Раскрытие , лихорадка и книга

--- Этот день начинался тоже не особенно необычно. Всё шло своим чередом, но для меня он был особенным. Мои ноги наконец-то зажили. Целый месяц я провела в лежке, и хотя ребята твердили мне: «Не напрягайся, не бегай, ещё рано», — мне было уже всё равно. Сколько можно лежать? Я устала ничего не делать, и потому решила — пора двигаться. Теперь я помогала в строительстве корабля. Точнее, само строительство давно уже шло, но вот моя помощь в нём только началась. Я носилась туда-сюда, потом отдыхала. Снова помогала — снова отдыхала. Иногда мои перерывы заканчивались неожиданно: кто-то вывихнул сустав, кто-то порезался, а кто-то умудрился получить более серьёзное ранение. Приходилось переключаться с дерева и досок на бинты и импровизированные инструменты. Впрочем, я справлялась. Такие травмы — это не реаниматология, где решается вопрос жизни и смерти, но всё равно опыт здесь тоже был нужен. И я, сама того не замечая, снова становилась частью этого мира — между строительством, лечением и короткими мгновениями отдыха. Мои дни проходили более-менее однотипно. Я вставала, ела и начинала свой обычный цикл. Первую часть дня помогала на строительстве. Потом уделяла время тем, кто получил какие-нибудь травмы или порезы — без этого никуда. Ближе к середине дня я проводила несколько часов в лаборатории, помогая Сэнку с чертежами и расчётами. После — снова стройка, снова лечение. И в конце концов я засыпала. Так продолжалось долгое время. Дни тянулись медленно, зато недели и даже месяцы пролетали быстро. Я уже и не помню, сколько прошло. И вот они решили оживить моего старого друга — Рюсуя. Я до сих пор не сказала им, кто я такая на самом деле. Решила повременить, да и, честно говоря, не особенно хотелось. В каменном мире твой прошлый статус почти ничего не значит. Здесь важнее то, что ты умеешь делать своими руками. Так я думала — и молчала. Когда Рюсуй проснулся, жизнь снова закрутилась. Он, как и всегда, раздавал приказы направо и налево, но меня это не касалось. Я продолжала жить своим ритмом — помогала, работала и лечила. Всё в том же наряде, в котором я впервые пришла в маленькое царство науки. Правда, плащ я больше не носила — в такую жару это слишком. Я сшила себе более лёгкую форму, но с капюшоном, чтобы прятаться от солнца. Мои дни тянулись однообразно. Я просыпалась, немного помогала на стройке, потом лечила мелкие раны тем, кто слишком рьяно махал инструментами, а ближе к полудню уходила в лабораторию. Там, среди запаха бумаги и чернил, помогала Сэнку с чертежами. После — снова стройка, снова забота о чужом здоровье, а потом усталость и сон. День за днём, неделя за неделей — всё повторялось почти без изменений. Но, как ни странно, именно в этом однообразии мне и стало тяжелее замечать, как проходит время. Вроде бы день тянется бесконечно, а оглянешься — и уже неделя пролетела, месяц, а там и целый год. Я даже не заметила, как прошло почти три года с того момента, как я проснулась. Конечно, не всё стояло на месте. Иногда возникали странные недоразумения, хотя назвать их «недоразумениями» было бы слишком мягко. Это, например, Рюсуй. Он всегда был уверен, что каждая девушка прекрасна, и явно не собирался делать исключение для меня. Плюс ко всему, люди из царства науки постоянно твердили: «Сними уже этот капюшон, мы ведь свои, ты можешь нам доверять». Но я не могла. И, наверное, не хотела. В моём укрытии из ткани было что-то большее, чем просто защита от солнца. Это было ощущение привычного расстояния, щита между мной и прошлым. Воспоминания о Рюсуе только усиливали это. Я помнила, как ещё до всего этого навещала его семью. Сначала часто, а после учёбы в Америке — уже реже. Но всё равно он был частью моего прошлого, и теперь снова оказался рядом, словно время сделало круг. И всё же… я отталкивала его, старалась не подпускать слишком близко, ведь не успела ещё привыкнуть к самому факту, что мы снова в одном мире. И вот так — между стройкой, лечением, лабораторией, давлением окружающих и старыми тенями из прошлого — я прожила ещё один год. Так прошло ещё немало времени, и настал тот самый день. Персей отправлялась в