12 глава.

Москва встретила Люсю серым осенним ливнем и оглушительной, незнакомой суетой. Вместо уютного, пропахшего гримом и пылью институтского коридора — бесконечные проспекты и холодное величие сталинских высоток. Вместо своих — поток чужих, озабоченных лиц. Она сняла угол в старой коммуналке на окраине, комнатушку с окном во двор-колодец, и впервые за все время борьбы за самостоятельность почувствовала себя до тошноты одинокой. Школа-студия МХАТ оказалась не храмом искусств, а строгим, почти казарменным учреждением с жёсткой иерархией. Олег Павлович Табаков, тот самый, чей портрет висел в их провинциальном институте, был здесь не мифическим божеством, а конкретным, плотно сбитым мужчиной с цепкими, все видящими глазами и густым, обволакивающим голосом. Он встретил ее на первом же собрании курса, обнял за плечи — жест широкий, отеческий, но его ладонь, тяжелая и горячая, задержалась на ее спине на мгновение дольше необходимого. — Гурченко, — произнес он, и его голос звучал так, будто он произносил не фамилию, а нечто более интимное. — Наконец-то моя княжна Мэри в столице. Место ваше здесь. Чувствуйте себя как дома. Сначала она не придала этому значения. Он был учителем, патриархом, его манера общения — плотская, немного грубоватая, полная подчеркнутого внимания — казалась просто стилем поведения человека, привыкшего быть в центре всеобщего обожания и раздавать направо и налево свою отеческую снисходительность. Он мог поправить ей прядь волос, коснуться руки, объясняя мизансцену, обнять за талию, представляя кому-то из важных гостей. «Моя находка», — говорил он, и его глаза, маленькие, пронзительные, лучились одобрением. Люся, оглушённая новой жизнью и тоской по Олегу, воспринимала это как часть странных московских порядков. Она была благодарна Табакову за возможность, за веру, и старалась изо всех сил, видя в его внимании лишь профессиональную заинтересованность мастера. Но за этим вниманием скрывалось нечто иное. Олег Павлович, человек с безразмерным рабочим днем, успевавший сменить десятки масок актера, директора и менеджера, в её присутствии вдруг становился сосредоточенно-нежным. Эта нежность не была платоническим восхищением талантом. Это было простое, грубое, мужское желание. Ему, привыкшему получать то, что он хочет, запала в душу эта провинциальная девчонка с её колючим нравом и беззащитностью, проступающей сквозь напускную уверенность. Он видел не актрису, а молодую, свежую женщину, и его намерения были примитивны и лишены какого бы то ни было романтического флёра. Он банально хотел её. Однажды после поздней репетиции, когда в здании никого не осталось, он пригласил её в свой кабинет — обшитое дубом помещение в Камергерском переулке, пахнущее старыми книгами, дорогим табаком и властью. — Садись, Людмила, — сказал он, указывая на кожаное кресло напротив своего массивного стола. Сам он остался стоять, прислонившись к столешнице. — Устала, я смотрю. Глаза в кучку. Москва тебя выматывает. — Ничего, Олег Павлович, я справлюсь, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла напряжённой. — Знаю, что справишься. Ты — крепкий орешек. — Он помолчал, изучая её. Потом медленно подошёл ближе, перегородив собой всё пространство. Его тень накрыла её. — Но зачем справляться в одиночку? У тебя же теперь есть я. Он протянул руку и коснулся её щеки. Жест был властным, не допускающим возражений. Его пальцы были тёплыми и шершавыми. Люся замерла, словно кролик перед удавом. В горле пересохло. Она вдруг с пугающей ясностью осознала, что все эти недели его «отеческой» заботы были лишь тонкой, искусной охотой. И теперь он решил, что пришло время пожинать плоды. — Олег Павлович… — начала она, пытаясь отклониться. — Тихо, девочка, — он наклонился ниже, и его голос стал тихим, вкрадчивым и густым, как мёд. — Ты думаешь, я просто так вытащил тебя из той общажной помойки? Таланты? Они у меня тут пачками ходят. А вот такое… — он провёл пальцем по её губам, — такое встречается редко. Давай не будем играть в недотрог. Ты взрослая девушка. И я могу дать тебе не только место в МХАТе. Его дыхание, с примесью кофе и коньяка, обожгло её лицо. В его глазах она прочитала не страсть, а спокойную, хищную уверенность. Он смотрел на неё не как на человека, а как на вещь, которую он приобрёл и теперь имеет право взять. И в этот миг, глядя в его самодовольное, ожиревшее от власти лицо, она с пронзительной остротой вспомнила Олега. Его ядовитый сарказм, его шершавые, нежные руки, его отчаянные, неумелые поцелуи. И поняла, что готова отдать всё — и Москву, и МХАТ, и благосклонность великого Табакова — лишь бы снова оказаться в той вонючей, прокуренной общаге, на полу, рядом с тем, кто был её настоящей, горькой и единственной любовью.

