16 глава.

После тех слов, брошенных Люсей, прошло ещё несколько дней. Никакого желания находиться в этом, словно бы проклятом городе, у Олега не было и он уехал обратно в Иркутск. Годы в Иркутске медленно, но верно, складывались в десятилетие. Но и эти десять лет стали для Олега не ссылкой, а закалкой. Он больше не был тем подающим надежды юношей, чей талант признали «техничным, но не уникальным». Он стал мастером. Его работа была выстрадана, его персонажи дышали такой подлинной болью и такой яростной жизненной силой, что неискушенная провинциальная публика замирала, а потом взрывалась овациями. Он научился обходиться без одобрения столичных критиков. Его мир сузился до сцены, гримерки и своей комнаты, и в этом мире его абсолютно все устраивало. Однажды, после особенно мощного спектакля «На дне», где его Сатин был не философствующим босяком, а пророком отчаяния, к нему за кулисы зашел незнакомый человек. Мужчина лет пятидесяти, с умными, уставшими глазами и спокойной манерой держаться. — Меньшиков? — спросил он. — Я Алексей Сергеевич Воронов. Художественный руководитель театра «Современник». Олег кивнул, вытирая полотенцем пот со лба. Имя было на слуху, «Современник» был одним из тех московских театров, о которых он когда-то мечтал, но уже давно перестал думать. — Смотрел ваш спектакль, — продолжил Воронов, не отводя от Олега изучающего взгляда. — Сильно. Очень сильно. Не та мощь, что рубит с плеча, а та, что давит тисками. Откуда это у вас? Олег пожал плечами, закуривая прямо в гримерке: — Из жизни, Алексей Сергеевич. Сибирь учит не суетиться. — В Москве тоже есть чему поучиться, — Воронов усмехнулся. — Хотя суеты, да, хватает. Слушайте, у меня к вам предложение. Переезжайте к нам. У нас как раз ушел характерный актер на ваш амплуа. Если дадите согласие — место ваше. Олег хотел было отказаться — Москва ассоциировалась у него с болью, с поражением, с Люсей, с тем самым фойе и ее ледяными словами. Но что-то внутри него дрогнуло. Не тщеславие, нет. Профессиональный азарт, голод. Он понял, что исчерпал провинциальную сцену, что он топчется на месте, как бы виртуозно это ни выглядело. Ему нужен был новый вызов, другой уровень. — Ладно, — коротко бросил он. — Попробуем. Переезд в Москву был похож на попадание в другой мир. Тот же самый, что и раньше, но увиденный новыми, взрослыми глазами. Да, здесь было больше суеты, карьеризма, липких взглядов. Но вместе с тем здесь была и невероятная, пульсирующая творческая энергия. Десятки театров, сотни премьер, бесконечные дискуссии, мастер-классы, гастроли мировых звезд. То, о чем в Иркутске только читали в журналах, здесь происходило на соседней улице. Его приняли в труппу «Современника» настороженно. Смотрели на «сибиряка» как на диковинку. Но первая же его работа — роль в сложной, психологической драме одного молодого драматурга — заставила всех замолчать. Его манера, отточенная в провинции, где не было места позерству и нужно было доносить правду до последнего ряда галерки, здесь, в камерной атмосфере «Современника», сработала как разорвавшаяся бомба. Это была не игра, а проживание. Его герой был настолько настоящим, так физически ощутимо страдал и любил на сцене, что зрители в первых рядах при прммотре невольно задерживали дыхание и не могли отвести взгляд. Олег с головой окунулся в московскую театральную жизнь. Он ходил на спектакли коллег, впитывая новые техники, спорил с режиссерами, часами просиживал в библиотеке, изучая современную драматургию. Он увидел, насколько театр в столице был другим — более интеллектуальным, экспериментальным, смелым. Здесь можно было ошибаться, искать, пробовать то, о чем в Иркутске и помыслить не могли. Он не искал встреч с Люсей. Более того, он сознательно избегал театров, где она могла работать. Та боль, что причинила ему их последняя встреча, превратилась в некий холодный, отстраненный урок. Он понял, что они с ней были людьми из разных систем координат. Он выжил и окреп в суровой, но честной провинциальной школе. Она — сломалась и приспособилась в школе столичной, с ее подковерными играми и необходимостью платить по счетам. Иногда, проходя по улице, он ловил себя на том, что ищет ее лицо в толпе. Но это было не из желания встретиться, а скорее из профессионального интереса. По крайней мере, он старательно убеждал себя в этом. Ему было любопытно — что осталось от той Люськи, с которой он спорил до хрипоты на репетициях Лермонтова? Увидел ли он тогда, в том фойе, окончательный результат, или под маской циничной актрисы все еще тлела до боли знакомая ему искра? Он не знал ответа. Да и не стремился его найти. У него была своя жизнь. Сцена «Современника» стала его новым домом, его новой любовью. Он снова был в Москве, но на сей раз он стоял на своей земле. На земле, которую он не выпросил, а заслужил своим трудом, своим талантом, прошедшим сибирскую закалку. И это ощущение было куда ценнее любого столичного признания.