плавание. Сначала всё шло привычно — стройка, рутина, споры, но потом, незаметно для меня самой, события стали разворачиваться быстрее, чем я ожидала. Мы приплыли на остров Сокровищ, и именно там меня настигло второе окаменение. Да, смешно… уже во второй раз. Казалось бы, разве может такое повториться? Но судьба решила иначе. Впрочем, потом случился и третий раз — и я уже перестала удивляться. После победы над Ибарой, когда мы отправились обратно в Японию, мне снова пришлось лечить ребят. Хотя в этом почти не было смысла: окаменение ведь сняло с них все ранения. Но привычка оставаться рядом и заботиться о них оказалась сильнее логики. И вот снова день отплытия. Мы садимся на корабль, окончательно прощаемся со всеми и отправляемся в путь. Наша цель — Америка. Забавно и иронично: именно туда мы теперь держим курс, а ведь там я прожила примерно треть своей жизни. Но прямо перед отплытием было собрание так называемых «пяти генералов». Сенку сказал, что я тоже должна присутствовать. Мы обсуждали курс, и именно тогда решили: плывём в Америку. Разговор незаметно свернул на воспоминания: мол, мы уже почти целый год знакомы, столько прошли вместе… И, как всегда, Рюсуй не удержался. Он сказал, что мы ведь уже почти как семья, и что мне пора перестать скрываться за маской. Уверял, что он абсолютно уверен: под ней я прекрасна. И в тот момент я поняла — он прав. Странно даже: столько времени мы шли рядом, делили радости и опасности, а я до сих пор держу всех на расстоянии, будто между нами стена. — Ну что ж, Рюсуй, — сказала я тихо, но отчётливо. — В каком-то смысле ты прав. Может, тогда прямо сейчас и сниму маску? В каюте повисла тишина. Ребята переглянулись, и даже сквозь капюшон я почувствовала, как их взгляды вцепились в меня. Первым не выдержал Хром: — Ты… ты что, вправду снимешь её?! Впервые за целый год?! Да не может быть! Я улыбнулась. — Ну да. Медленно, словно растягивая мгновение, я начала расстёгивать пуговицы на плаще, которые недавно специально пришила. Ткань поддавалась, и я чувствовала, как их внимание становится почти осязаемым. Они смотрели на меня с таким ожиданием и трепетом, что у меня впервые за долгое время появилось желание… действительно снять плащ. Я расстегнула пуговицы. Ткань плаща разошлась, и в тот же миг из-под капюшона выскользнули мои малиновые волосы, мягко упавшие на плечи. И тогда они впервые увидели мои глаза. Гетерохромия всегда делала меня особенной: левый глаз — наполовину синий, наполовину зелёный, глубокий бирюзовый оттенок, цвет самого моря. А правый — насыщенно-красный, почти бордовый, как раскалённый металл, словно живое пламя. — Ка… Канария?! — вдруг сорвалось с губ Рюсуя. Он даже привстал, его голос прозвучал громче, чем он, наверное, хотел. — Откуда ты здесь… в Японии?! Все остальные удивлённо переглянулись. Несколько секунд в воздухе висела тишина, но вскоре пазл сложился: ведь корпорация «Нанами» и семья Сальварес были давними партнёрами, старыми друзьями. И теперь стало ясно — мы с Рюсуем знали друг друга гораздо дольше, чем кто-либо мог подумать. Пока мы с Рюсуем смотрели друг на друга, он — всё ещё ошеломлённый, а я — с лёгкой улыбкой, Сенку и Ген начали быстро объяснять Хрому, кто я такая. — Это Канария, — вставил Сенку. — из семьий Сальварес, они давние друзья корпорации Нанами. — То есть… то есть она всё это время скрывалась у нас под носом?! — округлил глаза Хром. И прежде чем я успела что-то сказать, Рюсуй вдруг сорвался с места и крепко обнял меня. Настолько крепко, что я даже перехватила дыхание. В каюте повисла пауза. Все смотрели на нас с разной степенью удивления. Даже Ген, обычно безмятежный, слегка покраснел и хмыкнул: — Ну-ну… такие страсти! Может, они вообще помолвлены были? — пробормотал он чуть громче, чем собирался. Хотя, скорее всего, нарочно. Мы с Рюсуем засмеялись, и я всё-таки объяснила: — Нет, ничего такого. Мы просто очень хорошие друзья детства. Я часто бывала у семьи Нанами, особенно когда жила в Америке. Но потом… старшая школа, университет, и мы не виделись несколько лет. А после случилось окаменение. Вот и получается, что мы очень скучали друг по другу. Напряжение