14 глава.

Месяцы складывались в годы, тягучие и однообразные, как будто кто-то выкрасил ее жизнь в одинаковый оттенок серой московской мглы. Учеба в школе-студии МХАТ превратилась из мечты в рутину, отточенную до автоматизма. Люся научилась многому: владеть голосом так, чтобы он летел на галерку, выстраивать пластику, растворяться в роли. Но самое главное — она научилась надевать маску. Маску уверенной, перспективной актрисы, на которую приятно посмотреть и с которой приятно работать. Ее приняли в один из известных московских театров, не в самый главный, но с хорошей репутацией. Она играла небольшие, но заметные роли, получала похвалы от критиков. Внешне ее жизнь была образцовой карьерой провинциалки, сделавшей себя сама. Она сняла маленькую, но отдельную квартирку, обставила ее по своему вкусу, завела нужные знакомства. Но по ночам, возвращаясь со спектакля, она запиралась в ванной и подолгу стояла под душем, хотя прошли уже годы. Вода не могла смыть память кожи. Тот вечер в кабинете Табакова навсегда остался в ней грязным, липким шрамом на душе. Она больше никогда не оставалась с ним наедине, научилась ловко уходить от его «отеческих» объятий, но тень его власти и того унижения висела над ней постоянно. Она чувствовала себя не актрисой, а вещью, купленной по сходной цене. Однажды поздним вечером, возвращаясь на такси с репетиции, она заметила, что водитель машинально включил стоящий на панельке небольшой радиоприемник. Он слушал какую-то культурную программу. Диктор с приятным баритоном рассказывал о ярких событиях в театральной жизни страны. Люся смотрела в окно на мелькающие огни Садового кольца, почти не вслушиваясь. И вдруг одно имя заставило ее вздрогнуть, словно от удара током. — …и, конечно, нельзя не отметить феноменальный успех Иркутского драматического театра на недавнем фестивале в Красноярске. Особенно критики выделили спектакль «На дне» в постановке молодого режиссера Игоря Васильева. Блестящую игру труппы, и в особенности — мощнейшее, пронзительное исполнение роли Сатина актером Олегом Меньшиковым. По словам обозревателей, Меньшиков, забытый столичными критиками, переживает настоящее творческое рождение в провинции. Его Сатин — это не горьковский босяк, а современный трагический герой, человек на разломе… Таксист что-то пробурчал, переключая волну, но Люся уже не слышала. Слова «Олег Меньшиков» прозвучали для нее как взрыв. Сердце не просто ёкнуло — оно пропустило несколько ударов, замерло, а потом забилось с такой бешеной силой, что в ушах зазвенело. Перед глазами поплыли огни фонарей. Она снова увидела его. Не того разбитого, опустошенного парня в прокуренной комнате общежития, а того, каким он был на сцене их института — язвительного, гениального, живого. Того, чьи прикосновения обжигали, а не оскверняли. Того, кто смотрел на нее не как на вещь, а как на равную, пусть и через призму вечной вражды. И вдруг ее собственная, внешне успешная московская жизнь предстала перед ней в своем истинном свете. Блестящая, но пустая скорлупа. Карьера, купленная ценой собственного достоинства. Одиночество в самой гуще шумного города. У нее был театр, но не было команды. Были поклонники, но не было друзей. Было прошлое с человеком, которого она, возможно, любила, и настоящее — с гнетущим чувством собственной продажности. А он… он там. В далеком, холодном Иркутске. Он не сломался. Он нашел в себе силы не просто выжить, а родиться заново. Без протекций, без высоких покровителей, без унизительных сделок с совестью. Он делал свое дело. И добился успеха, который был честным, выстраданным, настоящим. Ощущение одиночества накрыло ее с такой силой, что она невольно обхватила себя руками, пытаясь сдержать дрожь. Она сидела в уютном салоне такси, в самом сердце столицы, окруженная людьми, славой, возможностями, и чувствовала себя абсолютно одинокой, потерянной и грязной по сравнению с ним, с тем, кто играл Горького где-то на краю света. Она вспомнила его последние слова, те, что вырвались у него в приступе ярости и боли. «Размазневое сопливое сочувствие». Возможно, он был прав. Тогда, в тот вечер, она действительно пришла к нему не как равная, а как благодетельница, почти что жалующая. А он, даже в своем падении, оставался собой — гордым и яростным. «Олег… — прошептала она беззвучно, глядя на свое отражение в темном стекле. — Прости меня». Но было уже поздно. Их пути разошлись навсегда. Она осталась в своей позолоченной клетке Москвы, а он — в своей честной, суровой сибирской ссылке. И та боль, что она чувствовала сейчас, была куда острее и горше, чем все, что ей пришлось пережить в кабинете у Табакова. Потому что это была боль от осознания того, что самое ценное она добровольно променяла на блестящую, но фальшивую безделушку. И этот выбор уже ничто не могло исправить.

