15 глава.

Прошло несколько недель после того вечера в гримерке. Это были недели, которые Олег прожил как в лихорадочном бреду — образ Люси, унижаемой Табаковым, не давал ему покоя. Это была уже не тоска по утраченному, а нечто иное — яростное, неконтролируемое чувство необходимости увидеть ее. Убедиться, что с ней все в порядке. Тогда он решил — ему обязательно нужно ехать к ней. Олег не помнил дороги до Москвы. Три дня в поезде прошли в каком-то туманном оцепенении, между сном и явью, где перед ним постоянно стоял образ Люси — не той успешной актрисы, а той самой, чью хрупкость он так ясно, так болезненно представил. Он не строил планов. Он просто знал, что должен ее увидеть. Убедиться, что с ней все в порядке. Сказать… Он сам не знал, что. Возможно, просто извиниться за те последние, чудовищные слова, что выпалил ей тогда, в их последнюю встречу. Через старых, еще институтских знакомых, он с трудом выяснил, в каком театре она играет. Пусть не в самом главном, но в довольно солидном. Он пришел туда под вечер, перед началом спектакля. Фойе было заполнено нарядной публикой, пахло дорогими духами. Олег, в своем выглядящем не особо презентабельно провинциальном пальто, чувствовал себя чужим и неуместным. Стоило ему наскоро пробежаться взглядом по всем присутствующим, он тут же увидел ее. Она стояла в стороне от основного потока, у высокой колонны, разговаривая с немолодым, импозантным мужчиной в очках — вероятно, режиссером или критиком. Олег замер, спрятавшись в тени у входа. Сердце заколотилось с такой силой, что он почувствовал его стук в висках. Она изменилась. Черты лица стали острее, взрослее. В осанке, в жестах появилась та самая мхатовская элегантность и легкая, почти неуловимая театральность. Она была невероятно красивой и до боли чужой. Их разговор долетал до него обрывками. Сначала говорили о роли, о каких-то технических моментах. Потом мужчина что-то спросил, улыбаясь. Олег не разобрал вопроса, но услышал ее ответ. Сначала смех — легкий, немного искусственный. Он прекрасно знал этот смех — такой бывает только у актеров во время светских бесед, когда присутствует острая необходимость держать лицо. — Ой, Иван Петрович, не смешите меня! — донесся ее голос, звонкий и уверенный. — Меньшиков? Тот самый, что в Иркутске пропадает? Олег застыл, словно его окатили ледяной водой. — Ну, вот вы говорите, была какая-то история в институте, — продолжала она с той же легкой, снисходительной насмешкой в голосе. — Говорили, мол, роман у нас, или ещё что-то. Да не было ничего! Ну, флирт, мальчишеские заигрывания. Где я, а где он? Он — в своей провинциальной дыре, а я — здесь. И никогда у нас с ним ничего не было, поверьте. Она снова рассмеялась, этот смех вонзился Олегу в самое сердце, разрывая его на части. Он стоял, как вкопанный, не в силах пошевелиться. Все, что он представлял, все его тревоги, его боль, его жалкие попытки найти оправдание ее возможному падению — все это рассыпалось в прах, уничтоженное ее легким, ядовитым смешком. Она не была жертвой. Она была палачом. И сейчас она спокойно вытерла о него ноги, как о придверный коврик. Что-то медленно и необратимо разбилось внутри его души. Не боль, а последняя надежда. Последнее тепло, которое он о ней помнил и которое теплилось в его душе, когда он о ней вспоминал. Осталась лишь горькая, концентрированная ярость и леденящее всё внутри спокойствие. Он сделал шаг из тени. Его движение было настолько резким и неожиданным, что Люся и ее собеседник невольно обернулись. Олег не смотрел на мужчину. Его взгляд, тяжелый и острый, как отточенная сталь, был прикован к Люсе. Ее улыбка мгновенно сползла с лица, сменившись шоком, а затем — паническим, животным страхом. Она узнала его. Узнала и похолодела. Олег остановился в двух шагах от нее. В фойе наступила тишина, несколько человек замерли, почуяв неладное. Он не кричал. Не рыдал. Он сказал всего одну фразу. Его