растворилось, разговор вернулся к обычным темам. И вскоре всё снова стало однотипным: работа на корабле, споры, азартные игры Рюсуя. А вечером, под шум волн и сияние луны, мы всей командой сидели вместе и пили, наслаждаясь короткой передышкой. И вот так, слово за словом, когда мы сидели вместе, пели и смеялись, меня вдруг накрыло воспоминание. Я замолчала на пару секунд, а потом неожиданно для самой себя начала говорить: — Знаете… даже в таких семьях, как Сальварес, не существует настоящего родства. — Я усмехнулась грустно, но без злости. — Моя мать… можно сказать, даже не знала о моём существовании. Ей было всё равно. Всё равно, как у меня дела, как я учусь, как я стала хирургом в таком молодом возрасте. Всё равно, что я за несколько лет освоила и хирургию, и кардиохирургию, и даже нейрохирургию. Я вздохнула и отвела взгляд на тёмное море за иллюминатором. — Ей было просто наплевать. Удивительно, да? Столько людей думают, что в богатых семьях родители балуют детей, любят их больше всех на свете… А на самом деле там часто нет ничего, кроме холодного расчёта и отстранённости. В каюте повисла тишина. Песни стихли сами собой. Кто-то поставил кружку на стол, кто-то поёрзал на месте, но никто не перебивал. Каждый из них — Сенку, Ген, Хром, Рюсуй ,Укио, Кохаку, Никки , Цукасса и остальные — слушали внимательно. Я продолжила, хотя голос слегка дрогнул: — На самом деле… я не люблю хирургию так, как любят её фанатики. Это изначально даже не было моей мечтой. Просто… моя мама была главным врачом, талантливым хирургом. Я хотела быть похожей на неё. Я старалась доказать: «Вот она я, посмотри! Я такая умная, я такая же, как ты!» Но… всё, что я слышала в ответ — короткое и холодное «молодец». Я сжала пальцы, глядя в стол. — Тогда я всерьёз думала бросить медицину. Но потом поняла — нет. Это не ради неё. Это ради меня. Хирургия… стала моим смыслом. Не потому, что мама так хотела. А потому, что я сама выбрала этот путь. Я осеклась, внезапно почувствовав, что сказала лишнего. Тишина за столом потянулась, и мне стало как-то неловко. «Зачем я всё это вывалила?..» — подумала я, опуская взгляд в кружку. После паузы я взяла одну из бутылок, где оставалась примерно половина вина, и залпом выпила её до дна. Глаза ребят округлились: только что я изливала душу, а теперь одним глотком вливаю в себя столько алкоголя, будто это вода. Я громко поставила бутылку на стол и, криво усмехнувшись, сказала: — Да, впрочем, не важно. Не задумывайтесь об этом. Дальше моя жизнь пошла хорошо. Я слегка подтолкнула Рюсуи плечом, и он, ухмыльнувшись, ответил: — Ха, да… наше совместное детство было ещё тем приключением. Разговор плавно перешёл в лёгкие воспоминания. Мы с ним смеялись, вспоминая, как забирались на деревья, ловили жуков, бегали по всей корпорации Нанами. Я показывала ему, как выживать в дикой среде, а он — как находить приключения даже там, где их, казалось бы, быть не может. И вот так, неожиданно для самой себя, я нашла способ разрядить обстановку. Смех, воспоминания и дружеское подшучивание постепенно вытеснили тяжесть моих слов. Это было удивительно… и даже немного облегчало. После того как я наконец излила душу и сказала, что пойду спать, я тихо захлопнула за собой дверь. Но уже через пару секунд услышала, что в каюте остались голоса. Они о чём-то оживлённо заговорили, слишком уж серьёзно и больно обсуждали. Любопытство пересилило — я тихонько придвинулась к перегородке и решила подслушать. Первым заговорил Рюсуи: — Давайте больше не будем глубоко копать эту тему. Честно… я видел её до того, как ей исполнилось семь. И скажу вам прямо — тогда она выглядела так, будто из неё всю душу выкачали. Замкнутая, одинокая, словно тень. Но потом… спустя несколько лет, когда она снова приезжала к нам в корпорацию Нанами, она изменилась. Оживилась. Стала бодрой, весёлой. Честно говоря, мне тогда очень понравилось это изменение. В каюте повисла пауза, потом осторожно вставил Ген: — А ведь и правда… Она столько всего держит в себе. Но посмотрите, как легко говорит об этом. Словно принимает всё как есть. — Сильная, — добавил Сенку коротко, будто ставя точку. Я, сидя за перегородкой, слушала