***

Прошло несколько месяцев с тех пор, как Олег Меньшиков стал частью московской театральной жизни. Слухи о «сибиряке с железной хваткой» из «Современника» понемногу поползли по городу. Его имя уже не было абсолютно неизвестным, о нем писали в театральных обозрениях, пусть и без былого пафоса, но с уважительным интересом. Люся жила в своем привычном ритме: репетиции, спектакли, светские рауты, которые она терпеть не могла, но вынуждена была посещать. Она научилась быть невидимой за своей профессиональной маской, и только по ночам, в тишине своей квартиры, позволяла себе вспоминать. Вспоминать его и тот ужасный вечер, когда он услышал ее ложь. Как-то раз, переодеваясь в гримерке после спектакля, ее новая подруга и коллега по цеху, жизнерадостная и немного легкомысленная Катя, без умолку оживленно тараторила: — Люсь, а давай куда-нибудь сходим в выходной? Вот, слышала, в «Современнике» новый спектакль, какой-то экспериментальный… И главное — там сейчас новый актер гремит! Этот…как его… Меньшиков, кажется! Говорят, просто потрясающий. Пойдем, посмотрим на восходящую звезду? У Люси похолодело внутри. Сердце не просто екнуло — оно ударило с такой силой, что перехватило дыхание. Кровь отхлынула от лица, и Люся судорожно ухватилась за спинку стула, чтобы не упасть. — Меньшиков? — ее голос прозвучал хрипло и неестественно. — Ты уверена? — Ну да! — Катя, не замечая ее состояния, продолжала собирать вещи. — Какой-то Олег Меньшиков из Иркутска. Все о нем говорят. Пойдем? Люся молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Мысли путались. Она боялась этой встречи, боялась его взгляда, полного презрения. Но непреодолимая сила, сильнее страха и гордости, тянула ее туда. Она должна была его увидеть. Хотя бы на сцене. Хотя бы издалека. Увидеть, каким он стал. Убедиться, что он жив, что он дышит, что он творит. Это было похоже на жажду умирающего в пустыне. В день спектакля она оделась скромно, почти неброско — темное платье, никаких ярких деталей. Она не стала пробиваться за кулисы, не стала пытаться встретиться с ним до начала выступления. Интуиция подсказывала ей — это собьет его. Выбьет из колеи. А она не имела права мешать его работе. Не после всего, что она уже натворила. Она купила билеты не в первый ряд, а в пятый — достаточно близко, чтобы разглядеть, но не настолько, чтобы быть навязчивой. Она сидела, сжимая в холодных пальцах билет, и ждала. Катя что-то весело болтала рядом, но Люся не слышала ни слова — всё ее существо было сосредоточено на еще закрытом темном занавесе. В зале погас свет. Повисла тревожная пауза. Занавес медленно пополз вверх. И вот он вышел. Не сразу, его персонаж появился лишь через десять минут после начала. Но когда он вышел, Люся, казалось, перестала дышать. Это действительно был он, но это был не тот Олег, которого она помнила. Исчезла юношеская угловатость, напускная небрежность. Перед ней был собранный, сконцентрированный мужчина с жестким, волевым лицом и пронзительным, почти физически ощутимым взглядом. Его герой был сложным, надломленным, и Олег играл его с такой внутренней, сдержанной мощью, что по залу прокатывалась волна почти осязаемого напряжения. Он не кричал, не рыдал. Он говорил тихо, но каждое его слово било точно в цель, достигая самых дальних рядов. Люся не отрывала от него глаз. Она забыла о том билете, что держала в руках, забыла о Кате, забыла обо всем на свете. Она видела не актера, а человека, в которого когда-то была влюблена. И в которого, как она с ужасом поняла, любила до сих пор. Все ее московские успехи, вся ее карьера померкли перед тем, что она видела на сцене. Это была настоящая величина. Талант, прошедший через боль и закалившийся в ней, как сталь. А в это время на сцене Олег, произнося свой монолог, привычно скользил взглядом по зрительному залу. В один момент его глаза, привыкшие к полумраку, выхватили из темноты знакомое лицо. Сначала он не поверил. Думал, показалось. Потом всмотрелся. Это была она. Люся сидела в партере, смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых читался невообразимый коктейль из боли, восхищения, страха и надежды. На мгновение его захлестнула волна горячего, слепого гнева. Что она здесь делает? Пришла посмотреть на поверженного врага? Убедиться, что «сибирский медведь» научился танцевать в столичной клетке? Однако его гнев тут же сменился чем-то другим — мужчина увидел не самодовольную актрису из того фойе, а ту самую Люську, испуганную, потерянную. В ее глазах он прочитал не ложь и не насмешку, а ту самую, настоящую, неподдельную боль, которую не скрыть никакой маской. Его сердце сжалось. Не от жалости, а от странного, щемящего понимания. Он не ожидал, что ее появление так на него подействует. Казалось, все чувства к ней давно похоронены под слоем льда и презрения. Но сейчас, увидев ее, он понял, что лед был не таким уж толстым и что в действительности он слишком быстро таял. Меньшиков не сбился, не запнулся. Наоборот, его игра приобрела новую, еще более страшную глубину. Вся его накопленная боль, тоска, злость и это внезапное, острое чувство от ее присутствия выплеснулись в роль. Его монолог прозвучал как исповедь, как крик души, обращенный не в зал, а прямо в ее глаза. Он делал свое дело — он играл. Но теперь он играл для нее. Чтобы она поняла, чтобы увидела, кем он стал. Без ее помощи, без ее участия, несмотря на ее предательство. Он играл на зло. И это был один из тех мгновений, когда все его действия были доведены до идеала.