13 глава.

Прошли недели, слившиеся в одну сплошную, серую полосу. Олег существовал на автомате: репетиция — сигарета — сон — репетиция. Его Сатин так и оставался красивой, но безжизненной оболочкой. Он выходил на сцену, произносил слова, двигался по указанным мизансценам, но внутри была лишь вакуумная, звенящая пустота. Коллеги окончательно махнули на него рукой. Он стал призраком, мрачным и молчаливым элементом театрального интерьера. Однажды, после особенно вялой и беспомощной репетиции, когда Олег, уже закуривая, направлялся к выходу, его грубо окликнули. — Меньшиков! Ко мне подойди! — голос Анны Петровны, обычно ровный и сдержанный, прозвучал как удар хлыста. Она стояла в своем кабинете, прислонившись к столу, скрестив на груди руки. Ее лицо было не уставшим, а собранным и жестким, как у командира перед атакой. — Закрой дверь, — скомандовала она. Олег машинально выполнил приказ. — Садись, — кивнула она на стул. Олег сел, чувству себя школьником, вызванным на ковер к строгому директору. Анна Петровна медленно прошлась по кабинету, остановилась напротив него и уставилась на него прямым, спокойным взглядом. — Значит, слушай сюда, Меньшиков — ее голос был тихим, каждое слово впивалось в кожу, как игла. — Я видела твое дело. Видела записи твоего «Героя нашего времени». Я знаю, на что ты способен. А то, что ты здесь устроил — это не работа. Это плевок в лицо. Мне. Труппе. И, в первую очередь, самому себе. Олег попытался что-то сказать, но она резко оборвала его, ударив ладонью по столу. — Молчи! Я не для разговоров тебя вызвала! Я тебе сейчас ставлю ультиматум. Либо ты завтра же, с утра, начинаешь работать как проклятый, либо берешь свой чемодан и едешь отсюда к чертовой матери! Мне тут нытики не нужны! Театр — не приют для сирых и убогих! Здесь работают в полную силу, а не ноют на каждом шагу! Она смотрела на него, в ее глазах не было ни жалости, ни сочувствия. Была лишь стальная, неумолимая требовательность. И в этой требовательности была какая-то странная, суровая вера. В одно мгновение в Олеге что-то щелкнуло. Словно мощный электрический разряд прошел сквозь его апатию, выжигая ее дотла. Эти слова — «нытики», «сирые и убогие» — ударили в самое больное, в его уязвленную гордость. Он вдруг с абсолютной ясностью увидел себя со стороны — жалкого, захлебнувшегося в собственом поражении, тухнущего в провинциальной дыре. И этот вид вызвал в нем не боль, а яростный, почти звериный протест. Его сжатые кулаки разжались. Спина сама собой выпрямилась. Он поднял голову и впервые за долгие недели встретился с чьим-то взглядом по-настоящему эмоционально. Его собственный голос, когда он наконец заговорил, прозвучал хрипло, твердо, а главное уверенно: — Я вас понял. Больше он ничего не сказал. Только и сделал, что развернулся и вышел из кабинета.

***

На следующее утро он пришел в театр за час до начала репетиций. Он прошел к главному залу, все еще пустому и темному, и сел на одно из зрительских кресел. Он сидел и смотрел на залитый утренним светом помост. Он не курил. Он просто смотрел и думал. Вспоминал каждое слово Табакова не как приговор, а как диагноз. «Сильный, техничный, но не уникальный». Что такое уникальность? Это не данность. Это то, что выковывается. В том числе и здесь, на этой провинциальной сцене. Когда пришли остальные, они не узнали Меньшикова — он не был молчаливым и отрешенным, он был сосредоточен. На репетиции он не просто отыгрывал номер. Он требовал. Он останавливался, переигрывал один и тот же эпизод по десять раз, выискивая новые краски, новые интонации. Он начал разговаривать с партнерами. Не свысока, а как с коллегами. Сперва те смотрели на него с удивлением, но постепенно втянулись. Его энергия, долгое время тлевшая под спудом отчаяния, начала заражать и других. Он перестал бесцельно скитаться по городу после репетиций. Он оставался в театре. Работал над ролью в гримерке, прописывал мизансцены, репетировал монологи перед зеркалом. Сигареты остались, но теперь он курил не от тоски, а от сосредоточенности, делая перерывы в работе. Он начал потихоньку оживать. Не сразу. Сначала это были лишь внешние проявления — более уверенная походка, прямой взгляд. Но постепенно жизнь начала возвращаться и внутрь. Он снова начал чувствовать вкус еды, замечать красоту иркутских улиц, покрытых инеем, слышать шум Ангары. Боль никуда не делась, она просто отступила, уступив место делу. Он понял простую и жестокую истину, которую донесла до него Анна Петровна: театр не терпит слабости. Он либо лечит работой, либо вышвыривает вон. И Олег выбрал лечение. Он еще не был счастлив. Рана, оставленная Люсей и разрушенными мечтами, все еще кровоточила. Но теперь у него было оружие против отчаяния — тяжелый, ежедневный, целительный труд. И в этом труде он заново открывал самого себя. Не того, кого похвалил Табаков, и не того, кого отвергли. А того, кем он мог стать здесь и сейчас. И в этом открытии была горькая, но настоящая сила.