их слова и сама не понимала, что чувствую. То ли смущение, то ли желание выйти и оборвать разговор. А может быть — даже гордость. Но всё же я решила промолчать. Дальше я тихо поднялась и пошла в свою каюту. Несколько капель слёз упали на пол, и я сама удивилась, что не смогла их сдержать. Снова погрузилась в пучины воспоминаний. Попыталась отогнать их, раздвинула одеяло и легла, надеясь уснуть. Но вместо обычных снов пришли они — воспоминания. Я видела себя маленькой, как днями и ночами кропотливо училась, чтобы стать хирургом. Как в шесть лет собственными руками провела свою первую «операцию» — пусть и детскую, но настоящую для меня. А потом, выйдя и посмотрев на маму с надеждой, услышала лишь сухое: — Ты хорошо справилась. Продолжай в том же темпе. Не похвала, не тепло, а ровный, монотонный голос. И тогда весь мой мир словно начал рушиться у самого носа. И именно в тот момент, когда казалось, что всё вокруг серое и чужое, я снова встретила луч света — своего брата и его друга. Это стало переменной точкой. После этого воспоминание оборвалось. Никакого сна больше не было. Или, может, я его просто забыла? Ведь наутро голова жутко болела, словно память решила оставить во мне только тягучую тяжесть. На следующее утро, едва я открыла глаза, виски ударило тяжёлой пульсацией. Казалось, кровь стучит в голове молотком. Всё тело горело, будто в лихорадке. Я прижала ладонь к лбу — жар обжёг кожу. Температура была точно не меньше тридцати восьми с половиной, скорее ближе к тридцати девяти, а может, и выше. «Может, это вчерашнее вино?» — мелькнула мысль. Но нет. Я знала свою меру и прекрасно умела пить — там не было перебора. Значит, причина в другом. Болезнь? Почему нет — я давно не болела. Впервые в новом мире болезнь свалила меня спустя полгода после пробуждения. Тогда зима подбиралась слишком быстро. Дом уже был готов, но печка всё время выходила кривой, и я никак не могла добиться от неё настоящего тепла. Думаю, именно тогда я и простудилась — и это было ужасно. Но сейчас? Сейчас вокруг стояла жара, воздух давил на кожу, будто обжигал. Не холод, а наоборот — невыносимый зной. «Может, это какая-то местная болезнь?..» — подумала я. С румянцем на щеках и плотно закутанная в одеяло я вышла на палубу. Солнечный свет больно полоснул глаза, а навстречу мне уже вышли ребята. Сначала ребята выглядели довольно довольными — утро сулило спокойный день, но стоило им увидеть мой вид, как их лица резко изменились. Пот струился по вискам, глаза были затуманены, под ними лежали тяжёлые тени, а кожа казалась болезненно бледной. — Сегодня всё равно плыть ещё долго, — сказал кто-то из них с тревогой. — Лучше тебе отдохнуть. Я благодарно кивнула, пробормотала тихое «спасибо» за заботу и вернулась в каюту. Так началась и прошла целая неделя. Семь дней, слитых в один вязкий поток. Лихорадка не отпускала ни на миг. Ночами я просыпалась в мокрой от пота постели, днём меня трясло то от жара, то от озноба. Иногда меня мучил кашель и постоянное чихание. Я пыталась искать причины. Может, это аллергия? Но на корабле не было ни тыквы, ни чего-то ещё, что могло бы вызвать реакцию. Других аллергий у меня никогда не было. Тогда, возможно, я просто съела что-то не то? Несочетаемое блюдо, испорченный кусок пищи? Хотя, если честно, на вкус еда была как всегда. Или же всё-таки морская болезнь? Но я же плавала на паромах и лайнерах — не раз и не два. Да, в первые поездки меня действительно рвало каждый день, но это быстро прошло. И с тех пор море не причиняло мне таких мук. Мысли путались, и каждое утро начиналось с одного и того же вопроса: что со мной происходит? И вот, наконец, после мучительной недели жар и слабость начали отступать. Лихорадка стихла, чихание стало редким, кашель тоже прекратился. Голова прояснилась, температура пришла в норму. Казалось бы — всё, я снова здорова. Но вместе с облегчением пришло нечто другое. Я заметила: больше не просыпаюсь по ночам, вздрагивая от кошмаров. Стоп… кошмаров? А какие они были? Что в них происходило? Я не могла вспомнить ни единой сцены. И именно в тот момент, когда я пыталась ухватить ускользающую нить сна, перед глазами вспыхнули