11 глава.

Спустя несколько часов, когда первые гулкие крики восторга поутихли, Люся с трудом отыскала его. Кто-то из парней пробурчал, что Меньшиков, кажется, ушел к себе, кто-то говорил, что он и вовсе с собой решил покончить, кто-то все твердил, что напьется сейчас тот и станет до чёртиков невменяемым. Ее сердце сжалось от предчувствия. Дверь в его комнату была приоткрыта. Она вошла без стука. Комната была погружена в полумрак, шторы задернуты. Олег сидел на краю своей неубранной кровати, спиной к двери, сгорбившись. Поза его была неестественной, сломанной. На полу вокруг него валялись три окурка, и он затягивался четвертым. Воздух был густым, едким, наполненным прогорклым дымом. — Олег? — тихо позвала она. Он не обернулся, не шевельнулся. Казалось, он даже не услышал. Она подошла ближе и села рядом на матрас, стараясь его не касаться. В полумраке она разглядела его профиль. Лицо было серым, осунувшимся, глаза — пустыми и при этом дико воспаленными. По щекам все еще виднелись высохшие, грязные дорожки от слез. На него было больно смотреть. — Олег, послушай… — начала она, голос ее дрогнул от жалости и собственной беспомощности. — Это же не конец. Ты слышал, что он сказал? «Сильно», «технично»… Они просто не разглядели! Ты лучший на курсе, все это знают! Да ты ещё всем покажешь, я уверена! Мы… — Люсь, отстань, — его голос прозвучал хрипло, безжизненно, словно доносился из глубокого колодца. Он даже не повернул головы. — Но нельзя же так! — ее нервы, истерзанные его видом и собственным счастьем, которое теперь казалось ей почти предательством, не выдержали. — Ты должен бороться! Ты же Олег Меньшиков! Ты никогда не сдавался! Мы можем вместе… я поговорю с Табаковым, может… Он резко, с неожиданной силой сжал недокуренную сигарету рукой, раздавил ее пальцами о ладошку, чувствуя жгучую боль, и наконец повернулся к ней. Его лицо исказила гримаса, в которой было столько боли, злобы и отчаяния, что она невольно отпрянула. — Вместе? — он прошипел, его карие глаза, обычно насмешливые и теплые, теперь были полны ледяной ненависти. — О чем ты, блять, говоришь? О каком, сука, «вместе»? Ты теперь московская звезда, восходящее светило МХАТа! А я кто? Я — провинциальный неудачник, которого вежливо послали на хутор! Какое, на хуй, «вместе»?! Он встал, возвышаясь над ней, его тень накрыла ее целиком. — Иди к своему Табакову! Целуй ему ручки! Учись «системе»! А меня оставь в покое с моей «техничностью» и моим блестящим будущим в местном ТЮЗе! Ты получила то, что хотела? Получила! Так иди и радуйся! А не торчи тут, как благодетельница у постели убогого! Надоело это твое… твое размазневое сопливое сочувствие! Последние слова он выкрикнул, срываясь на хрип, в них выплеснулась вся горечь, вся чернота, копившаяся в нем эти несколько особенно противных часов. Он стоял, тяжело дыша, сжав кулаки, глядя на нее сверху вниз взглядом, полным презрения — и к ней, и к самому себе. Люся сидела, словно парализованная. Словно ее ошпарили кипятком. Она физически почувствовала, как каждое его слово, острое, как отточенное лезвие, вонзается в нее, разрывая плоть. «Размазневое сопливое сочувствие». Это про нее. Про ее искреннюю, разрывающую сердце боль за него. Про ее попытку помочь. Ее лицо побелело. Губы задрожали. Она медленно поднялась с кровати, ее движения были скованными, как у солдата, что готов был вот-вот выстрелить из автомата. И только теперь, увидев ее лицо — абсолютно пустое, безжизненное, с огромными глазами, в которых стояли невыплаканные слезы, — до Олега наконец дошло. Он увидел не актрису, не соперницу, не московскую звезду. Он увидел Люсю. Ту самую, которая делила с ним ночные смены в баре, которая смеялась над его шутками в скверике, которая доверяла ему свое спящее, беспомощное тело. И ту, которую он только что, одним махом, уничтожил. Его собственная ярость схлынула мгновенно, оставив после себя леденящий ужас и щемящую пустоту. Он открыл рот, чтобы сказать что-то — извиниться, крикнуть, что это не он — но не смог издать ни звука. Люся посмотрела на него еще секунду — взглядом, в котором не было ни злости, ни упрека, только бесконечная, всепоглощающая боль. Потом развернулась и, не сказав больше ни слова, вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Олег остался один в полной тишине, нарушаемой лишь гулом в ушах. Он снова рухнул на кровать, уткнувшись лицом в подушку, которая все еще хранила слабый запах ее духов. И на этот раз его рыдания были беззвучными, отчаянными и беспросветными. Он понимал — он только что потерял нечто гораздо большее, чем место в МХАТе. Он потерял ее. И это была уже совсем другая, куда более страшная пустота.

