп шел прямо туда.       — Стой! — Лили сорвалась на крик, и в ночной тишине её голос прозвучал оглушительно. — Ты сдурел?! Это дерево тебя прикончит!       Он не остановился. Лили бросилась за ним, схватила за рукав, но Северус грубо вырвал руку       — Не трогай меня, — прошипел он.       — Северус, это опасно...       — Я знаю, что делаю.       Как одержимый — именно так, одержимый, другого слова не подобрать. Ива учуяла движение: ветви напряглись, дрогнули, одна взметнулась вверх, готовая обрушиться, но Снейп вскинул палочку.       Лили не услышала ни слова, только увидела короткую вспышку, которая скользнула к основанию ствола, задело что-то, и ива замерла. Ветви застыли в воздухе, как замороженные.       Тишина стала абсолютной.       Лили замерла, её сердце колотилось где-то в горле.       — Какого... чёрта? — она выговорила это шёпотом.       Снейп обернулся. В лунном свете, рядом с замершим деревом, он был похож на призрака.       — О, этот вечер ещё только начался, — мрачно сказал он с мрачным торжеством.       Северус подошёл к стволу вплотную и указал вниз. Лили, помедлив, приблизилась. У корней ивы, почти незаметная в переплетении узлов и земли, зияла нора. Небольшая, тёмная, уходящая куда-то вглубь.       — Это безумие, — сказала Лили дрожащим голосом. — Это... полное безумие. Давай вернёмся. Пожалуйста.       — Твоё дело, — огрызнулся Снейп.       И без единой секунды колебания нырнул в дупло. Темнота проглотила его мгновенно. Лили осталась одна.       Лили стояла у Гремучей ивы, одна, в ночи, и считала. Не баллы, не нарушения, хотя нарушений было столько, что хватило бы на отчисление для них двоих. Она считала вдохи.              Раз. Два. Три.       Она нарушила комендантский час. Она покинула пост дежурного старосты. Она воспользовалась тайным ходом. Она вышла из замка без разрешения. Она находилась на территории школьных угодий ночью, в одиночестве, без ведома ни одного преподавателя. Она стояла у дерева, к которому запрещено приближаться.       И она собиралась прыгнуть в нору под этим деревом.       Почему?       Любопытство, потребность в контроле, страх… Или это её, маленькая, упрямая, не залеченная часть, которая всё ещё верила Северусу Снейпу. Что он не приведёт её туда, откуда нельзя вернуться.       А если ошибаешься?       Луна смотрела на неё сверху, круглая и равнодушная.       Лили подумала ещё одну секунду.       И прыгнула.