10 глава.

Последняя репетиция перед просмотром прошла на одном дыхании. Казалось, сама атмосфера в зале была наэлектризована предстоящим событием. Каждый выход, каждая реплика, каждый жест были выверены и отточены до блеска. Но главное открытие — это был их дуэт. Олег и Люся. Они вышли на сцену, и зал затих. Не потому, что ждал провала, а потому, что чувствовал — сейчас произойдет что-то особенное. И оно происходило. Их Печорин и княжна Мэри были уже не студенческой поделкой, а настоящей драмой — страстной, горькой, безнадежной и прекрасной. Они не играли — они жили на сцене. Каждая колкость Олега-Печорина была наполнена неподдельной болью, каждый взгляд Люси-Мэри — сдержанным отчаянием и обожженной надеждой. Они дразнили, ранили и тянулись друг к другу с такой силой, что у части зрителей перехватывало дыхание. Когда прозвучали последние слова и свет погас, в зале на секунду воцарилась абсолютная тишина. А затем ее разорвали аплодисменты. Не просто вежливые хлопки, а настоящая, громовая овация. Даже Виктор Павлович, обычно скупой на похвалы, хлопал, не скрывая широкой, довольной улыбки. Они стояли на сцене, держась за руки, запыхавшиеся, потные, сияющие. Олег сжал ее пальцы, и Люся ответила ему тем же. В этот момент они были не просто партнерами. Они были соратниками, победителями, единым целым. — Дети, — сказал Виктор Павлович, поднимаясь на сцену. — Вы сегодня… вы были великолепны. Так держать. И не сомневайтесь — московские мэтры будут от вас в восторге! Эти слова стали последней каплей. Общее возбуждение, радость, сброшенное нервное напряжение — все это требовало выхода. Кто-то крикнул: «Надо отметить!» Идея была подхвачена мгновенно. — Ко мне, — коротко сказала Люся Олегу, пока другие решали, куда идти. — Тихо. Без всех. Он лишь кивнул, его глаза горели тем же огнем, что и у нее. Через полчаса они были в ее комнате. Принесли с собой бутылку грузинского вина, купленного на последние деньги у спекулянта у метро, и пару бутербродов с докторской колбасой. Казалось, сама комната, обычно такая серая и одинокая, преобразилась от их общего ликования. Олег откупорил бутылку, налил вина в две простые граненые кружки. Они чокнулись. — За нас, — сказал он, не отрывая от нее взгляда. — За нас, — поддержала Люся. Вино было терпким, кисловатым, но оно пьянило не вкусом, а свободой и восторгом от собственных возможностей. Они пили, смеялись, перебивали друг друга, снова и снова переживая удачные моменты репетиции. С каждым глотком расстояние между ними на узкой кровати сокращалось. Плечи касались плеч, колени — коленей. Возбуждение от успеха медленно, но верно переплавлялось в другое, более плотное и горячее. Смех становился тише, взгляды — длиннее, паузы — значительнее. Олег взял ее кружку из рук и поставил на пол. Его пальцы коснулись ее запястья, провели по коже — медленно, почти невесомо. Люся замерла, глядя на него. Весь ее сарказм, вся ее броня куда-то испарились. Осталась только нагота ожидания. — Гурченко, — его голос был низким, хриплым от вина и эмоций. — Если я сейчас тебя поцелую, ты снова назовешь меня дураком? — Наверное, — прошептала она в ответ. — Но это не значит, что ты должен останавливаться. Больше слов не было. Он наклонился, и его губы нашли ее губы. Этот поцелуй не был похож на первый, порывистый и испуганный. Он был медленным, влажным, исследующим. В нем было вино, вкус ее помады и что-то еще, горькое и сладкое одновременно — вкус общей победы и долгожданной близости. Олег откинулся назад, притягивая ее за собой на узкую кровать. Пружины жалобно заскрипели. Он лежал над ней, опираясь на локти, его карие глаза в полумраке комнаты казались почти черными, бездонными. — Ты вся трясешься, — прошептал он, проводя пальцем по ее щеке, по линии скулы, касаясь уголка губ. — Это от страха, что ты опять что-нибудь испортишь, — выдохнула она, но ее руки сами потянулись к нему, вцепились в волосы, притягивая его