обрывки прошлого. Моего настоящего прошлого — того, что я так старательно не вспоминала. Лица… мой первый друг… мой брат. Боль пронзила голову, будто молот ударил изнутри. К горлу подступила тошнота, дыхание сбилось. Неужели это воспоминания делают со мной всё это? — мелькнула мысль. Не болезнь, не простуда, не морская качка, а именно память. Память о тех, кого я когда-то любила больше всех, ещё до того, как потеряла себя в амнезии. Может быть, поэтому мне было так легко стереть из сознания мать и отца. Ведь я никогда их не любила. Значит, всё складывается именно так. Люди, которых я любила больше всего… Те, кто оставил слишком яркий след в моей душе, кто стал частью моей эмоциональной памяти, — именно они исчезли первыми. Их стерло, потому что любовь сделала их слишком весомыми для моего сознания. Вот почему сохранились воспоминания о практике в университете, о бесконечных операциях. Там не было сильных эмоций, только холодная концентрация и усталость. Эти кадры оказались прочнее, чем лица самых дорогих людей. Теперь становится ясно: тогда, несколько лет назад, когда я ударилась о камень и окаменела, память смела всё самое ценное. Всех, кого я любила — брата, друга, того, кто был рядом с нами. И если о брате забыть ещё можно объяснить… это ведь естественно, когда родные так близки, что любовь к ним кажется дыханием. Но друг… Его лицо, его смех, его присутствие — всё исчезло. Наверное, потому что тогда я любила его слишком сильно. Любила… но молчала. Ничего не сказала. И, похоже, мои чувства остались невзаимными. А может быть, я просто слишком боялась признаться. Или, может быть, всё было иначе. Может, он тоже чувствовал то же самое, но из-за моего рода, из-за знатности фамилии, просто решил, что я слишком горда и недосягаема? Такое тоже могло быть. Но сейчас гадать бессмысленно. Прошлое — это прошлое. Зато теперь я хотя бы уловила ниточку. Поняла связь между тем, кого я любила и кого забыла. Да, это больно, но теперь ясно, почему именно эти люди исчезли из памяти. Ладно… впрочем, хватит. Не стоит копаться глубже. Я оттолкнулась от кровати, встала, провела свою привычную рутину и, наконец, уже в здоровом виде вышла на палубу. После того как я открыла дверь и вышла на палубу, меня ослепили яркие лучи солнца. Я вытянула руки, глубоко вдохнула солёный воздух и, будто ничего не произошло, весело крикнула: — Всем доброе утро! Несколько незнакомых мне парней, которые возились с парусами, обернулись и тут же смутились. На их щеках выступил лёгкий румянец. Ну, думаю, это естественно. Я знала, что выгляжу эффектно. Когда-то я даже работала моделью для брендов — и не один раз. Фигура была всё ещё в форме: подкачанные бёдра, линия талии, плоский живот , красивая грудь. Лицо с парочкой родинок, придающих шарм, и волосы — малиновые, струящиеся на ветру. Сейчас, под солнцем, я действительно могла казаться сошедшей с киноэкрана. А потом меня заметили свои. Кохаку первой подбежала и схватила за руки: — Ты точно в порядке? Следом — Хром, Рюсуй, даже Укио и Цукаса подошли ближе. В их глазах тревога. — Да всё нормально, — с лёгкой улыбкой ответила я. — Серьёзно, можете не волноваться. Но внутри я ясно чувствовала: ещё вчера я едва держалась на ногах, а сегодня — словно актриса, играющая роль «здоровой и сильной». И это была правда. Я чувствовала себя куда лучше. Может, именно потому, что наконец-то поняла, почему потеряла воспоминания о дорогих мне людях. Будто, сказав это вслух, я сняла с себя тяжёлый груз. Ребята, конечно, тут же засыпали меня вопросами: — Какая температура? — Давление? — Голова не кружится? — Есть аппетит? И вот на последнем мой организм предал меня: живот громко заурчал, точно по сигналу. Щёки вспыхнули, а команда разразилась дружным хохотом. — Ну, раз аппетит появился, значит, точно поправляешься, — сказал кто-то из них и подтолкнул меня в сторону столовой. И вот там, за длинным столом, с простыми деревянными тарелками, мы ели рыбу. Всего лишь рыбу. Но в компании друзей она казалась мне изысканным блюдом, достойным пятизвёздочного ресторана. Я смеялась вместе с ними и вдруг уловила: эта рыба была вкуснее всего, что я пробовала в