***

Прошло три дня. Три дня, которые тянулись, как три года. Олег почти не выходил из комнаты. Он не отвечал на стуки, не открывал дверь приятелям, игнорировал обеспокоенные звонки Виктора Павловича, которыми он разрывал старый телефон в главном зале общежития. Он лежал на кровати, уставившись в потолок, и курил одну сигарету за другой. Пустота внутри него разрасталась, превращаясь в нечто плотное и тяжелое, давящее на грудную клетку, не давая дышать. Он постоянно прокручивал в голове тот момент: ее бледное, искаженное болью лицо, свои собственные слова, такие чудовищные и несправедливые. Он пытался найти им оправдание — боль, отчаяние, шок. Но никакое оправдание не могло залечить ту рану, которую он нанес ей. Он видел ее взгляд каждый раз, когда закрывал глаза. На четвертый день в его дверь постучали с такой настойчивостью, что игнорировать это стало невозможно. — Меньшиков, засранец, открывай, я знаю, что ты там! — раздался властный голос Виктора Павловича. Олег с трудом поднялся с кровати и, пошатываясь, открыл дверь. Худрук вошел, сморщился от едкого запаха табака и немытого тела и, не говоря ни слова, распахнул окно. Свежий воздух быстро и без промедления ворвался в комнату, словно являлся её хозяином. — Хватит, — коротко бросил Виктор Павлович, окидывая его испепеляющим взглядом. — Устроил тут драму на пустом месте. Вытри сопли и соберись. Ты что, думаешь, все великие с первого раза попадали в МХАТ? Думаешь, перед всеми были открыти все двери? Табаков тебе правду сказал — ты сильный, техничный парень. Но тебе надо искать себя, а не пытаться вломиться в уже открытые двери. Работу тебе нашел. Олег молча смотрел на него, не в силах сказать хоть что-то. — В театре в Иркутске молодой, перспективный главреж ищет как раз твой типаж — не гламурного героя, а с изъяном, с нервом, как ты умеешь. Едешь. Завтра. Билет уже куплен. Олег лишь кивнул. Ему было все равно. Север, Юг, МХАТ, провинциальный театр — какая разница? Все равно ничего этого уже не будет. Не будет ее. Вечером, собравшись с духом, он пошел к ее комнате. Ему нужно было увидеть ее. Хотя бы попрощаться, хотя бы попытаться… Он не знал, что он может сказать, но он должен был попробовать. Дверь открыла Мария Степановна. — А это… Людочки нет, Олежек, — сказала она, глядя на него с нескрываемой жалостью. — Уехала. Вчера вечером. Собрала вещички и укатила на поезде в Москву. Говорила, что надо устраиваться, курс у Табакова скоро начинается. Олег стоял на пороге, не в силах пошевелиться. Уехала. Не попрощалась. Да и с чего бы? После того, что он ей наговорил. — Она… она ничего не передала? — с трудом выдавил он. — Ничего, милок. Только сказала, что если ты придешь… чтобы я пожелала тебе удачи. Удачи. Пустое, ничего не значащее слово — словно бы прощальный привет. Олег побрел обратно в свою комнату. Он сел на кровать и снова закурил. Но на этот раз это было не от отчаяния, а от какого-то странного, холодного оцепенения. Все было кончено. Окончательно и бесповоротно. Его мечта о Москве. Их странная, колючая, только начавшаяся история. Все было уже в прошлом. Он посмотрел на свою сумку, стоящую в углу. Завтра он уезжал. В Иркутск. В неизвестность. Один. Он понял, что Виктор Павлович был прав. Это не был конец, это было началом другого пути. Того, по которому ему предстояло идти без ее колкостей, ее смеха, ее доверчивой головы на его плече. Пути, на котором он был теперь абсолютно, совершенно и бесповоротно одинок. Он потушил сигарету, встал и начал механически собирать вещи. Впереди была дорога. Длинная, холодная и пустая. А позади оставалась лишь тихая, щемящая боль и горькое осознание того, что самые важные слова он сказал тогда, когда уже было слишком поздно.