***

Школа-студия МХАТ оказалась не тем сияющим храмом искусств, каким она представлялась из провинции. Это была жесткая, почти казарменная система, где каждый шаг, каждый вздох был подчинен строгой иерархии и неумолимой воле мастеров. И над всем этим царил Олег Павлович Табаков. Великий и ужасный. Первые недели Люся жила в состоянии перманентного стресса и восторга. Ей, провинциальной студентке, приходилось доказывать снова и снова, что ее место здесь не случайность. Она работала до изнеможения, ловила каждое слово педагогов, потелa на тренировках и репетициях. Табаков наблюдал за ней с отеческой, чуть утомленной улыбкой. Его внимание было лестным — он мог подойти после этюда, положить руку ей на плечо и что-то посоветовать, в такие моменты его густой, бархатный голос звучал прямо над ее ухом. Она благодарно кивала, приписывая его особенную, чуть лишнюю нежность к ней исключительно профессиональной заинтересованности. Но постепенно атмосфера стала меняться. Его прикосновения становились дольше, настойчивее. Взгляд, который раньше оценивал работу, теперь оценивал ее саму — фигуру, изгиб шеи, линию бедра. Он стал искать с ней уединения — задерживал после общих репетиций под предлогом разбора роли, приглашал в свой знаменитый кабинет в Камергерском переулке выпить чаю и поговорить «о жизни и искусстве». Люся чувствовала растущую неловкость. Его комплименты становились все менее профессиональными и все более личными. Он говорил о ее обаянии, о какой-то «звериной грации», о том, что такие, как она, рождаются раз в столетие. Она пыталась отшучиваться, переводить разговор на работу, но он мягко и неуклонно возвращал все на круги своя. Она ощущала себя мухой, медленно и верно затягиваемой в паутину, сплетенную из лести, власти и своего же собственного страха все потерять. И вот настал один из вечеров. Репетиция затянулась, в здании никого не осталось. Табаков, как обычно, предложил пройти в его кабинет. — Люсенька, нужно кое-что обсудить. Насчет твоей роли в отрывке. Кабинет был погружен в полумрак, горела только настольная лампа, отбрасывая гигантские тени на стены, заставленные книжными стеллажами. Пахло дорогим кожаным переплетом, коньяком и явно не дешёвым табаком. Олег Павлович разлил по бокалам коньяк, протянул один ей и улыбнулся. — За тебя, моя милая, — сказал он. Она увидела, как в его глазах плескалось нечто тяжелое, влажное, уверенное. Они выпили. Люся чувствовала, как спирт разливается по телу жаркой волной, но это не согревало ее — внутри был ледяной ком. Он подошел вплотную, взял ее подбородок в свои короткие, сильные пальцы. — Устала, я смотрю. Напряжена. Тебе нужно расслабиться, девочка. Позволь мне помочь. Она попыталась отстраниться, пробормотать что-то о том, что ей пора, но он был уже слишком близко. Его руки обхватили ее, притянули к себе. Он был невысок, но невероятно силен. Его губы, влажные и настойчивые, прижались к ее губам, заставляя ее голову запрокинуться. И тут с ней случилось странное. Вместо того чтобы оттолкнуть его, закричать, дать пощечину — все ее тело обмякло. Внутри поднялась волна такого омерзения, такой тошноты, что не было сил даже на сопротивление. Она почувствовала себя не живым человеком, а куклой, манекеном, с которым можно делать все, что угодно. Ее воля, ее «я» куда-то ушли, оставив лишь пустую, безвольную оболочку. Он вел ее к широкому кожаному дивану, и она шла, не сопротивляясь. Ее платье оказалось расстегнутым, его руки, шершавые и цепкие, скользили по ее коже, и каждый их след был будто бы выжжен раскаленным железом. Она лежала, уставившись в темный потолок, и думала о совершенно посторонних вещах — о том, какая погода была в ее родном городе в Подмосковье, о том, не забыла ли выключить она утюг в общежитии. Это был единственный способ не сойти с ума. Его тело, плотное, потное, давило на нее. Дыхание с хрипом вырывалось из его груди. Она чувствовала боль, физическое насилие, грубый, животный акт обладания. В ее ушах стоял звон. Она не плакала. Она просто ждала, когда это кончится, мысленно надеясь на то, что это случится как можно скорее. Когда он наконец отпустил ее, она молча поднялась с дивана, не глядя на него, собрала свою одежду. Он, запыхавшийся, сидел на краю и закуривал сигарету, смотря на нее с видом хозяина, удовлетворившего свою похоть. — Ничего, привыкнешь, — сказал он хрипло. — У меня все лучшие девочки через это проходят. Люся не ответила. Она вышла из кабинета, прошла по темным коридорам и вышла на улицу. Ночь была холодной и сырой. Она дошла до своего общежития, поднялась в свою комнату, никого не видя и не слыша. Первым делом она зашла в крошечный, заляпанный санузел, включила душ. Вода была горячей, обжигающей, но она этого не замечала. Она скинула с себя платье — то самое, в котором он к ней прикасался, — и забралась под струи. Она взяла жесткую мочалку и кусок мыла и начала тереть. Сначала просто быстро, потом все яростнее, с остервенением. Она терла кожу, пытаясь содрать с нее тот самый, невидимый, липкий налет, который оставили его прикосновения. Она водила мочалкой по плечам, по груди, по бедрам, по спине, пока кожа не покраснела и не начала саднить. Но ощущение гадливости, мерзости, клейма не проходило. Оно было не снаружи. Оно было внутри, въелось в самую ее суть, в душу. Она прислонилась лбом к холодной кафельной плитке и простояла так долго, пока вода не стала просто бесцветной: ни холодной, ни горячей, попросту никакой. Дрожь пробирала ее все сильнее, но внутри по-прежнему было пусто и холодно. Она понимала, что смыть это невозможно. Что бы она ни делала, эта грязь, это чувство собственной унизительной слабости и продажности останется с ней навсегда. Она была больше не многообещающей актрисой. Она была вещью, которой воспользовались. И этот ярлык, поставленный рукой великого мастера, жёг ее куда сильнее, чем любая кровоточащая рана из всех тех, что уже имелись сейчас на ее коже.