своей прежней, роскошной жизни. Так проходили дни. Мы плыли вперёд, и за горизонтом всегда был только океан. Бескрайний, завораживающий и немного пугающий. Я ловила себя на мысли, что вообще не понимаю, как ребята разбираются в этой сложной паутине парусов, канатов и звёздных карт. Для меня это была тёмная материя. Я ведь когда-то сама смастерила крошечное парусное судно, чтобы добраться из Азии в Японию, но сравнивать его с «Персеем» было бессмысленно. Тогда я управляла ветром наугад, а тут — люди, словно приручившие сам океан. Ещё через несколько дней ребята сказали, что до прибытия — ещё примерно две недели. Несмотря на это… честно говоря, мне уже стало невыносимо скучно. Я ужасно скучаю по тем дням, когда носилась с хирургическими инструментами туда-сюда, помогала тем, кто поранился при строительстве корабля. А ведь… Точно, что мне мешает сделать что-то, что будет полезно новому миру? Ну вот что? То, с помощью чего мои знания и умения смогут прижиться снова. Сейчас ведь никаких социальных сетей нет, да и телефонов тоже, и компьютеров. И писать мне-то надо. Писать? Что, писать? Точно! Используя всякие методы. То, с помощью чего я училась множество месяцев подряд. Книги! Я напишу книгу! Я пошла к ребятам. Тогда в каюте были все наши. Кахаку, Ген, Хром, еще было Ники, Минами, Укио, Сэнку, конечно, Рюсу и другие остальные ребята. И тогда я им озвучила свою идею сделать то свое наследие. Книги, издания. Я уже то, я как-то начинала писать книги, но... …но так и не довела их до конца. Тогда у меня всегда находились причины отложить — то работа, то учёба, то усталость. А сейчас у меня не было больше никаких отговорок. Бумага? Да, Сэнку мог сделать. Чернила? Уж он-то точно придумает. А мысли… их у меня было слишком много, и они рвались наружу. Я озвучила ребятам свою идею — создать книги. Настоящие издания, которые станут не просто моим наследием, а чем-то вроде моста между прошлым миром и этим. Пусть новые поколения узнают не только сухие факты науки, но и то, что значило для нас время, дружба, сомнения и надежды. Ребята замолчали на пару секунд, переглянувшись. Первой улыбнулась Кахаку: — Это круто! — сказала она. — Значит, ты оставишь в новом мире свой след. — Записать знания — одно из лучших вложений, — серьёзно заметил Сэнку. — Умрём мы или нет — это уже другой вопрос. Но книга… книга переживёт. Ген, как обычно, хмыкнул: — А если ты станешь самой первой писательницей нового мира? Представляешь, какой престиж? Я улыбнулась. Впервые за долгое время у меня появилось чувство, что я не просто пассажир на этом корабле, а кто-то, кто действительно может что-то изменить. Эту часть уже просто отредактировали. Но, как бы то ни было, Сэнкл, ты ведь можешь сделать мне обложку и остальные лески? Сэнкл лишь утвердительно закивал головой, и я улыбнулась ещё шире. Ну ладно, тогда я пока что приготовлю карандаш и ручку. Сказала я, и начала делать перьевую ручку. Она у меня... Я её уж как-то делала, когда только-только строила свой изначальный дом. Мне ведь нужна была хоть какая-нибудь планировка. И я нашкурил животных, делала самые обычные пометки, что где ставить и какого объёма должен быть. Конечно же, я ещё делала более-менее шкалу, по которой я определяла сантиметр. Я точно знала свой рост, и поэтому могла сказать, что какого роста. И кроме этого, я теперь наконец-то могу принести пользу. …и от этого внутри стало как-то тепло. Я прямо ощущала, как будто в груди загорелся тихий огонёк. Неважно, пусть пока что это всего лишь перьевая ручка и грубые листы бумаги, но именно с них начиналась целая новая история. Я осторожно подрезала перо, вытачивая кончик под нужный угол. Вспомнилось, как тогда, у себя дома, я чертила план будущей хижины, измеряла шагами расстояния и на глаз выводила линии. Всё это было таким неуклюжим, но теперь казалось чем-то большим — основой для будущего. — Ну вот, — пробормотала я, держа готовое перо в руках, — первая деталь для моей книги готова. Сэнку, заметив, что я закончила, пододвинулся ближе, внимательно оглядел перо и слегка приподнял уголок губ в своей фирменной ухмылке: — Неплохо. Даже очень. Для старта этого хватит. Остальное