***

Поезд шел до Иркутска четверо суток. Олег провел их в полусне, прижавшись лбом к холодному стеклу вагона, за которым проплывали бескрайние, унылые просторы — сначала леса, потом перелески, и, наконец, плоская, серая тайга. Он почти не вставал с полки, не брился, питался всухомятку и курил, курил, курил, курил наполняя купе едким махорочным дымом. Проводница ворчала, но, встретившись с его пустым, остекленевшим взглядом, вмиг отступала, отчего-то мысленно понимая, что конкретно он сейчас мог чувствовать. Иркутск встретил его пронизывающим ветром с Ангары и запахом угольной гари. Город показался ему огромным, неуютным и чужим. Театр, в который он был распределен, располагался в старом, добротном здании с облупившимся лепным фасадом. Внутри пахло тем же, чем и везде — пылью, краской и застоявшимся воздухом. Его встретила сама директор — немолодая, уставшая женщина с пусть и довольно грубыми чертами лица, но зато добрыми, умными глазами, звали ее Анна Петровна. — Меньшиков, — сказала она, окинув его быстрым, оценивающим взглядом, с головы до ног, задержавшись на небритой щеке и помятом воротнике. — Из столичных. — Я не из Москвы, — отозвался Олег сухо. — Из Подмосковья. — Ну, даже если так, давайте посмотрим, что вы за птица. У нас тут не МХАТ, сами понимаете. Работать придется много. Его представили труппе. Человек двадцать актеров разного возраста и степени таланта смотрели на нового гастролера из Подмосковья с любопытством, скрытым под маской равнодушия. Пожилые — с подозрением, молодые — с нескрываемой завистью. Олег молча кивал, пожимал протянутые руки, чувствуя себя не живым человеком, а экспонатом, привезенным для обозрения. Ему дали комнату в театральном общежитии — казенное помещение с железной кроватью, старым письменным столом и видавшим виды креслом. Олег бросил свою сумку в угол, сел на кровать и закурил. Первую из многих тысяч сигарет, которые ему предстояло выкурить здесь, в этой комнате, в попытке заглушить то, что разъедало его изнутри. Через неделю начались репетиции нового спектакля. Ставили «На дне» Горького. Олегу досталась роль Сатина. Режиссером был молодой, амбициозный выпускник ГИТИСа по имени Игорь. Он был полон дерзких замыслов и постоянно спорил с ветеранами труппы. Репетиции шли тяжело. Олег, привыкший к энергетике своего курса, к мгновенному отклику Люси, не мог сыграться с новыми партнерами. Актер, игравший Луку, был талантлив, но медлителен и тягучен. Актриса, исполнявшая роль Насти, переигрывала, ее истерики были фальшивыми и наигранными. Олег чувствовал себя скованным, деревянным. Его знаменитая мощь, его «нерв», о котором говорил и Виктор Павлович, и Табаков, куда-то испарились. Он выходил на сцену и произносил свой монолог о человеке — тот самый, который всегда вызывал у зрителей мурашки, — и слышал, как его голос звучит плоско и бесцветно. — Меньшиков, что с тобой? — останавливал его Игорь. — Ты же Сатин! Разбитый, но гордый! А ты читаешь это, как сводку погоды! Дай мне огня! Дай мне боли! Олег молча кивал, закуривал прямо в зале, делал глубокую затяжку и пробовал снова. Но внутри была лишь пустота. Он пытался нащупать своего Сатина, найти в нем ту самую «изнанку», которую когда-то хвалили в его Печорине, но натыкался на собственную, непролазную тоску. Он возвращался в свою комнату поздно, часто выпив с кем-нибудь из актеров в ближайшей забегаловке. Но даже алкоголь не помогал. Он лишь на время притуплял остроту боли, а наутро она возвращалась, еще более явственной и гнетущей. По ночам, лежа в своей казенной кровати, он смотрел в потолок и вспоминал. Вспоминал ее смех. Ее волосы. Ее глаза, полные слез в тот последний вечер. Он прокручивал в голове их диалоги, их споры, их ночь вместе. Он представлял, что она делает сейчас в Москве. Как она репетирует в знаменитых стенах МХАТа. Как на нее смотрит Табаков. Эта мысль обжигала его изнутри, вызывая приступы дикой, беспомощной ревности. Он стал замкнутым, необщительным. На предложения сходить куда-нибудь или просто посидеть в гримерке отвечал отказом. Он стал призраком театра — приходил на репетиции, молча делал свою работу, курил в углу, уходил. Коллеги сперва пытались его «расшевелить», но, поняв, что это бесполезно, оставили его в покое. Единственным его постоянным спутником был табачный дым. Он курил везде: в гримерке, на сцене, в своей комнате, на улице. Сигареты стали его единственным утешением, ритуалом, способом заполнить паузы и заглушить голос, который без устали твердил ему, что его жизнь кончена, что он оказался на дне, с которого уже не подняться. И что самое страшное — он оказался там один.