***

Будни Олега в Иркутском театре стали его новой реальностью, суровой, но честной. Подъем затемно, крепкий чай в пустой гримерке, пока другие еще спят, и монотонная, почти монашеская работа над ролью. Он не просто учил текст — он вживался в шкуру своих персонажей, выискивая в них ту самую «изнанку», которую когда-то в нем отметил, но не принял Табаков. Театр из места службы превратился для него в единственное убежище, где он мог не думать ни о чем, кроме дела. Прошел уже почти год с тех пор, как Анна Петровна поставила его на место. Он стал своим в труппе. Его перестали воспринимать как столичного выскочку, увидев в нем прежде всего невероятно трудолюбивого и одержимого профессией коллегу. После удачного красноярского фестиваля, где его Сатина наконец заметили, в театре воцарилась атмосфера приподнятого настроения. Как-то вечером, после удачного спектакля, труппа собралась в тесной гримерке, которую делили несколько артистов. Достали кто что мог — бутерброды с копченой омулевой икрой, бутылку дешевого портвейна «Агдам», пачку «Беломора». Шумно, по-свойски, обсуждали прошедший показ, делились сплетнями. Олег сидел в углу на табуретке, курил и молча слушал. Было тепло и по-домашнему уютно. Разговор, как это часто бывает, перекинулся на московские театры, на знаменитостей. — Ну, Штирлиц наш, Тихонов — это да, — говорил седовласый бутафор, разливая портвейн по граненым стаканам. — Мужик что надо. Актёр от бога. А вот этот… Табаков-то, ну Шелленберг его, в МХАТЕ что ли? — Табаков, он ж в своем театре теперь, да и в студии рулит, — вставил кто-то из молодых актеров. — Говорят, мастер, конечно, крутой, но… бабник еще тот. В гримерке засмеялись. Олег насторожился, но не подал вида, только потяжелевший взгляд уставился в сигарету. — А что, нормальный мужик! — хихикнул осветитель, толстый и вечно потеющий мужчина по имени Толя. — Студенток своих, слыхал я, очень даже любит ломать. По-взрослому, понимаешь? В воздухе повисло знакомое, похабное оживление. Олег почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Чего… любит ломать? — едва ли не перебил его Олег. — Это как? — спросил он, и его собственный голос прозвучал для него странно отстраненно. Толя фыркнул, глотнул портвейна и обвел присутствующих довольным взглядом человека, выдающего пикантную новость. — Ну, а как еще, Олег? Как мужик может девчонку-то сломать? Говорят, без этого его юным девчонкам ни одна путная роль не светит. Громкий, гогочущий смех оглушил Олега. Он сидел, не двигаясь, и смотрел в одну точку. И вдруг в его сознании, с абсолютной, кристальной ясностью, возникла картина. Не абстрактная «девчонка», а она. Люся. Ее хрупкие плечи. Ее упрямые глаза, в которых плескался то вызов, то беззащитность. И он представил ее… здесь. В таком же кабинете. Перед этим самым Табаковым. С его тяжелыми, цепкими руками. С его густым, обволакивающим голосом, который сейчас звучал в его памяти не как голос Мастера, а как голос хищника. Внутри у него что-то сломалось. Не с грохотом, а с тихим, стеклянным хрустом. Это было не чувство ревности. Это было нечто большее, более примитивное и страшное. Чувство осквернения. Осквернения самого святого, что у него осталось от той, прошлой жизни. Чувство яростной, беспомощной жалости. И дикой, неконтролируемой злобы. Он увидел ее не как успешную московскую актрису, а как ту самую Люську, которая боялась темноты в общаге, которая не умела готовить, которая доверчиво прижалась к его плечу в ту единственную ночь. И представил, как эта ее хрупкость, это ее наивное упрямство сталкиваются с циничной, отработанной мощью человека, для которого она — всего лишь очередная юная добыча. Его тошнило. Буквально. Горло сжал спазм. Шумная гримерка, смех, разговоры — все это отдалилось, превратилось в глухой, неприятный гул. Он встал. Ноги были ватными. — Я… я пойду, — пробормотал он, не глядя ни на кого. — Ты куда, Меньшиков? Еще же полбутылки осталось! — крикнул ему вслед Толя. Но Олег уже вышел в коридор. Он прошел несколько шагов и прислонился лбом к прохладной, шершавой стене. Дышал тяжело и прерывисто, пытаясь подавить подкатывающую тошноту и дикое желание закричать, что-то разбить, кого-то ударить. «Люся… — пронеслось в его голове. — Неужели и тебя?..» Эта мысль была хуже любого приговора. Хуже отказа из МХАТа. Хуже одиночества и тоски. Потому что это означало, что он не смог ее защитить. Ни тогда, когда она была рядом, оскорбив ее своими словами. Ни теперь, когда она была далеко. Он был здесь, в Сибири, и был абсолютно бессилен против той грязи, в которую она, возможно, была втянута там, в блестящей Москве. Он так и простоял несколько минут, пока дрожь в коленях не утихла. Потом медленно побрел по пустому, темному коридору к выходу. Он вышел на улицу. Ночь была морозной и ясной. Мириады звезд, невидимых в Москве, сияли над Иркутском. Но Олег не видел их красоты. Он видел только одно — образ девушки с глазами, полными слез, которую на его глазах ломали. И с этим осознанием ему предстояло жить дальше.