обеспечим. Я кивнула, чувствуя, как во мне зарождается решимость. Впервые за всё время с окаменения я не просто выживала, не просто помогала другим, а строила своё собственное будущее — со страниц, строк и слов, которые должны были сохраниться для тех, кто придёт после нас. Хорошо. Теперь у меня было дело. Настоящее дело. Сказать, что я хочу начать писать книгу, это, конечно, очень даже сильное заявление. Ведь я даже не знала, с чего начать. Я даже не знала, о чём будет эта книга. Мы долго это обсуждали с ребятами, и, в конце концов, я сказала, тогда сделаю несколькочастовую работу, в которой буду описывать все свои знания в какой-либо области живых существ. Поэтому думаю начать с клеток. Клетки и бактерии. Вот о чём будет моя первая работа, я сказала. Ого, и это только первая ступень? Спросил меня Ген. Но, на самом деле, уже и это выйдет очень даже объёмным. Ведь клетка... у клетки ведь очень даже разнообразное строение. Там есть много разных органоидов, которые мне нужно вписать. А ещё нужно бы это поделить между разными клетками животных и других существ. Это получилось бы настоящим фундаментом — первой ступенью для будущих поколений. Ведь клетка — это отправная точка всего живого, основа основ. — Да, — кивнула я, немного смущённо улыбнувшись. — Клетка, бактерии, потом уже ткани, органы и системы… шаг за шагом можно восстановить всю медицинскую базу знаний. Пусть не сразу, пусть в упрощённом виде, но это будет лучше, чем ничего. Ген, прищурившись, наклонился ко мне и подпер щёку ладонью: — Звучит так, будто ты собралась стать местным Дарвином или хотя бы Менделеевым. Я рассмеялась, но внутри у меня проснулась решимость. Это ведь правда — не просто хобби, а серьёзное наследие. Ведь если мы не оставим знания после себя, то все наши труды исчезнут вместе с нами. Сэнку, услышав это, вставил свой сухой комментарий: — Хм, отличная идея. Запиши всё так, чтобы даже тупица мог понять. Тогда твои книги будут по-настоящему ценными. Я вздохнула, но согласилась. Да, нужно писать просто. Так, чтобы даже человек, далёкий от науки, смог уловить суть. И вдруг меня осенило: а ведь это и есть мой шанс — соединить то, что я знаю, и то, что я чувствую. Клетки, бактерии, жизнь… Всё это связано и с моими воспоминаниями, и с моим новым миром. Хорошо. Значит, книга начнётся именно с клетки. Спустя несколько дней кропотливой работы, во время которых я почти не спала и толком не ела, мне наконец удалось закончить первую часть. Я позвала всех ребят и представила им своё творение. — Ну вот, смотрите, что у меня получилось, — сказала я с гордостью. Их лица выражали не просто удивление — скорее настоящий шок. Честно говоря, я и сама от себя такого не ожидала. Часть вышла настолько объёмной, что книга больше походила на второй «Войну и мир». — Слушай, ты не думаешь, что для начала это даже слишком много? — всё ещё ошеломлённо произнёс Сэнку. — И правда, — подхватил Ген. — Это невероятно объёмно. Как ты вообще успела всё это написать? Кохаку взяла в руки мой труд и начала читать вслух: — «Клетки — это основа всего живого. Из клеток состоит любой организм, в том числе и человек. Внутри каждой клетки находятся органоиды — они выполняют разные функции, словно органы внутри организма. Но в отличие от органов, органоиды — это мельчайшие структуры, из которых складывается жизнь. Клетки, соединяясь между собой, образуют ткани, а ткани — органы. Именно так формируется живой организм». Она перелистнула страницу и продолжила: — «Здесь описан состав клетки, её основные функции, работа органоидов, их расположение и значение. Для удобства приведена таблица, где они перечислены по важности». Я сидела, смущённо опустив глаза, пока Сэнку вдруг не расхохотался: — Ха-ха! Отличная работа, Канария! Просто удивительно, что ты смогла всё это написать так подробно всего за какие-то четыре дня. — В этом нет ничего удивительного, — возразила я с лёгкой улыбкой. — Я хорошо запоминаю то, что мне интересно. Поэтому и воспроизвести эти знания было не так сложно. Хотя, признаться, сами клетки я изучать никогда особенно не любила. Мне гораздо интереснее рассматривать строение человеческого