ближе. Он рассмеялся — тихо, глухо — и снова поцеловал ее, уже более жадно, более требовательно. Его руки скользнули вниз, сквозь тонкую ткань ее платья, обхватывая ее талию, бедра, сжимая их с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Она ответила ему тем же, впиваясь пальцами в его спину, чувствуя под тонкой тканью рубашки напряжение каждого мускула. Одежда мешала, была лишней, чужой. Они срывали ее друг с друга с неловкой поспешностью, не прерывая поцелуев. Его рубашка полетела на стул, ее платье заскользило по коже и упало на пол. В комнате было прохладно, но их тела пылали. Олег оторвался от ее губ, его дыхание было горячим и прерывистым. Он смотрел на нее распахнутыми глазами, на ее обнаженное тело, освещенное тусклым светом уличного фонаря из окна. В его взгляде было не только желание, но и какое-то почти благоговейное изумление. — Черт, Люся… — прошептал он, и его голос сорвался. Она не дала ему договорить, притянула его к себе, ощущая всей кожей грубоватую поверхность его груди, жесткие волоски, прикосновение которых заставляло ее вздрагивать. Его руки, большие и сильные, скользили по ее телу, будто заново открывая его — каждую выпуклость, каждую впадину, вызывая мурашки и тихие стоны. Он вошел в нее резко, почти грубо, она вскрикнула от неожиданности и боли, впиваясь ногтями в его плечи. Но боль почти сразу сменилась нарастающей, всепоглощающей волной удовольствия. Он двигался внутри нее с той же неистовой энергией, с какой играл на сцене — страстно, без остатка, полностью отдаваясь моменту. Она отвечала ему в такт, двигаясь под ним, слыша его прерывистое дыхание у самого уха, чувствуя, как его тело покрывается испариной. Мир сузился до размеров этой скрипучей кровати, до запаха их тел, вина и пота, до хриплых стонов и шепота. Он довел ее до пика первым, и она закричала, закусив губу, чтобы не разбудить весь дом, чувствуя, как ее тело разрывают судороги наслаждения. Через мгновение кончил он, с глухим стоном обрушившись на нее всем весом. Они лежали, не двигаясь, слушая, как бьются их сердца, приходя в себя. Возбуждение медленно отступало, оставляя после себя приятную истому и легкую, щемящую неловкость. Олег первым нарушил тишину. Он перевернулся на бок, облокотившись головой на руку, и посмотрел на нее. В его глазах все еще плясали чертики. —Ну, Гурченко? — его голос снова звучал с привычной насмешкой, но теперь в ней была какая-то новая, бархатистая нота. — Довольна? Или опять что-то не понравилось? Люся фыркнула, отталкивая его, но не сильно: —Ничего. Сойдет. Для любителя. —Для любителя? — он приподнял бровь. — Да я, милочка, профессионал в этом деле. Как и во всем остальном, впрочем. Она повернулась к нему, и ее лицо стало серьезным. — Олег. — Что? — Я… — она запнулась, ища нужные слова, но нашла только свои, привычные, колючие. — Кажется, я к тебе как-то… привыкла. Так, что аж тошнит уже. Олег замер на секунду, а потом рассмеялся — тихо, счастливо, по-настоящему. — Вот ужас-то, — сказал он, наклоняясь и целуя ее в кончик носа. — А я к тебе, представь себе, тоже. Привык, как к собственному несчастью. Только вот отвыкать, похоже, не хочу. — С дуба рухнул, Меньшиков? — она попыталась съязвить, но улыбка выдавала ее с потрохами. — Рухнул, — согласился он спокойно. — И, кажется, сильно ударился головой. Потому что мне кажется, что ты… ну, самая лучшая из всех возможных неприятностей, что со мной случались. Они смотрели друг на друга в полумраке, и все их обычные маски были сброшены. Остались только они — уставшие, счастливые, напуганные и безумно довольные. — Идиот, — прошептала Люся, прижимаясь к его плечу. — Зато твой, — ответил он, обнимая ее и натягивая на них обоих скомканное одеяло. За окном начинался рассвет. До просмотра оставалось меньше трех дней. До встречи с кумирами — всего ничего. Но в тот момент их это волновало меньше всего. У них было сейчас. И это «сейчас» было совершенством.