голос был тихим, хриплым от сдерживаемых эмоций, и от этого каждое слово звучало еще ядовитее и отчетливее, падая, как капли кислоты на хрупкую поверхность. — Рад, что ты в порядке, княжна Мэри. Я уж было думал тебя спасать, а ты, — его губы тронула горькая усмешка. — А ты и сама прекрасно справляешься. Что ж, желаю и дальше так же виртуозно играть каждую из своих ролей. Он не стал ждать ответа, не стал смотреть на ее побелевшее, искаженное ужасом и стыдом лицо. Он развернулся и пошел к выходу твердым, мерным шагом. Его спина была прямой, плечи — расправлены. Он уходил из ее жизни. Навсегда. И на этот раз он уносил с собой не боль отвергнутого влюбленного, а холодное презрение человека, который наконец-то увидел правду. И эта правда освобождала его, оставляя после себя лишь горький пепел и ледяную пустоту. Олег вышел на холодную московскую улицу, и первое, что он сделал — судорожно закурил. Руки его тряслись, но внутри царила ледяная пустота. Он сказал всё, что хотел. Выпустил отравленную стрелу, которая годами копилась в его душе, и теперь чувствовал лишь опустошение. А в фойе театра, меж тем, повисла гробовая тишина. Актеры, свидетели сцены, неловко переглядывались и поспешно ретировались, оставив Люсю одну. Она стояла неподвижно, глядя в ту точку, где только что стоял Олег. Ее лицо было маской, но под этой маской бушевал ураган. Слова Олега вонзились в нее точнее любого ножа. Она медленно, как какой-то робот, повернулась и пошла в свою гримерку, запираясь на ключ. Только оставшись одна, она позволила себе дать слабину. Ее руки, став холодными, мелко задрожали. Она сжала виски пальцами, пытаясь выдавить из головы его голос, полный холодного презрения. А ведь она лгала. Причина ее лжи была уродлива и проста — всего за полчаса до его появления она вышла от художественного руководителя театра. Разговор был тяжелым и откровенным. Ей прямо сказали: «Людмила, вы талантливы, но вокруг вас слишком много сплетен. О ваших связях, о каком-то бурном романе. Это не соответствует образу актрисы нашей труппы, с этим нужно что-то делать. Или вы проводите черту, или мы будем вынуждены пересмотреть ваш контракт». Испуг был мгновенным и всепоглощающим. Она панически боялась потерять все, что с таким трудом и такой ценой построила. Страх оказался сильнее памяти, сильнее чувств, сильнее её души — сильнее самой себя. И когда коллега заговорил об Олеге, этот животный ужас перед увольнением, перед позором, перед падением заставил ее открыть рот и начать лгать. Лгать громко, цинично и убедительно. Она решила отречься от него публично, чтобы раз и навсегда отрезать свое прошлое и доказать лояльность новым правилам игры. Но она не знала, что он стоит за ее спиной. Она не знала, что каждое ее слово вонзается в него, как нож. И когда он произнес свою фразу о душе, она поняла — она не просто отреклась от него, она собственными руками уничтожила последнее, что связывало ее с тем миром, где она была настоящей. С миром, где были живы ее чувства и ее душа. Она опустилась на стул перед гримерным зеркалом и уставилась на свое отражение. Из зеркала на нее смотрела актриса с безупречной репутацией и пустой душой. Она говорила, что между ничего не была, но была одна-единственная ночь, память о которой грела ее в самые отчаянные московские вечера. Она говорила, что он ей безразличен, но мысль о нем была единственным светлым пятном в этой жизни, построенной на компромиссах и вечной лжи. Она солгала не потому что не чувствовала ничего. Она солгала потому что чувствовала слишком сильно. Потому что мысль о нем была единственной чистой и настоящей вещью в ее нынешней жизни, и она осквернила ее, чтобы сохранить свое шаткое положение под театральным солнцем. Гурченко закрыла лицо руками. Но рыданий не было. Была лишь тихая, всесокрушающая ярость — на себя, на Табакова, на этот театр, на всю эту систему, которая заставила ее отречься от самой себя.