организма. После моих слов все остальные ребята тоже подошли и начали рассматривать книгу. Они передавали её из рук в руки, перелистывали страницы, читали вслух отрывки. И тогда я осознала: я справилась со своей задачей — принесла знания в этот новый, окаменевший мир. Теперь они будут хотя бы чуть подробнее понимать, что такое клетка, бактерии и из чего состоит жизнь. Я была невероятно довольна собой: я сделала это в одиночку. Пусть рисунки вышли не слишком удачными — признаюсь честно, я рисую ужасно, — но всё же, думаю, результат получился вполне неплохим. — Ну что ж, раз вам так понравилось, тогда я возьмусь за следующую часть, — сказала я, чувствуя прилив решимости. Ребята дружно кивнули, но некоторые с беспокойством заметили: — А ты уверена, что это не повредит твоему здоровью? Ты ведь почти не ешь и совсем не высыпаешься. Я только покачала головой и ответила: — Всё будет в порядке. Но, поднявшись со скамьи, я споткнулась о собственную ногу и с грохотом упала лицом на пол. Это было ужасно неловко. Ребята тут же подбежали, помогли мне подняться и настояли, чтобы я отправилась в посёлок и немного отдохнула. Они объяснили, что мой организм, недавно ослабленный болезнью, может снова поддаться лихорадке. Их забота тронула меня до глубины души. Я твёрдо решила, что никогда не брошу свою работу. Следующая часть моей книги должна была быть посвящена растениям: их строению, разновидностям, способам размножения и многому другому. А после растений я хотела перейти к человеку. Его организм, его органы и системы. Но быстро стало ясно: для понимания всего устройства человеческого тела одной части будет недостаточно. Поэтому я решила разделить материал: описать каждую систему отдельно — репродуктивную, дыхательную, пищеварительную и другие. Так книга получится понятнее и полезнее для тех, кто будет её читать. И вот так эти две недели словно растворились во времени — пролетели, будто всего несколько дней. Я и сама не заметила, как почти закончила все свои книги и даже написала одну дополнительную. Ситуация сложилась так: однажды Суйка подошла ко мне, когда мы спокойно разговаривали о новом мире, и вдруг спросила: — Сложно ли было выживать в одиночку? И тогда ребята, услышав её вопрос, будто впервые по-настоящему осознали, что всё это время — два долгих года — они выживали бок о бок, поддерживая друг друга, а я была одна. Ну… почти одна. Со мной ведь была моя Пантера Киэ. Я ответила: — Это, конечно, было тяжело, но не настолько. Я ведь проходила курсы выживания. И тут меня осенило. — Точно! — воскликнула я вслух. — Чтобы выжить в этом каменном мире, мне пришлось сделать так много всего… Может, и другим людям пригодятся эти знания. А значит, будет неплохо, если я напишу книгу о том, как выжить в дикой среде! Глаза мои загорелись, и, схватив карандаш с ручкой, я почти бегом помчалась обратно в свою каюту. Ребята только переглянулись и усмехнулись. — Как у этой девушки вообще может быть столько энергии? — удивился Ген. — Да, такая молодая, а уже с таким упорством хочет заботиться о других, — с лёгкой улыбкой сказал Сэнку. Но тут вмешался Рюсуи: — Молодая? Вы это о ней? — он вопросительно приподнял бровь. — Ну да… А что? — удивились остальные. — Ты ведь, кстати, знаешь, сколько ей лет? — спросили они у него хором. Рюсуи замялся, но всё же промямлил: — На момент окаменения ей было двадцать четыре. А так как с тех пор прошло почти три года… сейчас ей двадцать семь. И тогда на лицах ребят одновременно отразились удивление, шок, лёгкий ужас и ещё десяток разных эмоций. Многие сначала даже не поверили. Но потом прямо спросили меня, и я подтвердила: — Ну да. Если вы не знали, я — Канария Сальварис, двадцатисемилетняя девушка. — Двадцать семь?! — почти хором воскликнули они. — Мне до сих пор не верится… Ты ведь почти на десяток лет старше большинства из нас! — ошарашенно сказал Укио. Я чуть улыбнулась: — Но ты ведь гораздо старше, не так ли? Мы же с тобой почти ровесники, да? — Ну… она права, — подтвердил Укио. И тогда лица ребят стали ещё более ошеломлёнными, и посыпались новые вопросы — о моей жизни, о возрасте, о прошлом и о многом другом. Продолжение следует…