***

День итогового просмотра наступил с ощущением нереальности происходящего. Весь институт гудел, как растревоженный улей. В коридорах, обычно пахнущих пылью и крахмалом, сегодня витали дорогие духи, нервное напряжение и благоговейный трепет. Когда в холле появились они, наступила мертвая тишина, а затем ее прорвал восторженный гул. Олег Табаков, невысокий, жилистый, с пронзительными глазами, излучал спокойную, почти отеческую уверенность. Рядом с ним Вячеслав Тихонов — высокий, статный, с лицом, от которого невозможно было отвести взгляд, — оглядывал холл с легкой, снисходительной улыбкой. И Андрей Миронов — улыбчивый, энергичный, с невероятным обаянием, которое ощущалось почти физически. Девочки замирали с открытыми ртами, парни старались выглядеть солидно, но и их пробивало на восторженные шепотки. Люся, стоя за кулисами, вцепилась в руку Олега так, что побелели костяшки. Он ответил ей сжатием, его ладонь была холодной и влажной. — Ничего, княжна, — прошептал он, не глядя на нее. — Просто сыграем, как вчера. И они сыграли. Они выложились на все двести процентов. Каждая секунда на сцене была наполнена такой концентрацией эмоций, такой правдой, что даже привыкшие к их таланту педагоги смотрели, затаив дыхание. Люся-княжна Мэри была не просто влюбленной барышней — она была трагедией в шелках и кружевах, ее надменность была защитой от непереносимой боли, а ее падение — крушением целого мира. Олег-Печорин был не картонным злодеем, а живым, израненным, циничным и отчаянно одиноким человеком, который губит других, потому что не знает, как спасти себя. Когда занавес закрылся, наступила та самая, знаковая пауза, а затем грохот аплодисментов буквально снес крышу. Кричали, свистели, топали ногами. Люся и Олег стояли в центре сцены, держась за руки, не в силах пошевелиться, захлебываясь счастьем и облегчением. Но все изменилось, когда на сцену поднялись московские гости. Табаков, Тихонов и Миронов аплодировали им, улыбаясь. Казалось, вот он, звездный час. После небольшой паузы для совещания комиссии, на сцену вышел Виктор Павлович. Его лицо было непроницаемым. Рядом с ним — Олег Павлович Табаков. Табаков сделал шаг вперед. Зал замер. — Спасибо за прекрасный спектакль, — начал он, и его тихий, собранный голос был слышен в самой дальней углу. — Вы все были великолепны. Но есть решения, которые нельзя откладывать, — он повернулся к Люсе, и его взгляд стал мягким, почти отеческим. — Людмила. Ваша работа — это не просто талант. Это — откровение. Глубина, нерв, та самая «система», о которой все говорят, но которую мало кто чувствует. Я набираю новый курс в школу-студию МХАТ. И я хочу видеть вас на нем. Сразу. Без экзаменов. Ваше место — в Москве. В зале ахнули. Люся замерла, не веря своим ушам. Она смотрела то на Табакова, то на Олега, стоявшего рядом. Ее лицо залила алая краска восторга и невероятного, оглушительного счастья. Затем Табаков повернулся к Олегу. Его выражение лица изменилось — стало профессиональным, оценивающим, но без той теплоты. — Олег. Вы — мощно, сильно, очень технично. Вы — настоящий боец на сцене. Но… — он слегка развел руками. — Таких ребят, с таким напором, такой яркой харизмой, в Москве, поверьте, немало. Вы впечатляете, но… пока не вижу в вас той уникальности, которая заставляет сказать: «Он — единственный». Вам есть над чем работать. И я уверен, вы найдете свой путь. Но, к сожалению, не на моем курсе. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как гири. Олег стоял, не двигаясь. Улыбка медленно сползла с его лица, уступая место полной, абсолютной пустоте. Он смотрел куда-то поверх голов Табакова и Виктора Павловича, не видя ничего. Люся инстинктивно сжала его руку, но он не ответил на пожатие. Его пальцы были холодными и безжизненными. Дальше были какие-то слова, общие похвалы труппе, рукопожатия. Олег делал все на автомате. Он учтиво улыбался, кивал, пожимал протянутые руки — Табакову, Тихонову, Миронову. Его лицо было маской вежливого, сдержанного человека, который только что получил не удар, а ценный совет. Он не помнил, как сошел со сцены. Не помнил, как прошел по коридору, забитому ликующими студентами. Кто-то хлопал его по плечу, кричал что-то — он не слышал. Звуки доносились до него, как сквозь толстое стекло — приглушенные, бессмысленные. Он вышел на улицу. Слепило яркое солнце. Кто-то крикнул ему вслед: «Меньшиков! Куда?» Он не обернулся. Он прошел несколько шагов по асфальту, нагретому за день, и вдруг его ноги подкосились. Он не упал, а скорее осел на корточки, упересь локтями в колени и уткнувшись лицом в ладони. Земля ушла из-под ног. Остался только вакуум, полная, оглушающая тишина внутри и леденящий холод, подступающий откуда-то из глубины грудной клетки. Он, Олег Меньшиков, будущая звезда, лучший на курсе, тот, кого прочили в гении… Он оказался просто одним из многих. «Техничным». «Сильным». «Недостаточно уникальным». Он выпрямился, с трудом отыскал в кармане смятую пачку «Беломора». Руки тряслись так, что он не мог поймать дрожащий огонек спички. Наконец, сигарета затянулась. Он закурил, делая глубокие, судорожные затяжки, словно табачный дым мог заполнить ту зияющую пустоту внутри. И тогда его прорвало. Сначала это был сдавленный звук, похожий на стон. Потом — еще один. А затем он рассмеялся. Это был не смех, а какой-то надрывный, истерический хрип, сотрясающий все тело. Слезы текли по его щекам ручьями, смешиваясь с дорожками пыли, оставляя на коже грязные полосы. Он не пытался их вытирать. Он просто сидел на корточках у стены своего института, трясясь от беззвучного, страшного смеха и плача одновременно, и курил, зажимая сигарету в побелевших пальцах. Вся его жизнь, все его амбиции, вся его уверенность — все это рухнуло в одночасье. Он не видел пути вперед. Не видел смысла. Было только настоящее — горькое, унизительное, раздавливающее. Это был конец. Не красивый, драматичный конец, а просто… конец. Одного большого, яркого, ни на что не годного фейерверка по имени Олег Меньшиков.